– Чего? С ума сошёл? Одну девчонку отправил, а вдруг опять…
Тут Зверев уже заорал по-настоящему:
– Не отправлял я её! Она сама так решила! Вчера приехала из Печор, весь вечер отчёт писала, вместо того чтобы в двух словах всё рассказать, а теперь отправилась к свидетельнице. Живёт она, видишь ли, рядом с её домом. Замутузил ты, Стёпа, тут всех. Не оперативники, а писцы да книгочеи! Привыкли только бумаги строчить, а дело при этом стоит. Отстань от меня, толку больше будет.
Не спрашивая разрешения, Зверев вышел, хлопнув дверью.
Вернувшись в кабинет, он встретил там Славина и Костина. Они рассматривали стоявшую в рамочке фотографию.
– Здравия желаю, Павел Васильевич! – задорно выкрикнул Веня, когда Зверев ворвался в кабинет.
– И тебе не хворать, – буркнул Зверев.
– Прибыли мы без происшествий.
– Сам вижу, что прибыли, говори, что нарыли!
– Так Настя должна была отчёт написать…
– И этот туда же. Видел я ваш отчёт, читаю вот, – Зверев уселся, посмотрел на опустевший стол Шувалова и спросил: – А этот куда делся?
– Виктор Матвеевич сказал, что у него жена заболела. Скорую вызвали, так он домой поехал. Извинился и сказал, что к концу дня постарается вернуться, – сказал Славин.
– Пусть не торопится, а то у меня от его кислой рожи, по-моему, уже изжога началась.
– Мне, кстати, тоже нужно уехать, – заявил Славин. – По работе! Это насчёт нашего Ромашко…
– Сдался тебе этот Ромашко! Говорил же, что он не имеет отношения к Фишеру!
– Корнев приказал все версии проверять, а тут новые факты вскрылись. Могу детально доложить…
– Не интересует меня твой Ромашко, – огрызнулся Зверев. – Проваливай. Толку от вас никакого. Скажи только, ты не знаешь, кто эту фотографию принёс?
– Не я, может, Веня?
– Я тоже не приносил! – сказал Костин. – Это наверняка Настя поставила, говорят, она здесь чуть ли не до ночи писала.
– А почему вас это так интересует, Павел Васильевич? – спросил Славин. – Позвольте полюбопытствовать.
– Потому что я должен быть уверен, что в этот кабинет никто из посторонних не ходит! Вот почему! Хватит уже на мою шею убитых свидетелей! Ты почему Настю одну к свидетельнице отпустил?
– Так она же вроде бы…
– Живёт близко, – съязвил Зверев. – А тебе лень свою задницу от стула отрывать. Может, зря я тебя из дежурки забрал? Назад ещё не просишься?
– Зря вы так, Павел Васильевич, – обиженно пробубнил Веня. – Просто Настя сама так решила, а она же у нас старшая, а я кто? Стажёр…
– Так вот иди, стажёр, и охраняй Настю, и свидетельницу охраняй! Отвечаешь мне за неё головой. Думаю, с этим ты справишься, моряк, герой-черноморец? Как ты там говорил? Полосатый десант?
– Говорил!.. Разрешите идти, товарищ начальник?
– Вали!
– А куда ехать-то?
– Вот те раз! Он не знает, куда ехать. Это же твоя информация! Вы ж эту свидетельницу нашли, а ты теперь у меня её адрес спрашиваешь? – Зверев схватил листок, переписал данные себе в блокнот и сунул бумажку Вене.
– «Алевтина Тихоновна Артюхова, Полтавская, 21»! – вслух прочёл Веня. – Уже бегу.
– Езжай уже, и чтобы ни один волосок…
Веня вышел за дверь вслед за Славиным, и Зверев остался в одиночестве. «Опять со всеми разлаялся, ну и чёрт с ними!» – Зверев стукнул по столу кулаком и погрузился в чтение.
Едва осилив ещё одну страницу, он начал клевать носом, не успев дочитать буквально несколько строк. Надо же было всё это написать!
Телефонный звонок заставил его вздрогнуть. Зверев взял трубку и прохрипел:
– Алло!
– Павел Васильевич? Вы? Что у вас с голосом? Не узнала, богатым будете!
Услышав Настин голос, Зверев тряхнул головой, взъерошил волосы. У него словно гора свалилась с плеч. После ухода Костина прошло не меньше получаса, значит, Веня уже должен быть на Полтавской.
– Настя! Куда ты подевалась? Что ещё за самодеятельность? Почему одна пошла к свидетельнице? Хоть бы Веню взяла, я вообще-то волнуюсь!
– Да что вы говорите? Кстати, Павел Васильевич, мы с вами, кажется, договорились, что фамильярное общение оставим для внеслужебного времени, а на работе будем соблюдать официальный тон!
– Настя, перестань. Чувствую возбуждение, неужели что-то выяснила?
Даже через телефонную трубку было видно, как девушка возбуждена.
– Нашла! Нашла! Ты читал мой отчёт?
– Не до конца. Узнал много интересного о печорских бандитах и вырубился прямо за столом.
– Бессонная ночь? – в голосе Насти мелькнула тревога.
– Так и есть! Всю ночь не мог уснуть. Пожалел, что вас вдвоём отпустил. Веня хоть и бравый морячок, но опыта у него пока ещё маловато. Веня сказал, что местный начальник не хотел вам помогать.
– Так и есть.
– Но помог, потому что ты помогла им за пару часов раскрыть какое-то убийство? Ты молодец! Но вот в одиночку на допросы больше не ходи.
– Подумаешь! Что тут такого?
– Ты, кстати, откуда звонишь?
– Из квартиры Алевтины Тихоновны с Полтавской, она просто прелесть. Такая бойкая и симпатичная тётечка. Угостила меня замечательным чаем, а теперь намывает посуду.
– Я там к тебе Веньку отправил, он уже должен быть где-то рядом. Прошу, будь осторожна.
– Как же вы за своих свидетелей волнуетесь, товарищ капитан!
– В первую очередь я волнуюсь о тебе!
В трубке послышалось довольное урчание, Зверев начал злиться.
– Угомонитесь, Павел Васильевич. Ничего со мной не случится. Слушайте же, что я узнала. Это просто бомба! – Настя говорила быстро, через трубку было слышно, как кто-то гремит посудой. – Когда я стала расспрашивать Алевтину Тихоновну про Кресты, она сразу стала говорить про Фишера! Его там знали многие, и поэтому первое, что я сделала, – это показала свидетельнице фото Ромашко.
– И ты туда же! Мы же уже, кажется, выяснили, что Ромашко не Фишер.
– Всё так и есть, но попытаться-то стоило? Тем более в итоге узнала такое…
– Рассказывай же…
– Когда я доставала из своей папки фото Ромашко, у меня на стол выпала ещё одна фотография, та самая, с праздника. Помните, когда Боренька Штыря нас сфотографировал?
– Помню! Говори же, не томи.
– Увидев это фото, Алевтина Тихоновна поведала следующее. Оказывается, у Фишера была Тень.
– Что ещё за тень? – Зверев насторожился и уселся поудобнее.
Глава вторая,
в которой мы расскажем о том, что довелось пережить Алевтине Артюховой в годы войны
д. Ротово, Печорский район, июль 1941 г.
– Ой, мамоньки! Едут!
Услышав доносившиеся со двора крики, она бросилась к окну.
Поначалу всё стихло, и Алевтина вышла на крыльцо. Тут она уже отчётливо услышала глухое урчание моторов – колона шла с эстонской стороны. С соседней улицы послышался яростный лай. Раздались выстрелы, лай тут же прекратился. Мимо хаты Алевтины пробежала запыхавшаяся соседка Лидка Храмова.
– Алька, с ума сошла? Прячься, глупая! – Лидка остановилась, оперлась на поленницу отдышаться. – Они Бушуя с Найдой подстрелили.
– Насмерть? – ойкнула Алевтина.
– Бушуй им прямо под колёса мотоцикла выбежал, чуть руку водителю не прокусил, так тот, что сзади сидел, тут же очередь выпустил, потом вторую. Бушую прямо в голову пуля попала, а Найда ещё скулила, когда этот ирод проклятущий третий раз пальнул. Я как поняла, что деется, так за сараем укрылась. А как стрельба началась, так уж рванула, что было мочи, чуть сердце не выскочило, как я бежала. Иди и ты, Алевтина, ступай в хату и не высовывайся. Может, если не тревожить их, оно и обойдётся, вот только чует моё сердце, что скоро и до нас очередь дойдёт.
Бушуй и Найда, две здоровенные лайки из одного помёта, принадлежали местному охотнику Яшке Солодовникову. Обе собаки, хоть и были натасканы на крупного зверя, были, в сущности, довольно безобидными, хотя облаять могли любого. Именно они, Бушуй и Найда, стали первыми, кто пал от руки оккупантов в тот страшный день.
Когда по деревне пошли слухи, что немцы скоро зайдут в Ротово, Яшка Солодовников привёл Лидке Храмовой своих псов. Он попросил приглядеть за собаками, а сам, забрав двустволку, ушёл в сторону Лавровского леса вместе с председателем сельсовета Григорием Ильичом Скобелиным и ещё несколькими ротовскими мужиками.
Они вместе с немногими отбившимися от своих частей бойцами сколотили небольшой отряд и партизанили в здешних лесах почти до самой весны. В конце мая отряд попал в засаду, Яшка и Скобелин попали в плен и были повешены прямо напротив здания сельсовета.
Но всё это Алевтина узнала уже после войны. Сейчас же она наблюдала, как в Ротово входят немцы.
Предположения Лидки сбылись. Спустя примерно полчаса голова колонны остановилась возле дома председателя. Из грузовиков высыпали солдаты в мышиной форме и в касках. Они рассыпались по деревне, точно горох, стали выгонять людей из домов и сгонять их к дому председателя.
Всех собрали в общую кучу, и начался отбор.
Сначала в сторонку отвели всех детей моложе пятнадцати лет. Глашка Солдатова, которая не хотела отпускать от себя пятилетнего сына Мишку, попробовала возразить. Когда солдат схватил мальчика за руку и попытался вырвать у матери, та набросилась на него с кулаками. Немец побагровел и ударил женщину прикладом. Удар пришёлся точно в висок. Глашка рухнула и затряслась, возле её головы тут же образовалась красная лужица. Вскоре женщина застыла уже навсегда. Мишку потащили к остальным детям, он весь трясся и не мог произнести ни звука. После случившегося немцам уже не перечили.
Вслед за детьми в сторону отвели стариков.
Остальных, и женщин, и мужчин, стали подводить к высокому офицеру по одному. Немец осматривал пленных, что-то говорил по-немецки своему помощнику, тощему ефрейтору, тот спрашивал на ломаном русском:
– Тфой группа крофи?
Васька Фролов, немного понимающий по-немецки, шепнул Алевтине на ухо:
– Кровь им нужна для переливания. Раненых у них много, вот они и отбирают тех, кто покрепче.
Алевтина, как и большинство других жителей Ротово, не имела понятия о номере своей группы крови. Когда женщину подвели к высокому офицеру, тот ухватил её за подбородок, попросил знаками открыть рот, посмотрел зубы и одобрительно кивнул. Всего отобрали двадцать три человека и, построив в колонну, погнали в сторону Желябино, где располагалась железнодорожная станция. Там их загнали в вагоны-теплушки, и поезд двинулся в сторону Пскова.
Они ехали почти сутки. Каждые полчаса поезд останавливался и подолгу стоял. Где-то вдали раздавался грохот, то и дело рвались снаряды, над головой, гудя, точно гигантский пчелиный рой, летели самолёты с крестами на крыльях и фюзеляже.
Красная армия отступала, немцы вот-вот должны были занять Псков.
Когда они прибыли на место, их выгнали на перрон и повезли в поле. Там за передовой и находился полевой госпиталь, в который их везли.
Забор крови был поставлен на поток. У каждого откачивали не меньше литра за раз, после чего сгоняли под наспех сооруженный навес. Кормили их один раз в день похлёбкой, сваренной из картофельных очисток, брюквы и рыбьих голов. От одного только запаха этого варева многих тошнило. Тех, кто отказывался есть, били и кормили силой.
Алевтине с её четвёртой группой повезло. Не особо распространенная кровь четвёртой группы требовалась редко. Тех же, у кого была первая группа, водили в приёмник гораздо чаще. Бывало, что у пленных брали кровь два, а то и три раза в день. Многие после недели такой донорской деятельности не могли самостоятельно выйти из накопителя. Кто-то умирал сам, кого-то уводили в овраг и расстреливали.
Поначалу раненых было не много, но потом их стало всё больше и больше. Стали привозить тяжёлых, многие из них умирали прямо на операционных столах. Немцы, которые поначалу воспринимали эту войну как увеселительную прогулку, на своей шкуре почувствовали, что русских так просто не возьмёшь.
Алевтина понимала, что её жизнь висит на волоске, но решила бороться до конца. Она ела всё, что давали, тогда ещё даже не представляя, что эта баланда станет на долгое время её привычной едой. Всякий раз, когда носатая медсестра-немка вгоняла ей в вену иглу и откачивала кровь, выйдя из приёмника, Алевтина шла в свою палатку под навес и тут же ложилась. Она лежала долго (это не запрещалось) и старалась двигаться как можно меньше, чтобы хоть как-то восстановиться. Она съедала всё, что им давали, не торопясь, тщательно прожёвывая и без того жидкую пищу. Она продержалась дольше других. Когда немцы заняли Псков, появилось много пленных, способных стать поставщиками крови. Госпиталь переехал, а Алевтину вместе с немногими выжившими снова отправили на станцию. Там Алевтину и её товарищей по несчастью уже ждали другие узники. Именно тут она и услышала новое вроде бы обычное слово, ставшее для неё кошмаром.
Кресты…
* * *
На этот раз они приехали довольно быстро. Прижавшись к стене вагона, чтобы хоть как-то отвлечься и не потерять сознание, она пела про себя, всё время тёрла до красноты истыканные иглами руки. Голова кружилась, её то и дело подташнивало.
Когда поезд остановился и дал протяжный гудок, солдат в серых кителях и касках сменили люди в чёрной униформе с зелёными воротниками и обшлагами рукавов – вновь прибывших принял под охрану эстонский батальон охраны. Эти, в отличие от надменных, но в большинстве своём улыбчивых немцев, скорее походили на мраморные статуи. Крепкие, рослые, голубоглазые – получив приказ, они тут же принялись за дело. Заключённых били ногами и тыкали в спины прикладами – началась выгрузка живого груза.
Из теплушек вышли не все. В каждом вагоне после высадки остались умирающие и те, кто был ещё жив, но уже не мог двигаться самостоятельно. Конвоиры в чёрном запрыгивали в вагоны и добивали умирающих штыками. Мертвецов цепляли крючьями и сваливали на подводы и увозили к лесу. Глядя на это зрелище, многие узники сгибались пополам, захлёбываясь от рвотных масс. Таким доставалось больше, чем прочим, их тыкали штыками, били прикладами по головам.
До лагеря они шли пешком по разбитой гусеницами танков дороге, прошли не меньше десяти километров. По дороге ещё с полсотни узников нашли свою смерть. Потом показался лагерь, конвоиры стали подгонять пленников, солнце к этому времени уже начало опускаться. Наконец-то они вошли в огромные ворота. В этот момент полил дождь, Алевтина от упавшей на её тело прохлады ощутила подъём.
Сдаваться не нужно! Нужно бороться! Нужно жить!
Охрана активизировалась. Протяжная эстонская речь смешалась с грубой и резкой немецкой. Собаки захлёбывались от лая. Началась сортировка пленных. Старых, измождённых и ослабленных ставили к стене барака; тех, кто всё ещё мог передвигаться, бегом отводили в другую сторону. После этого их наконец-то загнали в помещения.
Впервые оказавшись в лагерном бараке, Алевтина ещё острее почувствовала страшную вонь. Отхожие места были переполнены. Так называемые «шайзерай» – заключённые, ответственные за чистку нужников, не успевали выполнять свои обязанности. В каждом бараке вплотную друг к другу стояли трёхъярусные нары, сделанные из неоструганных досок. Стены были не оштукатурены, от земляного пола разило гнилью.
В бараке, куда угодила Алевтина, жили не меньше пятисот человек. Ей досталось место на третьем ярусе. Слева от Алевтины устроилась костлявая девица с посеревшим лицом и перекошенным ртом. Эта, когда Алевтина улеглась на доски, тут же молча отвернулась, зато соседка справа оказалась куда более общительной.
– Адкуль такая (Откуда такая)? – спросила женщина. – Кали што, мяне Алесяй кличуць (Если что, меня Алесей зовут).
Так же, как все здешние, она была худой и с чёрными кругами под глазами. На вид той было под все пятьдесят, хотя Алевтина понимала, что ей гораздо меньше.
– Аля… Алевтина! Я из Ротова сама. Не слыхали?
– Не, не чула (Не слыхала), – ответила женщина. – Ци не мясцовая я, з Вицебска (Не здешняя я, с Витебска). Ты на Людку нашу не глядзи (Ты на Людку нашу не смотри), – указав на отвернувшуюся соседку, сказала Алеся. – Яна у нас пад бамбёжки тыдзень таму трапила – кантужаны (Она у нас под бомбёжку неделю назад попала – контуженная). Ни бельмеса не чуе (Ни бельмеса не слышит).
Алевтина повернулась и почувствовала сильный зуд в волосах. Она почесала голову.
– Тётенька, а помывки тут бывают?
– Якая ж я табе цётачка? Мне сорак адзин нядаўна споўнилася. Хиба не на шмат я цябе и старэй (Какая ж я тебе тётенька? Мне сорок один недавно исполнилось. Не на много я тебя и старше). А пра лазню нават не мары. Душавых таксама тут няма, так што вошы для нас справа звычайная (А о бане даже не мечтай. Душевых тоже здесь нет, так что вши для нас дело обычное).
– А как же тогда?..
– Дожджык пойдзе, калі наглядчыца дазволіць, то да двое-трое на вуліцу выбягаем. Скідваеш з сябе ўсё і мыешся пад дожджыкам. Бруд і попел – замест мыла
(Дождик пойдёт, если надзирательница разрешит, то до двое-трое на улицу выбегаем. Скидываешь с себя всё и моешься под дождиком. Грязь и зола – вместо мыла).
Откинувшись назад, Алевтина застонала, сглотнула непрошеную слезу и закусила губы.
– Добра, хопиць балбатаць. Спаць пара – уздымы тут ранния (Ладно, хватит трепаться. Спать пора – подъёмы здесь ранние).
* * *
Утром двери бараков распахнулись, и две женщины, одетые в относительно приличные одежды, начали громко кричать, торопя остальных. Две местные надзирательницы – капо
[34] не жалели голоса. У обоих были зелёные повязки на рукавах, каждая имела при себе длинную, не меньше метра, резиновую палку. Одна из женщин-узниц, сильно прихрамывающая, замешкалась и тут же получила удар палкой по спине. Ещё одну капо ударила ногой по щиколотке, та закусила губу, сдержав крик боли. Алевтина и обе её соседки бегом бросились к выходу. Когда Алевтина вырвалась вперёд, Алеся удержала её за руку.
– Тых, хто дрэнна перасоўваецца (Тех, кто плохо передвигается), – сказала она, – утылизуюць! Але и спяшацца, асаблива не раю. Кали зразумеюць, што ты здаровая и моцная, то адправяць у лабараторыю доктара Зиверса (утилизируют! Но и спешить особо не советую. Если поймут, что ты здоровая и крепкая, то отправят в лабораторию доктора Зиверса)!
– Доктора Зиверса? Кто это? – поинтересовалась Алевтина.
– Доктар Зиверс начальник зондеркоманды СС 11-д. Ён займаецца тым, што праводзиць досведы на людзях. Зараз ён адчуваюць нейкую новую вакцыну, и яму вельми спатрэбяцца такия дужыя экспанаты як ты! (Доктор Зиверс начальник зондеркоманды СС 11-д. Он занимается тем, что проводит опыты на людях. Сейчас он испытывает какую-то новую вакцину, и ему очень пригодятся такие крепкие экспонаты, как ты)! – беззлобно процедила Алеся.
Их построили по секторам по обеим сторонам плаца, и надзирательницы принялись пересчитывать узников. После этого началась перекличка. Потом все застыли, потому что на площадке появились два немецких офицера в сопровождении нескольких охранников в форме полицаев.
Оберштурмбаннфюрер СС Пауль Зиверс оказался довольно щуплым мужчиной средних лет. Он носил круглые очки и ходил, опираясь на трость. Второй офицер был гораздо моложе и в отличие от своего спутника определённо отличался отменным здоровьем и физической силой.
– А это кто? – спросила Алевтина.
Алеся поёжилась и процедила с дрожью:
– Гэта Дзитрых Фишэр! Трымайся ад яго далей и старайся не трапляцца на вочы, таму што гэта жудасны чалавек (Это Дитрих Фишер! Держись от него подальше и старайся не попадаться на глаза, потому что это ужасный человек).
Так Алевтина Артюхова впервые увидела человека, получившего в дальнейшем прозвище Крестовский душегуб.
* * *
– Мужчинам обычно приходилось работать на улице, – продолжила Настя свой рассказ. – Они разбирали завалы, строили здания и трудились на песчаном карьере. Женщин же обычно отправляли на производство. Алевтина Тихоновна попала на фабрику, где занимались пошивкой сапог для нужд Рейха. Со временем её новая знакомая Алеся, которая работала на пищеблоке, замолвила перед кем-то словечко, и перетащила Алевтину Тихоновну к себе. Все узники Крестов умирали от голода, а Алевтина Тихоновна сумела выжить и дождалась того момента, когда наши войска взяли Псков и освободили всех выживших.
Настя говорила с задором, очевидно наслаждаясь тем, как ей удаётся держать интригу. Устав от такого обилия информации, Зверев, который уже начал немного злиться из-за того, что Настя устроила весь этот спектакль, остановил рассказчицу вопросом:
– А что стало с той женщиной – Алесей? Она выжила?
– Нет! С ней случилось то, чего она больше всего боялась! Её забрали в лабораторию доктора Зиверта, а оттуда никто уже никогда не возвращался живым. Так вот, по словам Алевтины Тихоновны, именно Тень посоветовал Фишеру направить её подругу в лабораторию для опытов.
– Наконец-то! – Зверев зарычал. – Может, хотя бы теперь ты мне расскажешь, кто же такая эта твоя Тень?
– Не такая, а такой! – уточнила Настя. – Этот человек был правой рукой и помощником Фишера. Он появился спустя полгода после того, как Алевтина Тихоновна угодила в Кресты. Кто он такой и откуда, точно никто не знал. Говорили, что он тоже был узником и был приговорён к умерщвлению в газовой камере, но как-то сумел избежать смерти. Он носил чистую одежду, питался вместе с конвоирами и мог в любое время свободно передвигаться по лагерю. Это был русский, настоящего имени которого никто не знал. Крестовского душегуба в лагере знали все, а вот его помощник не любил привлекать к себе внимания. Он передвигался совершенно бесшумно и обычно стоял где-нибудь в сторонке, будто бы отсиживался в тени. Поэтому в Крестах его и стали называть Тенью! Алевтина Тихоновна сказала, что этот человек жил неподалёку от пищеблока, и, пожалуй, она одна из всех сейчас сможет опознать этого человека, потому что остальные не выжили.
– И ты хочешь сказать, что на той фотографии с праздника был этот самый человек? Тень?
– Совершенно верно! – отчеканила Настя. – Она так и сказала: «Это он – Тень, можете даже не сомневаться!»…
– Всё ясно! Может, хотя бы сейчас ты мне скажешь, на кого же указала твоя новая знакомая?
Настя рассмеялась:
– А ты разве сам ещё не догадался?.. – В этот момент в трубке послышались посторонние звуки. – Кто-то стучится в дверь! Наверное, это Веня, я попрошу, чтобы Алевтина Тихоновна его впустила!
Зверев услышал, как девушка бросила трубку на стол.
– Подожди!!! Постой… – воскликнул Зверев, но Настя его уже не слышала.
«Веня! Это ведь ты?» – Зверев сжал трубку так, что пальцы его побелели. Какое-то время было тихо, потом послышались голоса.
После этого раздался женский крик.
Что-то грохнуло, словно упало что-то тяжёлое. Послышался звон разбитой посуды, Зверев закричал в трубку:
– Настя, да возьми же трубку!!!
Ответом ему была тишина. Зверев почувствовал дрожь, и спустя пару мгновений кто-то все же поднял трубку. Зверев услышал слегка учащённое дыхание.
– Настя? – Зверев застонал от отчаяния. – Веня?.. Вениамин, твою ж мать!!! Это ты?
– Mein Name ist nicht Venya, du Idiot! Beruhige dich und suche dein Mädchen nicht mehr, weil sie gestorben ist
[35], – на чистом немецком ответил голос, после чего в трубке раздались короткие гудки.
* * *
– Павел Васильевич! – в отчаянии выкрикивал Костин. – Да не вру я вам, ей-богу! Я здесь, на Полтавской. Только что разговаривал с тутошней хозяйкой. Зовут её Галина Петровна Зотова, с мужем этой Зотовой разговаривал, она никакую Алевтину Тихоновну Артюхову не знают. Они оба молодые, лет по тридцать, и сынишка у них семи лет, Игорьком зовут. И Насти здесь тоже нет! Нет и не было! И телефона у них тоже нет, поэтому я как убедился, что не туда попал, так сразу бросился телефонную будку искать. Еле нашёл. Что теперь делать-то?
Зверев застонал, несколько раз стукнул трубкой по столу и тут его осенило.
– Где листок с адресом, который я тебе дал?
– Тут у меня! – ответил Веня.
– Посмотри на него внимательно! Ничего странного не видишь?
– Не вижу.
– На цифры смотри! Почерк, цвет чернил… Ну…
– По подчеркам я не спец! А вот чернила… Вроде единица немного светлее!
– Всё, возвращайся в Управление и жди моего звонка, – сухо процедил Зверев и повесил трубку.
Когда спустя тридцать минут дежурный автомобиль Управления со скрипом остановился возле дома номер два по улице Полтавской, там уже собралась толпа. Возле самой калитки дома номер два стояла карета скорой помощи, а санитары выносили из дома накрытое простынёй тело. Зверев подбежал, оттолкнул кого-то и сорвал простыню с лица убитой женщины.
– Подвиньтесь! Милиция! – крикнул он с надрывом.
На носилках лежала женщина лет сорока пяти, довольно крепкая на вид. Лицо жертвы уже начало синеть, на нём застыла гримаса не столько страха, сколько удивления.
– Девушка! Здесь должна была быть девушка, – в отчаянии воскликнул Зверев.
– Это Алевтина, хозяйка дома! – пояснила одна из стоявших неподалёку женщин. – А девчонку уже увезли! Такая молодая, и на тебе, сердечко подвело. Что за напасть? Всё понимаю, но чтобы сразу у двоих вот так…
Зверев уже не слышал рассуждения соседки Алевтины Артюховой. Он сел на лавку, согнулся и, стиснув голову руками, негромко застонал.
Глава третья,
в которой Зверев высказывает свои соображения по поводу главных подозреваемых
Проводить Настю в последний путь пришло едва ли не всё Управление. Моросил дождь, все прятались под зонтами, венки приходилось придерживать, чтобы их не унесло ветром. С последним словом выступили Корнев и Игнатов, начальник криминалистического отдела. Выступал Боря Штыря от лица коллег. Все хвалили Настю, называли настоящим мастером своего дела. Юля Кравченко и Эмилия Эдуардовна вытирали платочками слёзы.
Во время похорон Зверев держался обособленно. Стоял чуть в стороне и за всё время ни разу не закурил. Он смотрел то на Шувалова, то на Славина, прокручивал в голове последние слова Насти, услышанные им по телефону. Когда Костин подошёл к Звереву и попытался что-то сказать, то тут же услышал довольно грубое: «отстань!» и отошёл в сторону.
На поминки Зверев тоже не пошёл.
Когда оркестр заиграл похоронный марш, Зверев отвернулся и пошёл меж могил в сторону ворот. Он не прихватил с собой зонт, и промок насквозь, пока шёл на трамвайную остановку.
Всю дорогу он был сдержан, но придя домой, дал себе волю.
Утерев ладонью повлажневшие глаза, Зверев поставил перед собой бутылку «Столичной». Пил он не закусывая, много курил и то и дело тёр виски. Время от времени он вскакивал, метался из стороны в сторону, выкрикивал ругательства и бил себя кулаком по лбу. Он думал о том, что случилось в доме Алевтины Артюховой. Вписанная в адрес цифра, Веня, явившийся совершенно не туда, куда было нужно, и голос убийцы в телефонной трубке. Картина преступления вырисовывалась сама собой. Когда Зверев достал из шифоньера вторую бутылку, в дверь постучали.
– Вообще-то я тебя не ждал! – увидев на пороге Корнева, Зверев поморщился.
– А напрасно! Я кроме прочего ещё и твой друг, а не только начальник. Я бы сразу с тобой ушёл, но это было бы неправильно, – Корнев вошёл на кухню, увидел пустую бутылку под столом и спросил: – Есть чем закусить?
– Там хлеб, сало, немного картошки и что-то ещё, не стесняйся, – Зверев уселся за стол и прикурил очередную папиросу.
– Надымил-то как. У тебя соседи, наверное, уже в противогазах сидят, – подполковник принёс в тарелке еду, налил себе в стакан, на два пальца плеснул Звереву. – Ну, давай ещё раз помянем!
Они выпили, Корнев нарезал сало.
– Я вижу, смерть Насти совсем тебя выбила из строя, – продолжил разговор Корнев.
– Я во всём виноват, – Зверев поёжился. – Не уберёг девчонку.
– Не девчонка она! Взрослая женщина и опытный сотрудник! На кой ляд она без твоего ведома на рожон полезла? Ты же в группе старший! Только ты можешь решать: что, когда и о чём нужно спрашивать…
– Стёпка, прекрати! – Зверев заскрежетал зубами.
– Да, дружище! Я думал, что у тебя с Потаповой контры, а ты…
Глаза у Зверева сверкнули, он сжал кулаки.
– Стёпка, закрой рот, а то я не посмотрю, что ты мой друг!
– Я ещё и твой начальник, между прочим.
– А вот это уж точно меня бы не остановило!
– Знаю. Давай тему сменим, вижу, что к Насте у тебя не просто жалость. Понимаю – хорошая девушка. Была!
Зверев процедил:
– Обещал же тему сменить, так меняй!
– Я тебе ещё не рассказывал, меня утром вызывали в Главк. Целую комиссию собрали. Выслушал я много, ничего не скажешь, – Корнев плеснул себе ещё полстакана и махнул залпом. – Требуют объяснения, что да как. Были такие, кто предлагал меня от должности пока отстранить, а то как же, двух сотрудников за месяц потерял, плюс Комельков с Боголеповым прямо в Управлении преставились. Они там тоже не дураки, смекнули что да как, что не просто так все от разрыва сердца умирают. Пришлось мне всё рассказать…
– Всё рассказать, – встрепенулся Зверев, – про Фишера?
– И про Фишера, и про икону!
– Ну и дурак ты, Стёпка!
– Ну знаешь! – Корнев насупился, но тут же в отчаянии махнул рукой.
– Ты хоть понимаешь, что теперь будет? Начальник всё доложит в госбезопасность, те возьмут дело в свои руки…
– У них и без наших Фишеров дел полно. Они сейчас только о «лесных братьях» и думают, а до прочего им и дела нет. У них свои начальники, те тоже на них давят.
– За Фишера они ухватятся, вот увидишь. Раз уж решили сами его ловить, нужно было до конца идти.
– Какое тут до конца. У нас с тобой гора трупов, а толку шиш! Будь что будет! Я ведь на тебя так надеялся… – Корнев только махнул рукой. – Не справился ты с задачей, Паша, а раз так, – Корнев налил себе полстакана и выпил, – то пусть теперь МГБ Фишера ловит. Уж лучше они его найдут, чем никто.
Зверев сжал кулаки:
– А если не найдут? Эх, Стёпа! МГБ! Они ведь такого нагородить могут. А что, если Фишер затаится, или назад рванёт? А ведь я был уже так близок к разгадке…
– Что? – Корнев насторожился. – Близок к разгадке?
Зверев потёр подбородок и процедил:
– Наливай!
Когда Зверев пересказал начальнику обо всём, что произошло в день убийства Насти, и передал слово в слово свой последний диалог с ней, вторая бутылка уже подходила к концу.
– И что из этого следует? – подполковник скептически покачал головой.
Зверев подошёл к серванту и выложил на стол групповую фотографию с праздника.
– Вот! Один из этих человек – Тень! Мы искали одного убийцу, а их двое. По словам Алевтины Артюховой, один из заключённых как-то сумел втереться в доверие к Фишеру. Не побоюсь предположить, что он привязался к этому человеку…
– С трудом в такое верится! – хмыкнул Корнев.
– Напрасно! Фишер садист, а такие, как он, как правило, очень одиноки. Думаешь, зачем он таскал к себе смертников, кормил их и ублажал, прежде чем убить?
– Думаешь, он делал это от скуки?
– Именно! Ты хотел бы общаться с таким как Фишер?
– Разумеется, нет!
– Вот и другие не хотели! Поэтому Фишер, пользуясь своим положением, покупал человеческое общение, кормя и ублажая обречённых на смерть узников!
– Откармливал их, как жертвенного агнца перед закланием?
– Обычно да, но не в этом случае! Этот заключённый чем-то заинтересовал Фишера, очаровал или что-то в этом роде. Более того, я просто уверен, что они стали чуть ли не друзьями.
– Друзья? У Фишера? Ты шутишь?
– Не шучу! Они сблизились так, что Фишер совершил невообразимое, он открыл своему «приятелю» тайну своего смертельного удара!
Корнев оживился:
– Это уже интересно! С чего ты это взял?
– Я думаю, что наше предположение о том, что Фишер работает в Управлении, мягко говоря, ошибочное! В нашем здании появляется Тень. Именно он и убил Лёньку Кольщика и конвойного. Он же отравил и нашего антиквара!
– Подожди! Ведь Кольщик перед смертью сказал…
– Он не сказал, что узнал Фишера! Он сказал, что узнал убийцу! Очевидно, Алевтина Артюхова всё-таки была не единственной, кто знал Тень в лицо. Лёнька узнал Тень, и тот с ним разобрался.
Корнев поднялся и стал ходить по комнате.
– Хорошо! – сказал Корнев. – Тогда кто же убил Настю и свидетельницу?
– Их убил Фишер! Когда Тень узнал про то, что Настя пошла к Артюховой, он запаниковал. Он позвонил Фишеру и сообщил ему адрес Артюховой. Чтобы выиграть время, на адресе, написанном Настей, Тень приписал единицу. Костин, которого я отправил к Насте, вместо того чтобы придти на Полтавскую, два, явился в двадцать первый дом.
– А ты понимаешь, что твой Костин теперь у нас основной подозреваемый? – строго спросил Корнев. – Он ведь есть на фото. А что? Он поехал на Полтавскую, убил Настю и свидетельницу, потом сам дописал цифру в адресе, чтобы снять с себя подозрение.
– Давай не будем спешить с выводами. Смотри, – Зверев достал карандаш и стал тыкать им в фото. – На снимке одиннадцать человек. Настя сказала: «Он был очень близок с Фишером, ходил за ним как собачонка…». «Он» – не «она»! Это означает, что Тень – мужчина. Исключаем всех женщин, – Зверев безжалостно зачеркнул Настю, архивариуса Эмилию Эдуардовну, Софочку и Юлю Кравченко. – Теперь убираем нас с тобой. Кто остаётся?
Корнев взял в руку фото и принялся его разглядывать.
– Остаётся Славин, Шувалов, Карен Робертович, Голобородько и твой Костин! – воскликнул подполковник.
– Правильно! А теперь давай подумаем: кто из этих пяти имел возможность дописать цифру на листке?
Зверев достал ещё одну бутылку.
– Тот, кто его тебе дал! – сказал Корнев и махнул ещё полстакана.
– Правильно! Листок с адресом мне передал Гриня, – Зверев обвёл лицо Голобородько кружком. – Получив от Грини листок с адресом, я не заглянул в него, поэтому мы не знаем, когда было сделано исправление. После того как я пришёл к себе в кабинет, я положил листок на стол. Когда ты вызвал меня к себе, в кабинете остался Витя Шувалов. Он вполне мог сделать исправление, – Зверев обвёл лицо Шувалова кружком.
– А тебе не кажется, что ты просто сводишь с ним счёты? Я ведь знаю про ваши отношения.
– Не говори ерунды! – вспылил Зверев. – Я просто стараюсь быть объективным. Продолжаем: когда я вернулся, в кабинете уже были Костин и Славин. Любой из них мог дописать цифру, – Зверев обвёл обоих кружками. – Позже я узнал, что начмед к нам тоже заходил, а значит, и он мог дописать цифру.
– И что? Никого из пяти нельзя исключить?
– Никого. В том-то и вся загвоздка, – подвёл итог Зверев.
– И что ты собираешься предпринять? – спросил Корнев.
– У меня есть одна задумка…
– Прекрати! Ты уже пьян! – прорычал Корнев, он видел, что язык у его приятеля уже начал заплетаться. – Ложись в кровать, Пашка! По-моему, ты уже слегка подустал.
– Подустал, – промямлил Зверев.
Он подошёл к кровати, рухнул на неё и тут же уснул.
* * *
Его разбудил телефонный звонок. Поднявшись с кровати, Зверев с трудом расправил затёкшую спину, огляделся. В висках стучало, он с трудом открыл глаза. Такого, как вчера вечером, он не позволял себе давно. В комнате был идеальный порядок, Зверев усмехнулся. Перед тем как уйти, Корнев вымыл посуду и только потом ушёл, захлопнув дверь на защёлку. Телефон не умолкал. Зверев мысленно поблагодарил начальника за такую заботу о его скромной персоне и только потом поднял трубку.
– Зверев! Кто говорит?
– Павел Васильевич, дежурный по Управлению говорит! Доброе утро, а точнее добрый день, – Зверев узнал голос Голобородько. – Вы ещё дома? Тут такое дело…
– Где ж мне ещё быть, если ты мне домой звонишь? – Зверев поглядел на часы, они показывали половину одиннадцатого. – Ого… Я же на восемь заводил! Похоже, я его выключил. О, чёрт, как же голова болит!
– Павел Васильевич, не время теперь болеть! Вам срочно нужно на работу, вас ожидают, – настойчиво повторил Голобородько. – Капитан из МГБ! Он по поводу смерти Потаповой, ну и прочее…
– Час от часу не легче! Началось! Понял тебя! Скоро буду, – Зверев повесил трубку.
Он зашёл в ванну, включил воду, но тут телефон снова зазвонил. Зверев выругался, отбросил полотенце в сторону и, схватив трубку, рявкнул:
– Гриня, твою мать, сказал же, что выезжаю!
– У тебя на всё про всё минут двадцать, не больше! – Зверев узнал голос Корнева. – Я за тобой машину прислал, не заставляй меня ждать!
– Тебя или чекиста?
– Мы оба тебя ждём! – пояснил Корнев тактично.
Очевидно, подполковник звонил из своего кабинета, и тот, о ком они говорили, был рядом.
– Ну и подождёте! Небось, не впервой.
Корнев хмыкнул и продолжал, явно сдерживая себя:
– Прибыл капитан из государственной безопасности! Он уже побеседовал с некоторыми нашими сотрудниками, теперь он хочет опросить тебя. Поспеши, Павел Васильевич, пожалуйста.
Последнюю фразу подполковник сказал с нажимом, после чего повесил трубку. Зверев хмыкнул и снова отправился в ванную. Когда спустя сорок минут Зверев вошёл в здание Управления, у порога его встретил всё тот же Голобородько.
– А вот и ты, Паша! Ну наконец-то. Корнев у себя, капитан тоже, – вполголоса пояснил майор. – Опрашивает всех из вашей группы: Славина, Шувалова, ждёт тебя…
– А тебя вызывал?
Голобородько опешил:
– Так я же к вашему расследованию дела не имею.
«Зато ты есть на групповом фото», – мысленно произнёс Зверев, внимательно изучая реакцию Грини. Тот поёжился, сдвинул фуражку на затылок.
– Имеешь ты дело к расследованию или не имеешь, это не важно. Ты же дежурил, когда Настю Потапову убили!
– Так я же к тому времени уже сменился!
«Знает он про то, что адрес исправлен или нет? Нервничает, оно и не мудрено, но вот отчего нервничает, пока не ясно».
– Ты особо не расслабляйся. Уверен, что и тебя допрашивать станут, – добавил Зверев уже вслух. – Теперь они с нас со всех не слезут.
Зверев прошёл было мимо, но Голобородько увязался за ним:
– А что там за дело? Значит, всё это из-за Насти? Да? Мы же тут в дежурной части не в курсе, чем вы там последнее время занимались. А это неправильно! От нас же доклада требуют, а мы ни сном ни духом. Я уже и начальника своего спрашивал, так он тоже не в курсе дел. Разве ж это правильно?
– Узнаете всё, когда время придёт! – довольно грубо ответил Зверев. – Займись своими делами, майор, а в мою кухню свой нос не суй! Целее будет!