— Ну что, может, уже хватит? Пойдём отдыхать по своим комнатам?
— А мы кофе ещё не пили. Мне, пожалста, с шартрезом, — вставая, едва выговорил студент. — Покину вас на минуту. Душно здесь.
Ардашев нетвёрдой походкой поплёлся в сторону выхода.
Тарасов поманил официанта.
— Два кофе с шартрезом и «приговор». Один на двоих. И быстро.
— Не извольте беспокоится.
Минут через десять Клим появился. Свежий воздух пошёл ему на пользу.
— А вы уже и кофе заказали? — спросил он, усаживаясь и доставая бумажник. — Надо бы расплатиться.
— Нет-нет! Я уже рассчитался.
— Так не пойдёт, — твёрдо сказал студент и положил на стол красненькую. — Возьмите.
— Ни в коем случае!
— Я настаиваю.
— Нет, нет и нет, — взмахнул руками штукмейстер.
— Вы хотите, чтобы мы опять поссорились? — ледяным голосом произнёс Ардашев, глядя на Тарасова немигающим взглядом.
— Ну хорошо. Уговорили, — вздохнул собеседник, и червонец исчез в его портмоне. — А вы, смотрю, держитесь молодцом. Столько выпить!
— Свежий донской ветер помог.
— А вы давно в Ростове? — прихлёбывая кофе, поинтересовался Тарасов и закурил.
— Нет. Третий день.
— Что вас сюда привело?
— Коммерция. Отец попросил товар получить и отправить.
— И что же? Удалось?
— Да.
— Собираетесь уезжать?
— Нет, к сожалению. Не могу теперь.
— Отчего же?
— Убили сослуживца отца. А я хочу отыскать убийцу.
— Но вы же не полицейский.
— Пообещал.
— Как же можно такое обещать? Да и зачем? Вы же не судебный следователь.
— Нет, не следователь, но я всегда нахожу убийц.
— В самом деле?
— Да. В позапрошлом году я раскрыл преступления в Лондоне, в прошлом — в Ставрополе. Теперь вот попробую в Ростове.
— В Лондоне? Я не ослышался?
— Нет.
— И как вас занесло же в такую даль?
— Университет послал в научную командировку.
— Но как у вас это получается?
— Трудно сказать, но, зная азы судебной медицины и разбираясь в логике человеческих поступков, поверьте, это можно сделать.
— Логика человеческих поступков — это как понимать?
— Если простые обыватели поступают сообразно своим желаниям или порокам, то преступник действует, исходя из одного стремления не попасться в руки правосудия, что в корне отличает его от основной людской массы. Этим он выделяется на фоне других, точно стоит под газовым фонарём. И я его вижу. Мне остаётся лишь собрать доказательства причастности его к убийству, краже или разбою. Поверьте, здесь всё не так уж сложно, как может показаться на первый взгляд.
— Вы не перестаёте меня удивлять, — выпустив облачко дыма, сказал фокусник. — Ещё десять минут вы едва держались на ногах, а сейчас рассуждаете как профессор на лекции.
— Улица и кофе взбодрили меня.
— Согласитесь, мы неплохо посидели.
— Безусловно. Но мне не стоило так много пить. Утром я буду проклинать себя за лишние рюмки.
— Нет худа без добра. Вроде бы ещё недавно мы были врагами, готовыми стреляться, а теперь вот — приятели, — улыбнулся Тарасов.
— Исключительно рад знакомству, Михаил Романович, — протянул руку студент.
— Взаимно, Клим Пантелеевич! — ответил на рукопожатие фокусник и потушил папиросу.
— Пора уходить.
— Вы правы. У вас какой нумер?
— Двадцать шестой, на втором этаже.
— А у меня сорок четвёртый, на третьем. Может, на прощание всё-таки по рюмке коньяку, а? Клим Пантелеевич?
— Нет-нет, благодарю, — покачал головой студент. — Боюсь, будет перебор.
— Ваша правда.
Покинув залу, Ардашев и Тарасов разошлись по своим комнатам.
Клим заставил себя принять ванну и почти сразу, едва дотронувшись до подушки, провалился в пуховую перину сна. Грезилась София. Она плыла по воздуху выше облаков. Солнечные лучи пронзали её насквозь, точно она была прозрачной, бестелесной, будто сотканной из тумана или шифона. Видение удалялось. Её силуэт становился всё меньше и меньше, пока наконец, превратившись в точку, не растворился в бесконечной синеве неба.
Глава 10
Игра на опережение
По странному совпадению жандармское управление Ростовского округа находилось через дом от того адреса, по которому жил погибший Верещагин, то есть на Казанской, 103. Кирпичное, оштукатуренное двухэтажное здание прямоугольной постройки, с пятью окнами первого этажа и пятью второго по фасаду, было выстроено в неоклассическом стиле. Оно выглядело просто и лаконично, как и подобает казённому учреждению, хотя владельцем дома был купец, сдававший его в аренду. Именно здесь проводилось расширенное совещание с участием приехавшего из столицы статского советника, чиновника по особым поручениям Департамента полиции Фёдора Васильевича Сераковского. Рядом с ним восседали начальник жандармского управления Ростовского округа подполковник Порфирий Миронович Апостолов и его подчинённый, ведавший жандармским отделением города Ростова и Нахичевани, — ротмистр Павел Константинович Артемьев. Начальник Донского жандармского управления полковник Глассон не присутствовал, да и в этом не было необходимости.
Кабинет начальника жандармского управления Ростовского округа мало чем отличался от других комнат этого ведомства. Всё тот же скрипучий, натёртый до блеска воском паркет, портрет государя императора над головой, стол, покрытый зелёным, точно бильярдным, сукном, и массивный прибор из розового мрамора с двумя чернильницами, подставкой под перья и стаканами под карандаши. Перпендикулярно к письменному столу был приставлен другой, для совещаний, с жёсткими стульями по бокам. В углу, как водится, сейф, чуть поодаль — книжный шкаф с папками. Он прикрывал собой тумбочку с полкой. На ней высились графин и стакан из тонкого стекла в подстаканнике. На месте подполковника сидел приехавший из столицы жандармский начальник, а за приставным столом — сам подполковник, вполне себе ещё бодрый сорокапятилетний офицер с густыми свисающими казачьими усами и тяжёлым, свинцовым взглядом исподлобья. Напротив него — ротмистр — молодой щеголеватый, перетянутый скрипучими ремнями офицер с идеально сидящей на нём формой. Подстриженный en brosse
[64], он фиксатуарил усы, имел умный и пытливый взгляд, был красив и прекрасно это осознавал. Чувствовалось, что жандармская стезя — его стихия.
В открытые, выходящие во двор окна влетал свежий ветер, колыхавший занавески, а на маятнике настенных часов играл солнечный зайчик. От офицеров исходил запах одеколона.
— Господа, прошли сутки после нашего вчерашнего совещания. Хотелось бы услышать ваши соображения по поиску чёрного брильянта и зейтунского эмиссара, наверняка уже прибывшего в ваш город. Вчера свои мысли на этот счёт я уже высказал, — изрёк статский советник. — У нас уже сложилась хорошая традиция — обращаться друг к другу по имени-отчеству. Давайте не будем её нарушать.
— Позволите? — осведомился ротмистр.
— Слушаем вас, Павел Константинович.
— Первым делом нам необходимо привлечь полицию, которая ведёт список въехавших в Ростов и Нахичевань лиц за последнюю неделю. Затем, мы выделим из них маловероятных, вероятных и особо подозреваемых лиц в членстве партии «Гнчак». Их градация будет осуществляться по получении определённых сведений в отношении каждого лица. Без околоточных надзирателей, взаимодействующих с дворниками, прислугой и извозчиками, нам не обойтись. Для них я составил памятку. — Ротмистр вынул из папки несколько листов машинописного текста и спросил: — Мне её зачитать или передать вам? Я отпечатал в трёх экземплярах.
— Лучше прочтите, — сказал столичный гость.
Офицер кивнул и принялся читать:
— В отношении каждого прибывшего в Ростов и Нахичевань лица околоточным надзирателям следует установить:
1) проживал ли прибывший в данном доме ранее и был ли известен домовой администрации;
2) какова цель его приезда, к кому он прибыл и соответствуют ли его поступки заявленной цели прибытия. Если выясняется, что целью приезда является раздел имущества, получение наследства, похороны или семейное торжество, то данный субъект удаляется из списка;
3) какова внешность и манера держаться прибывшего? Выглядит ли он интеллигентом, полуинтеллигентом, рабочим или студентом. Соответствует ли степень интеллигентности приезжего его внешнему виду? Если это студент, то необходимо выяснить его учебное заведение. Стоит так же обратить внимание на несоответствие костюма и поведения (неуклюжую ходьбу с тростью, дорогой костюм и дурные манеры);
4) не имеется ли несоответствия между кажущейся национальностью приезжего и данными его паспорта (например, наличие армянской внешности или акцента у приехавшего из центральных губерний)? Обращаю внимание на то, что разыскиваемое лицо может иметь паспорт с пропиской любой губернии;
5) особое внимание следует обратить на лиц, приехавших с небольшим количеством вещей;
6) необходимо выяснить, не спрашивал ли прибывший о способах прописки паспортов и полицейских строгостях, не заявлял ли просьбу не прописывать вовсе документа и т. п.;
7) следует проверить, сам ли приезжий снял данную комнату или сделал это через других лиц;
8) являются ли хозяева помещения политически благонадёжными лицами и не привлекались ли они раньше к какой-либо ответственности;
9) не был ли приезжий ранее с ними знаком;
10) не занимает ли постоялец помещение, не соответствующее его социальному положению (например, рабочий снимает дорогую комнату и, наоборот, лицо, по-видимому не стеснённое в средствах, останавливается в городских трущобах, живёт среди чернорабочих и т. п.);
11) не интересовался ли постоялец наличием чёрного хода;
12) не проявляет ли приезжий замкнутость, скрытность и не препятствует ли уборке комнаты;
13) не получает ли жилец корреспонденцию, в особенности из-за границы, или условную почту, то есть до востребования на какие-либо инициалы, и т. п.;
14) не приходят ли к жильцу неизвестные и не ведут ли при этом какой-либо конспиративный разговор, запираясь на ключ;
15) в случае обнаружения приезжего с просроченным паспортом либо без паспорта околоточный надзиратель обязан доставить третий явочный адресный листок, заполненный всеми необходимыми сведениями без положенного по инструкции расспроса прибывшего лица не участковому паспортисту полиции, а непосредственно в жандармское отделение города Ростова.
У меня всё, господа, — закончил ротмистр.
— Что ж, Павел Константинович, вы замечательно поработали, — похвалил офицера столичный гость. — Но я бы добавил ещё один пункт. Следует обратить внимание на лицо, снявшее комнату (или квартиру), но не проживающее в ней, а только давшее в прописку свой паспорт; при этом необходимо выяснить, для какой именно цели снята комната, какие вещи туда принесены и какие лица её посещают.
— Я выпустил этот момент из виду, — нервно покручивая ус, согласился ротмистр.
— И ещё один важный психологический аспект, который надобно довести до полиции, — раздумчиво вымолвил статский советник. — Следует объяснить стражам порядка, что околоточный надзиратель ни в коем случае не должен самолично задерживать приезжего и опрашивать. Его обязанность — сообщить о подозрительной личности непосредственно в жандармское отделение города Ростова.
— Я не стал об этом упоминать, потому что и в обычной ситуации околоточный обязан лишь информировать паспортиста своего участка.
— Но вы же знаете околоточных. Захочет иной выслужиться перед начальством и проявит инициативу, сорвав нам всю операцию.
— Не додумал, добавлю ещё один пункт.
— Из памятки никак не следует, что особое внимание нужно уделить армянам, потому что эмиссар от партии «Гнчак» не может быть русским, хотя они очень плотно сотрудничают с революционерами в России, — раздумчиво выговорил Апостолов.
— Зачем об этом писать? — пожал плечами статский советник. — Сложно поверить, что армяне пошлют русского на поиски чёрного бриллианта. Нет, это будет определённо армянин. Да и зачем делать упор на национальность? Пусть в памятке упоминаются все, а мы уж разберёмся потом с каждым по отдельности… Хорошо. Переходим ко второму вопросу: есть ли результаты по опросу родственников Налбандяна в отношении чёрного бриллианта?
— Мои офицеры беседовали с ними, но никто из его родных и сводных братьев и сестёр, из тех, кто ещё жив, никогда о камне не слыхал. Да и сам Микаэл, как известно, не очень-то стремился поддерживать с ними отношения. Он и родителей не часто проведывал, — доложил подполковник.
— Следующий вопрос о друзьях Налбандяна.
— Бывший городской голова Карапет Айрапетян, пославший Налбандяна в Калькутту, давно умер. Его жена тоже вскоре скончалась. Опрашивать дочь и сына нет смысла. Они в 1862 году были совсем детьми, — ответил Апостолов.
— А других родственников Айрапетяна опросили? Их довольно много в Нахичевани.
— Да, успели ещё вчера. Один из них припомнил, что после смерти бывшего городского головы его жена обмолвилась как-то, что за день до ареста Налбандян долго беседовал с её мужем. Потом гость ушёл, а Карапет, по словам супруги, был чем-то огорчён. Это всё, что удалось из них вытянуть, — вновь пояснил подполковник.
— Причина её расстройства могла быть и не связана с камнем, — рассудил Сераковский. — Он вздохнул и добавил: — Фактически нам приходится расследовать дело двадцативосьмилетней давности. Да, мы расставили сеть, но русло реки шире, и рыба может проплыть мимо.
Чиновник по особым поручениям поднялся и стал у окна. Офицеры повернулись к нему.
— Тут нужен другой, если хотите, авантюрный ход. Давайте порассуждаем. Ведь что получается? Мы пытаемся отыскать зейтунского посланца, так? Но алмаз-то не у него. Стало быть, кроме эмиссара «Гнчака» есть и тот, у кого хранится камень, верно? Значит, надобно, чтобы в Ростове и Нахичевани появился наш человек под видом зейтунского посланника.
— Сложно, — покачал головой Апостолов. — Тут все друг друга знают. И потом, он должен быть не просто армянин, а армянин, говорящий с зейтунским акцентом. Да и нет среди нашего штата ни одного армянина. Вы же знаете, только русские и только православные. Хотя…
— Что? — с надеждой вопросил петербуржец.
— Есть у меня один смышлёный малый из Армавира
[65], черкесский армянин. Авантюрист, любитель приключений и перевоплощений. Патриот, но за деньги готов хоть к чёрту на рога сесть. Ему и выдумывать ничего не нужно. Скажет, что судьба занесла его в Персию, допустим в Тавриз. Оттуда попал в Зейтун. Проникся идеями борьбы за независимость Армении. Вступил в «Гнчак». Жаль времени мало, чтобы хорошенько легенду отработать.
— Ничего-ничего. Пока доберётся, мы ему биографию распишем. Да и не к туркам же мы его посылаем! — улыбнулся Сераковский. — Вызывайте срочно. Отбейте телеграмму. Пусть садится на первый поезд и к нам. Встречаться с ним только на конспиративной квартире, как и положено.
— Неплохо бы ему какую-нибудь бумагу состряпать на армянском, вроде доверенности от этой партии, — предложил ротмистр.
Столичный начальник подсел к собеседникам. Потерев ладонями лоб, он помолчал немного, точно что-то вспоминая, а потом сказал:
— Есть у нас такая бумажка. Я свяжусь с Петербургом. Пусть пришлют скорой почтой партийный билет «Гнчак». Изъяли во время обысков в Эриванской губернии. Я его на наших курсах показывал офицерам. Но… — Он задумался на миг и заметил: — Тогда и вид ему придётся на эту же фамилию выправить. Найдутся у вас местные умельцы?
— В Нахичевани-то их полно. И даже есть те, кто под нашим контролем. Но вдруг у них заиграют национальные чувства? Поэтому лучше обратиться к человеку в Таганроге. Он русский. Бывший подделыватель векселей. Так надёжнее будет, — предложил подполковник. — Решим и эту задачу.
Ротмистр с сомнением покачал головой и выговорил неуверенно:
— Господа, что же получается? Вот явится наш человек в Ростов. Ладно, документы мы ему выправим. Поселится в какой-нибудь гостинице или снимет комнату. А дальше что? Каков план его действий? Ведь мы даже приблизительно не знаем, кому Налбандян мог передать камень, а товарищи- социалисты, как я понимаю, имеют на этот счёт несколько гипотез и потому представляют, в каких направлениях их порученец должен двигаться и с кем встречаться. Хотя и у них, насколько я разумею, нет полной уверенности, что хранитель камня им поверит и расстанется с алмазом. Если выражаться образно, то и они, и мы — в тёмной комнате. Только они знают, в какой стороне находится из неё выход, а мы — нет.
— У вас есть реальное предложение? — недовольно поведя бровями, осведомился статский советник.
— Мне кажется, следует очертить круг людей, с которыми армавирец должен познакомиться. Отсюда вытекают и места его посещений. На мой взгляд, это Коммерческий клуб Нахичевани, Армянское-на-Дону общество, возможно, духовенство, родственники Налбандяна и его друга Айрапетяна.
— Вот и прекрасно, Павел Константинович! Вам и карты в руки. Подготовьте условия для этих якобы случайных встреч. Набросайте оперативный план и завтра доложите.
— Слушаюсь.
— А на вас, Порфирий Миронович, лежит легенда этого армавирца.
— Будет исполнено.
— Кстати, надо бы придумать ему агентурное имя.
— А если Скиталец? — предложил ротмистр.
— Вполне себе нейтрально, — одобрил петербуржец.
— А он скиталец и есть, — улыбнулся подполковник.
— Что ж, давайте подытожим, — изрёк Сераковский. — Итак, у нас есть три варианта успешного развития событий. Первый: поняв, кто является посланцем Зейтуна, и проследив за ним, дождавшись передачи камня, мы арестовываем не только его, но и пособника, отдавшего алмаз. Бриллиант наш. Второй вариант сложнее, потому что сначала предстоит понять, у кого камень. Установив слежку за хранителем и дождавшись момента передачи «Чёрного Арагаца» зейтунскому посланнику, мы арестовываем обоих. И вновь адамант оказывается в наших руках. Третий вариант хотя и хуже предыдущих, но всё равно не плох: Скиталец, выдавая себя за члена партии «Гнчак», получает камень, но эмиссара социалистов в силу неизвестных пока обстоятельств нам взять не удаётся. Тогда под суд идёт только хранитель алмаза, согласившийся финансировать преступников. Других, благоприятных для нас гипотез я не вижу. Неудачные вариации озвучивать не буду — дурная примета.
— Попробуем сыграть на опережение, — изрёк Апостолов.
— Откровенно говоря, шансов на успех у нас немного, но сидеть сложа руки и ждать, пока восстание в Киликии, начатое благодаря алмазу, перекинется на наши губернии, мы не можем. Слишком далеко идущие планы у последователей Налбандяна. Ведь они не собираются ограничиться борьбой с османами в шести армянских вилайетах Турции, им всю Россию подавай. А у нас только начни бузу, потом её не остановишь.
— Сделаем всё возможное, — пообещал ротмистр.
— Вот и отлично, господа, — поднялся статский советник. — За работу!
Глава 11
Фарт
Он наполнил чайный стакан на треть дешёвой кишмишевской водкой и, развернув донскую селёдку, порезал её на куски прямо на канцелярских листах, напитавшихся селёдочного рассола, от чего чернильные строчки стали сливаться и превращаться в неразборчивые кляксы. Опрокинув в себя горячительный напиток, сидящий за столом человек с рыжими волосами и усами-щёткой наколол вилкой кусок рыбы и закусил. Глаза невольно побежали по бумаге, исписанной витиеватым, но чётким писарским почерком: «По настоящему акту… Карапет Айрапетян передаёт… чёрный бриллиант в пятьдесят девять каратов, именуемый «Чёрный Арагац». Сей камень допрежь был привезён Микаэлом Налбандяном из Калькутты (Индия) в качестве подарка армянскому народу от индийского купца армянского происхождения Арутюна Абгаряна. Сей брильянт будет храниться… Подпись: городской голова… и… июля месяца, одиннадцатого дня, 1862 года. Составил письмоводитель Л. С. Погосов». С трудом проглотив, застрявший в горле кусок селёдки, он поднялся и вышел из хаты. Пройдя по кривой улочке Собачьего хутора до рыбной лавки, человек вошёл внутрь и спросил у торговца:
— А скажи, любезный, откуда у тебя бумага, в которую ты мне только что рыбу завернул?
— Бумага? — поднял голову продавец. — Дык это архив Нахичевани с пятого года по семидесятый
[66]. В семидесятом годе ввели городское положение, а магистрат упразднили. Вот городской управа и выставил архив бывшего магистрата на торги по два рубля сорок копеек за пуд. Малость и мне досталось. Таперича и переживать не буду во что продукты заворачивать.
— И как же дума такое разрешила?
— Ага, дозволила. Балакают, продали пятьдесят пудов. Городская касса обогатилась аж на сто с лишним рублёв. А чё, правильно. Негоже бумажкам зазря лежать и мышей кормить. По-хозяйски поступили.
— Так это же история города. Как же можно её было продавать?
— Да кому она нужна, гистория эта! Так хоть полезность какая-никакая имеется.
— Да, барыш огромный! — усмехнулся он, покидая лавку.
Вернувшись обратно в хату, покупатель переложил селёдку на тарелку, а бумагу расстелил перед собой. Он выпил ещё полстакана водки, вновь закусил солёной рыбой и, закурив папиросу, принялся размышлять: «Пятьдесят девять каратов! С ума сойти! Это же целое состояние! Причём хватит на жизнь ещё и потомкам… Но надо спокойно во всём разобраться. Что мы имеем? Некий Налбандян привёз из Индии алмаз и что? Отдал его городскому голове? Получается так. Наверное, тоже какой-то акт составляли… Это уже не столь важно. Вопрос, конечно, возникает: а этот Налбандян, часом, не рехнулся? Зачем он вернулся сюда с камнем? С такими деньжищами он мог бы жить припеваючи в любой стране мира… Интересно, как ему удалось протащить такую ценность через таможню? Пошлина должна была быть сумасшедшая! Чует моё сердце, что здесь пахнет контрабандой… Хорошо. Допустим, привёз он этот «Чёрный Агарац» — тьфу ты! — «Арагац» в Ростов или Нахичевань. Молодец! Камень сохранил, жандармов на границе вокруг пальца обвёл — так спрячь его и ищи спокойно достойного покупателя. Для чего переться к городскому голове? К этому Айрапетяну? А если уж и приплёлся, зачем камень отдавать? Похоже, Налбадян точно был умопомешанный. С ним всё понятно. А городской голова? Они что, оба из лечебницы для душевнобольных сбежали? Ну взял ты камушек, от дурака он тебе достался, так и радуйся! Зачем его кому-то передавать, да ещё и по акту? Раз есть акт, значит, бумага была составлена как минимум в двух экземплярах. Стало быть, не умыкнёшь по-тихому, потому что у кого-то есть и второй такой же лист. Так вот, передал этот Айрапетян кому-то бриллиант, а тот, второй, обязался хранить его в определённом месте. Знать бы в каком! Жаль строчки поплыли, и непонятно, у кого камешек. А вот интересно, кто текст составлял? Письмоводитель Л. С. Погосов? …Сдаётся мне, что судьба подбрасывает мне сюрпризы один за другим… Случайность или фарт? Неплохо бы разузнать про все эти события почти тридцатилетней давности. А что, если бриллиант так и лежит спокойненько в укромном местечке? Интересно, жив ли Айрапетян? И письмоводитель. Да, это ниточка. Канцелярская крыса наверняка наведёт на хранителя камня, если, конечно, нож к горлу приставить. А с алмазом я буду чертовски богат. И документы новые выправлю, и уеду из этого проклятого места навсегда. Главное — прятаться больше не надо будет. Только вот торопиться не пристало. Прежде следует ещё раз всё хорошенько обмозговать, а уж потом действовать. Могло быть и так, конечно, что бриллиант давно продали. Да как об этом узнаешь? Об этом в газетах не напишут. А если нет? Если о камне благополучно забыли? Этим делом стоит заняться. Выйдет, что из него или нет, — неведомо. Во всяком случае, я ничего не теряю, а уж если повезёт, то впереди меня ожидает не жизнь, а вечная Пасха да Масленица… А то ведь я совсем расстроился из-за ничего не стоящего бронзового клада. Нет, он бесспорно представляет интерес, но только для полоумных учёных. Обидно. А вдвойне обидно, что и золотые греческие монеты таковыми не оказались».
Глава 12
Три встречи
I
Дневной свет едва пробивался сквозь небольшое оконце монашеской кельи. Два человека сидели на стульях с высокими спинками, за простым деревянным столом напротив друг друга. Первый, расположившийся у серой каменной стены, облачённый в чёрный шерстяной плащ и остроконечный клобук, слушал собеседника морщась, точно пил полынный отвар. Дождавшись, когда его визави наконец замолчал, он сказал:
— Я не знаю, кто вы такой. Вы можете выдавать себя за кого угодно. И почему я должен вам верить?
— Если хотите, святой отец, я могу показать вам паспорт?
— Не мешало бы.
— Вот, пожалуйста, смотрите. Тут всё чёрным по белому, как я вам и рекомендовался.
— Давайте вернёмся к первому вашему предложению, с которого начался наш разговор. Вы утверждаете, что представляете интересы зейтунских армян, готовых выступить против турок, так?
— Совершенно верно.
— Что вы можете предъявить, кроме ваших слов?
— Партийный билет.
— От какой партии?
— Я вхожу в социалистическую партию «Гнчак», которая руководит борьбой зейтунцев.
— Допустим.
— Вот, пожалуйста, святой отец, возьмите. В ваших руках сейчас моя жизнь. Если эта бумага попадёт к жандармам, то меня отправят этапом на Нерчинскую каторгу. Неужели вам этого мало?
— Что ж, тогда не будем рисковать. Забирайте свой билет. Он мне не нужен.
— Вы и после этого во мне сомневаетесь?
— Хороший художник за полчаса нарисует десяток подобных.
— Право же, так и ассигнации подделывают, но разве это даёт основание для недоверия лично мне?
— Вас я вижу впервые.
— Верните то, что вам не принадлежит.
— Я не пойму о чём вы?
— О чёрном бриллианте в пятьдесят девять каратов, который Микаэл Налбандян привёз в Нахичевань из Калькутты в 1862 году, но через несколько дней после этого был арестован.
— Послушайте, вы обратились ко мне с просьбой выслушать вас. Я согласился. Вы тут же заявили, что являетесь членом социалистической партии «Гнчак» и выражаете интересы зейтунских армян. Я вам отвечаю: я не знаю никакой партии «Гнчак», как мне неизвестны и другие подобные, запрещённые законами Российской империи политические организации. А теперь вы, будучи явно неудовлетворённым тем, что я не поддаюсь на ваши провокации, решили озвучить ещё какую-то тему, связанную с бывшим сидельцем Алексеевского равелина Петропавловской крепости и упоминанием какого-то бриллианта? Тогда у меня к вам встречный вопрос: если вы утверждаете, что господин Налбандян привёз сюда названную вами ценность, то он, очевидно, пересёк границу?
— Конечно.
— И вероятно, прошёл таможенный досмотр?
— Естественно, отец Адам.
— Стало быть, тот бриллиант был осмотрен жандармскими офицерами?
— Сомневаюсь. Он не показал его властям.
— Тогда, ко всему прочему, Налбандян ещё и контрабандист?
— Если подходить строго по букве закона — вы правы, но он нарушил закон не для собственной наживы, а ради обретения свободы армянского народа.
— Давайте обойдёмся без эмоциональных оценок. Итак, вы считаете, что я являюсь его сообщником? И у меня находится незаконная драгоценность? Значит, я преступник?
— Нет, святой отец, я надеюсь, что вы наш единомышленник.
— А знаете, сколько мне было лет в 1862 году?
— Полагаю, двадцать с небольшим.
— И я был простым монахом, а не настоятелем монастыря.
— Я прекрасно это понимаю. Но алмаз, по всем вероятиям, был передан вам прежним настоятелем перед самой его смертью.
— Вам так кажется?
— Да.
— Надо же, какая гипотеза! Да мало ли что творится в вашем больном воображении? Разве должен я из-за этого выслушивать сии бредни вот уже полчаса?
— Простите, что я отнимаю ваше время, но это вопрос обретения свободы армянского народа, находящегося под гнётом Османской империи.
— Не стоит прикрываться высокими материями человеку с довольно мутной биографией и непонятными, вызывающими сомнение документами. Вы показали мне паспорт, а потом и билет члена запрещённой организации. И что я должен делать после этого? Благословить вас на государственные преступления? А не опасаетесь ли вы, что после вашего ухода я заявлю на вас жандармам? И вас отыщут через несколько часов, а может, и быстрее. Кстати, вы где остановились? В гостинице? На квартире? Адресок не оставите?
— Шутить изволите, ваше высокопреподобие?
— Отнюдь.
— Честь имею кланяться. Жаль, что вы мне не поверили. Но я вас уверяю, наша встреча не последняя.
Человек поднялся и вышел из комнаты, тихо затворив за собой дверь, словно боясь ещё больше рассердить недовольного архимандрита.
II
В трактире на Графской улице Бессовестной слободки, расположенной на правом берегу реки Темерник, за три квартала до межи станицы Гниловской, было шумно. Играла гармошка, да слышался хриплый, полупьяный голос певца, развлекавшего небогатый местный люд Тобольской-тюремной:
Я в Петербурге уродился
И воспитался у родных,
А воровать я научился
Там у приятелей своих.
В Сибирь жестокую далёко
Судом я в ссылку осуждён,
Где монумент за покоренье
В честь Ермака сооружён.
Придёт цирюльник с острой бритвой,
Обреет правый мой висок,
И буду вид иметь ужасный
От головы до самых ног.
Пройдёт весна, настанет лето.
В садах цветочки расцветут,
А мне, несчастному, за это
Железом ноги закуют.
Но там, в Сибири, в час полночный
Свяжусь я вновь с чужим добром
И, одинокий и несчастный,
Пойду урманами[67] тайком.
Дойду до русской я границы,
Урядник спросит: «Чей такой?»
Я назову себя бродягой,
Не помня родины своей!
В воздухе стоял смешанный запах варёной баранины, чеснока, керосина, чадившего в лампах, и табака. Посетители сидели за грубыми столами на табуретах. В клубах папиросного и махорочного дыма силуэты казались размытыми, как за грязным стеклом, но половые безошибочно принимали и доставляли заказы, мастерски лавируя между посетителями с подносами, заставленными снедью и графинами.
— Где он? Показывай, — велел человек с рыжими усами-щётками в старом картузе мальчишке, стоявшему рядом с ним.
— Вон у стены. В углу. Один сидит… Дядь, пятиалтынный
[68] гони, ты же обещал.
— Я тебя сейчас так нагоню, шантрапа ростовская, что мало не покажется! Гривенника за глаза хватит, — изрёк он и сунул мальчишке в руку десять копеек. — Убирайся, пока уши не натрепал!
— Чтоб ты сдох, куркуль рыжий! — у самого выхода крикнул чумазый пострелёнок и дал дёру.
Не обращая внимания на мальчишку, незнакомец уселся рядом со стариком с седыми усами, сросшимися с реденькой бородкой, на которого только что указал малец, и спросил:
— Левон Саркисович Погосов, верно?
— Ну я. Что надо? — доливая в рюмку последние остатки водки, совсем недружелюбно ответил тот.
— Поговорить хочу.
— А чего зазря губами шлёпать? Возьмите, так сказать, выпить чего-нибудь да закусить. Вот тогда и побалакаем.
— И то верно. Я и сам проголодался, — вымолвил собеседник и поманил полового.
— Чего изволите? — осведомился худой, как штырь, трактирный лакей с вымученной улыбкой на желтушном лице.
— Полштофа казёнки, колечко колбаски кровяной, капустки квашеной и два куска пирога с рыбой.
— Вот это по-царски! — обрадовался старик. — Давай знакомиться, мил-человек.
— Маркин я, Прохор. Учитель истории.
— О! Я историю уважаю!
Половой уже принёс поднос с закусками на тарелках, графин и водку.
— Ну-с, за знакомство! — подняв рюмку, провозгласил Маркин.
Когда рюмки опустели, новый знакомец вновь предложил выпить, и предложение было с радостью принято.
Заедая капустой, старик осведомился:
— И всё же не пойму, зачем я вам понадобился, сударь вы мой. Что с меня толку? Я ведь, так сказать, давно в отставке. Выше титулярного
[69] не прыгнул. Пенсион кой-какой, конечно, получаю, но не он же вас интересует, правда? Раньше, когда я в Нахичеванском магистрате служил, люди ко мне обращались, и я им всегда помогал. Бывало, завалится чьё-нибудь прошение за шкаф, а я его отыщу да на подпись городскому голове лично подам. Да поясню ещё, что бумага эта мною проверена и подписывать её можно, так сказать, не глядя. Понятное дело, человек в долгу не оставался. И хоть жалованье у меня было не ахти какое, но я на жизнь не роптал и о хлебе насущном не задумывался, — облизав масленые губы, проговорил отставной чиновник и продолжил: — А теперь вот остался один, как старый, отбившийся от стаи волк, бредущий по степи, чтобы умереть в одиночестве. Дети разъехались, а супружница померла. Одна радость — в трактире посидеть, гармошку послушать да на праздную публику поглазеть. Я с некоторых пор удовольствие стал получать от созерцания прохожих. Сяду на завалинку и смотрю на молодёжь. А народ бежит, расталкивая локтями друг дружку, спешит… Думаешь, ну что же вы, милостивые государи и государыни, суетитесь? Куда торопитесь? На Божий суд? Так вас и так архангелы призовут, когда ваше время придёт. И не околоточный надзиратель поведёт вашу душу к Господу, а всадник на белом коне… Наливайте!
— За здравие!
— За ваше здоровье!
Крякнув от удовольствия, старик разгладил усы и спросил:
— Так что вам, так сказать, надобно от меня, господин учитель? Вы спрашивайте, пока я ещё языком шевелю. А то ведь, как налакаюсь, околесицу начну нести, царя-батюшку поносить и жену покойницу оплакивать. Я страсть как люблю плакать, когда напьюсь. Слёзы грехи мои отмывают и душу лечат. Сплю потом хорошо до самого рассвета, как в детстве. А утром, когда поясница донимает, радуюсь, что живой, раз кости ломят.
— Занятная бумаженция мне в руки попалась за 1862 год. Вы ведь тогда же уже служили письмоводителем в Нахичеванской управе?
— В шестьдесят втором-то? Тогда ещё магистрат был, а не управа. — Погосов поднял в потолок глаза и, почесав небритую щеку, сказал: — Да, в тот год я уже письмоводителем
[70] стал. А до этого служил простым, так сказать, писарем. Должности не было и чина. А что?
— Акт передачи чёрного бриллианта вы составляли?
— Чего-чего? Какого ещё бриллианта? — подозрительно косясь на собеседника, спросил дед и закашлялся.
— Того самого, который Налбандян из Индии привёз.
— Не помню я, мил-человек. Столько уж времени прошло! А Налбандян в России, так сказать, под запретом. В прошлом году один умник распечатал его фотографии в «Фотоателье Тихомирова», так потом фотограф объяснительные в полиции писал, что не знал, чью карточку размножил. Заказчик уверял, что хочет получить обычную carte-de-visite
[71] своего дяди.
— А что ж тогда его в монастыре Сурб-Хач похоронили?
— Так потому и похоронили, что алмаз церкви отдал, — выпалил титулярный советник и в страхе прикрыл ладонью рот.
Учитель, будто не услышав ответа, с непроницаемым лицом разлил водку, и оба молча выпили.
— А что вы так расстроились, Левон Саркисович?
Отставной чиновник, виновато шмыгнув носом, пояснил:
— Проболтался. Дырявая башка. А ведь клятву давал городскому голове.
— Какую клятву? О чём?
Погосов воззрился на Маркина и спросил:
— А вам это зачем? Что вы всё выведываете?
— Да так, роман хочу написать про Налбандяна. Скажите, это одиннадцатого июля было?
— Что?
— Передача брильянта.
— Откуда вам известно это число?
— Недавно Нахичеванская управа продала свой архив за несколько десятков лет. Вот мне селёдку в этот самый акт передачи и завернули. Не верите? Могу показать. От бумаги до сих пор рыбой несёт. — Маркин вынул лист и положил на стол. — Видите?
Погосов выудил очки и, надев их, подтвердил:
— Да, тот самый акт. У кого же ума-разума хватило распродать архив? Тогда, выходит, что я и не виноват. Тут всё чёрным по белому написано. Ага… Только непонятно, кому брильянт передали. Вода чернила размыла… Ах вот оно что! — убирая очки, протянул он громко. — Именно это вы и хотите у меня выпытать, да?.. Теперь я всё понял. Вы за этим камушком охотитесь? Потому и меня отыскали. В адресное бюро, так сказать, обратились: «Не скажете, где проживает Л. С. Погосов?» Адресок получили. А соседский мальчишка вам и показал, где я. Да? Что же вы молчите? Отвечайте! — повелел старик.
— Что же это вы раскричались, Левон Саркисович? Люди на нас внимание обращают. Не гоже так себя вести. Предлагаю по рюмочке для успокоения нервной системы. — Учитель вновь разлил водку. — За ваше драгоценнейшее!
Погосов молча опрокинул в себя алкоголь, закурил папиросу и вымолвил:
— То, что вы собираетесь написать книгу о Налбандяне, — враньё. Я понял это сразу. Кто же издаст книжку о политическом преступнике? Нескладно вышло. Брильянт — единственное, что вас интересует. Я прав?
— Нет.
— Да бросьте изворачиваться! Противно же, право… Вот скажите, в какой гимназии вы, так сказать, преподаёте историю, а? Как зовут директора? Молчите? Оно и понятно. Да и не какой вы не Маркин! Выдумали, поди. Видел я вас на рынке, где лакейская биржа. И картуз на вас тогда был с отломанным козырьком. Я прав?
— Нет. Перепутали с кем-то. Значит, вы, как я понимаю, ничем мне больше не поможете? И кому тогда передали «Чёрный Арагац» не скажете?
— Я вот сейчас, мил-человек, окликну официанта и велю позвать городового, который дежурит насупротив. Пусть он для начала проверит твой вид и установит личность. Уж больно скользкий ты, как полоз.
— Что ж, желаю приятно провести вечер! Водку оставляю. Пейте на здоровье. Честь имею кланяться, — изрёк учитель и торопливо зашагал к выходу.
— Постой! — крикнул ему вслед старик. — А за стол кто будет платить? Куда же ты?
Недавний знакомец исчез, но перед Погосовым вырос половой.
— Не угодно ли за столик рассчитаться? — спросил он.
— Деваться некуда. Прохиндей, который всё заказывал, сбежал.
— С вас два рубля за первый заказ и два пятьдесят за второй. Итого — четыре пятьдесят.
— Что ж, расплачусь, — достав портмоне, выговорил старик и положил на блюдце деньги. — Слава Богу, пенсион ещё остался.
Он допил казёнку, закусил остатками рыбного пирога, выкурил папиросу и, шатаясь, побрёл на выход.
На улице ещё было слышно, как из полуоткрытых дверей трактира доносилась грустная песня тобольских каторжан: