Ребят,


я бы хотел еще какое-то время об этом не рассказывать, но из-за приближающихся конвентов и, конечно, из-за необходимости известить издателей мне кажется неправильным скрывать новости. У меня обнаружили очень редкую форму болезни Альцгеймера с ранним началом, которая и стояла за фантомным «инсультом» в этом году.

Мы здесь относимся к этому философски и, наверное, с легким оптимизмом. Пока что продолжается работа над «Народом» и набросками «Незримых академиков». Если ничего не изменится, я ожидаю, что выполню все текущие и, насколько это возможно, будущие обещания, но еще обсужу это отдельно с разными организаторами. Если честно, я бы хотел, чтобы люди сохраняли спокойствие, потому что, по-моему, меня хватит еще как минимум на несколько книг.


Когда я закончил печатать, Терри перечитал текст.

– Поставь смайлик, чтобы они поняли, что мы смертельно серьезны, – сказал он.

И я поставил.

…потому что, по-моему, меня хватит еще минимум на несколько книг: O)


Терри не вел соцсетей. «Твиттеру» еще и двух лет не исполнилось, он не обрел нынешней популярности, и Терри не притрагивался к сайтам, которые издевательски называл «Мое Лицо» и «Твоя Труба»⁷. Но недавно он завел привычку постить новости на сайте Сандры Кидби, посвященном мерчу по Плоскому миру, и именно там во вторник 11 декабря мы выложили «Ситуёвину».

Реакция нас ошеломила. Уже спустя несколько минут хлынули сотни, а вскоре и тысячи сообщений, выражающих сочувствие и поддержку, а затем сайт и вовсе рухнул. Пришлось перенести его на отдельный сервер, пока Терри кричал через кабинет, не очень-то помогая: «Купи еще скорости!»

Итак, новость стала публичной. Но правда заключалась в том, что мы сами еще толком не понимали, как на нее реагировать. Мы буквально сидели в кабинете и гуглили «Альцгеймер» и «ЗКА». Вот так примитивно – играли в доктора Гугла, надеясь, что если долго искать, то найдется кто-нибудь, кто скажет, будто люди с Альцгеймером доживают здоровыми и счастливыми до 110 лет. Так вышло, что наши первые поиски привели к Джереми Хьюзу, директору Общества Альцгеймера. Но Джереми не успел ответить нам в сроки, поставленные терпением Терри⁸. Зато Ребекка Вуд из Фонда исследований болезни Альцгеймера взяла трубку сразу, и поэтому именно Фонд исследований болезни Альцгеймера, а не Общество Альцгеймера получил намеренно публичный и сенсационный взнос Терри в 1 миллион долларов, объявленный на ежегодной конференции фонда в Бристоле в марте 2008 года⁹.

И это «Исследования Альцгеймера» направили Терри к профессору Рою Джонсу из Центра RICE – благотворительного фонда в Бате. Рой много работал с пациентами с деменцией и основал одну из первых в Британии клиник, специализирующихся на расстройствах памяти, и он согласился принять Терри как пациента. На первой встрече в апреле 2008 года Рой задавал вопросы и проводил тесты, чтобы определить, насколько прогрессировала болезнь. Один его вопрос был о том, как Терри справляется в супермаркете. Мы с Терри переглянулись. Неожиданно! Прямо как вопрос «Сколько стоит пинта молока?», призванный подловить оторвавшихся от жизни знаменитостей.

Тогда вступил я:

– Пожалуй, супермаркеты уже очень-очень давно не играют большой роли в жизни Терри…

Но хоть мы и обошли этот момент, тесты все же добрались до сути. В ответ на просьбу назвать как можно больше слов в конкретных категориях – животные, страны – Терри с удовольствием тараторил так быстро и бегло, что врач, доктор Клаудия Метцлер-Бэддели, не успевала записывать. Но когда его попросили повторить простые карандашные рисунки – два пересекающихся пятиугольника, спираль с тремя петлями, примитивный домик – и расставить цифры на циферблате, он забуксовал. Рой привел мне аналогию с разбитым зеркалом: если я хочу понять, как Терри теперь начинает видеть мир, то должен представить, будто смотрю в разбитое зеркало, причем в одних его осколках отражение перевернуто, в других оно яркое и цветное, в третьих – черно-белое, а в каких-то его и вовсе нет. Для больного попытка разобраться, что он видит, – это попытка понять, в какой осколок смотреть.

Рой выписал «Арицепт». Он не мог остановить ЗКА, но мог смягчить и даже замедлить течение болезни. Но Терри пришлось платить за лекарство 120 фунтов в месяц. Оказывается, он не мог получать его по страховке Национального здравоохранения, потому что был еще слишком «молод» для Альцгеймера. Этот пример бюрократической гениальности доводил Терри до белого каления. «Проще купить крэк у грязного барыги за автовокзалом, чем мне – получить “Арицепт”», – бушевал он.

Особым искусством было находить в этой ситуации поводы для гордости. «Ваш мозг ухудшится до стандартных уровней только через несколько лет», – сказал ему один специалист. Терри понравилась формулировка. Доставила такое же удовольствие, как то, что у него «роллс-ройсовская версия» болезни – «золотой стандарт Альцгеймера», как он выражался. Профессор Джонс подобных высказываний не одобрял, но Терри было не остановить – не мог же он упустить такую возможность. Он ездил в RICE каждые полгода в течение шести лет и, как ни странно, начал ценить эти поездки в Бат. Они придавали чувство структуры, чувство – хоть и мимолетное – контроля. Сперва его осматривал Рой Джонс со своей командой, а потом он гулял по городу и заходил в «Топпинг энд Кампани» – возможно, его любимый книжный в мире: с дубовыми полами, высоченными самодельными шкафами и книгами в фирменных пластиковых обложках.

Предложения помочь сыпались на нас не только из мира официальной медицины. Многие советовали диеты, гомеопатию и зелья из куркумы с апельсиновым соком. Очень многие предложения, пусть по большей части анекдотичные, явно делались из доброты и лучших побуждений. Но частенько встречались и просьбы о деньгах – под предлогом того, что Терри может войти в историю, вложившись в дальнейшие исследования и поспособствовав изобретению лекарства от болезни. Из-за всего этого в первые несколько месяцев нам иногда казалось, что мы тонем в волшебных бальзамах. Однажды по почте пришла таблетка. Огромная – размером с кубик «Лего». В приложенном к ней письме говорилось, если коротко, «СЪЕШЬ МЕНЯ», но еще объяснялось, что, пройдя через пищевод, она переставит его ионы, значительно улучшит состояние и не повлияет на остальной организм. А, и 25 тысяч фунтов не помешают… Наше строгое правило не есть присланную еду тут же распространилось и на таблетки размером с «Лего».

Но кое-что Терри пробовал. А вы бы не попробовали, если бы верили, что это поможет? Услышав этот совет от очень многих людей, он записался к стоматологу, чтобы удалить и заменить все свои амальгамные пломбы. А однажды в воскресной газете мы наткнулись на статью о британском враче, разрабатывавшем шлем, который якобы обстреливал голову лучами света с особой длиной волны, оказывая благотворный эффект на мозг больных деменцией. Несмотря на весь скепсис, мы с Терри пришли в восторг. Во‐первых, Терри нравилось все, что касалось шляп. Во‐вторых, идея остановить болезнь Альцгеймера одной только мощью пассивных элементов, которые можно купить в ближайшем «Радио Шак», потешила наших давних внутренних любителей паять. Мы нашли изобретателя шлема – Гордона Дугала, врача общей практики из графства Дарем. Доктор Дугал приехал в Часовню вместе с шлемом. Тот был черный и шипастый – словно спутник с дизайном от Хита Робинсона. Мы непочтительно прозвали его «шизошлемом». К сожалению, он оказался чрезвычайно неудобным и после испытательного сеанса оставил на голове Терри глубокие отпечатки. «Шляпа из кактуса и то была бы удобнее», – сказал он, горестно ощупывая вмятины.

Вот когда хорошо иметь на быстром наборе собственную команду скульпторов. В дело вступили Бернард Пирсон и Иэн Митчелл из «Лавки Плоского мира» и сняли с головы Терри слепок, чтобы создать основу для шлема по индивидуальному заказу. Обмазывание его головы мокрым гипсом всем подарило добрых полчаса веселья, хотя глухой «донк», с которым Бернард расколол молотком форму на новом гипсовом черепе, еще долго отдавался у нас в памяти¹⁰. Доктор Дугал оснастил слепок проводами в своей мастерской – и Терри получил удобный светоизлучающий шлем, какой даже в «Лок энд Ко» на Сент-Джеймс не купишь.

Сидение без дела никогда не было сильной стороной Терри, и все-таки он каждый день садился в кресло в библиотеке Часовни и со всей серьезностью подвергал себя 30 рекомендуемым минутам светотерапии, обычно – после обеда. Выглядел он после сеансов не лучше – но, с другой стороны, и не хуже, а, как отметил Терри, мы имеем дело с дегенеративной болезнью, «не хуже» – это всегда не-шаг в правильном направлении. Каким бы ни был эффект этих процедур, они хотя бы вынудили Терри отдыхать посреди рабочего дня – часто с кабинетным котом Пэтчем на коленях, – а сам он позволял себе эту роскошь нечасто. Впрочем, через две недели он решил, что уже увидел свет, более того – насмотрелся на него, и отложил шизошлем¹¹.

Но теперь главным казалось делать хоть что-то – активно участвовать. Терри быстро установил, что его болезнь недооценена. Недооценена в плане бюджета, который правительство готово выделить на ее исследования, – на деменцию шло всего три процента от того, что шло на рак. Недооценена в плане того, что Национальная служба здравоохранения даже не финансирует лекарства для 59‐летнего человека. И недооценена в общественном восприятии. «Когда у тебя рак, ты борешься с болезнью, – сказал Терри. – Когда у тебя Альцгеймер, ты старпер». Очевидно, тут было с чем повоевать человеку, у которого для этого хватало сил и желания. И чем больше Терри об этом думал, тем больше понимал, что желание у него есть, тем больше понимал, что у него есть силы. «Я буду кричать и бунтовать, пока есть время, – сказал он. – Альцгеймер еще пожалеет, что меня подцепил».

С этой целью Терри, уже пообещавший по дороге домой из больницы Адденбрука расчистить график и целиком посвятить себя писательству взаперти, почти тут же принял решение пригласить в Часовню на год съемочную группу.

СНОСКИ

¹ Тем утром я провел за клавиатурой несколько упоительных минут, выполняя особенно увлекательную миссию: «Найти и заменить <Хедвиг>». Впрочем, Терри не сдался без боя. Его Хедвиг был отсылкой к рок-мюзиклу девяностых «Хедвиг и злосчастный дюйм» (Hedwig and the Angry Inch). Он был вне себя, что его опередили.

² Осторожно, не спойлер. В этом абзаце специально нет спойлеров, чтобы не испортить будущего удовольствия тем, кто не читал «Делай деньги!». Примерно в то время, когда я допечатывал сцену с толпой в банке, Льюис Хэмилтон выходил на подиум в своей первой гонке «Формула 1».

³ Отважно.

⁴ QuadVision из Уимборн-Минстера; по всем вопросам о рамах для нескольких ЖК-экранов – к ним.

⁵ Самый мощный компьютер в кабинете предназначался для игр, а не для писательства. И Терри даже оправдываться не собирался.

⁶ Желание Терри встречать в мире «Обливиона» гоблинов без необходимости их убивать привело после недолгой переписки к созданию «гоблинского амулета мира», позволившего Терри ходить среди гоблинов и по их жилищам без ненависти в сердце. Он много думал о подобном в 2010‐м, во время работы над «Дело табак». Еще Терри предложил ввести функцию «сделать подарок», чтобы вознаграждать Вилью за особые услуги – например, за спасение жизни игроку. Любителям Elder Scrolls IV – и праттчеттовским комплетистам – может быть интересно узнать, что большую часть реплик Вильи в Гильдии воров написал Терри.

⁷ Оговорки Терри в сфере новомодных соцсетей не всегда были издевательскими или намеренными. «Мне нужен собственный блогер», – однажды радостно сообщил он. «В каком смысле?» – спросил я. «Ну знаешь, – сказал он, – где можно писать статьи». Под «блогером» он подразумевал «блог». Идея, правда, ни к чему не пришла.

⁸ По моим подсчетам – десять минут. Может, меньше.

⁹ Почему миллион? По той же причине, по которой поезда должны врезаться в ядерные контейнеры на скорости ровно 100 миль в час, а стопка проданных книг – доставать до луны. Просто у 619 243 фунтов нет того же броского заголовочного блеска. В 2011‐м Фонд исследований болезни Альцгеймера стал «Исследованиями Альцгеймера» (Alzheimer’s Research UK).

¹⁰Просто чтобы пояснить: гипс уже сняли с головы Терри.

¹¹ В свете моих предыдущих заявлений о наглом рвачестве, с которым мы столкнулись в то время, я должен обозначить абсолютно четко: доктор Дугал ни на одной стадии работы ничего не просил – даже оплатить автобус домой.

18. Галстучные узлы, мелькающие тени и террорист в ритм-секции

Этот звонок поступил в первые же дни после того, как Терри обнародовал свой диагноз, перед Рождеством 2007 года. Продюсер Крэйг Хантер из телекомпании KEO Films спросил, не интересно ли Терри поучаствовать в документальном фильме о жизни с Альцгеймером. Он упомянул о возможной сделке с Channel 4. Мы в жизни не слышали ни о Крэйге, ни о KEO Films, да и сделка с Channel 4 не выглядела железобетонной. Я думал, Терри откажется не сходя с места – как уже отказался от шести других предложений в том же ключе. Но он почему-то не отказался. Он пообещал подумать. «Давайте хотя бы распакуем новый год, – ответил он Крэйгу. – Позвоните во второй половине января».

Проверка? Возможно. Но Крэйг прошел ее блестяще. Утром 14 января, ровно через две недели после Нового года, он позвонил снова. Теперь уже оказалось, что поддержать фильм готовы на BBC, а режиссером Крэйг предлагал некоего Чарли Расселла. Чарли снял для BBC фильм «В поисках папы» (Looking for Dad) о том, как они с братом искали информацию о своем отце, которого не видели последние семь лет его жизни. Мы с Терри посмотрели DVD вместе. Там был опустошительный эпизод, когда Чарли доводит свою мать до слез, и я думал, для Терри это будет чересчур, оттолкнет его от затеи. Но я ошибался. Терри решил, что это прекрасный фильм – честный, открытый, беспощадный. Если и снимать фильм о болезни, сказал он, то именно такой. Еще мы посмотрели «Последний год Берил» (Beryl’s Last Year) – трогательный кинопортрет бабушки Чарли, писательницы Берил Бейнбридж, верившей, что она умрет в 71 год, как по меньшей мере девять ее близких родственников¹. Терри проникся и этим фильмом. Это было произведение о неминуемой смерти и победе над страхом перед ней – и то же самое станет темой работы Чарли и Терри, причем не только в первой их картине «Терри Пратчетт: Жизнь с Альцгеймером» (Terry Pratchett: Living with Alzheimer’s), но и в двух других, для которых мы каким-то образом нашли время в следующие годы: «Терри Пратчетт: Выбирая умереть» (Terry Pratchett: Choosing to Die) и «Терри Пратчетт: Перед лицом вымирания» (Terry Pratchett: Facing Extinction).

Не знаю, представлял ли он, на что подписывается. Было странно видеть, как съемочная группа разбивает лагерь в Часовне. Это вторжение в нашу жизнь было неловким, неестественным, и я не верил, что Терри выдержит долго. Но Чарли работал блестяще. Он умел задавать минимум вопросов, чтобы получить необходимое. В конце концов мы с Терри начали шутить, что единственный вопрос, который он знает, – «Итак, что ты об этом думаешь, Терри?» Он вел себя мягко, уважительно, располагал к себе – и уже в самом начале съемок невероятно меня разозлил.

«Нам нужна визуальная метафора», – сказал он. Он искал простую сцену, чтобы наглядно показать, через что проходит Терри. И решил снять, как он завязывает галстук. Мне казалось, это натяжка, потому что Терри почти не носил галстуки. Но Терри идея понравилась, он был только рад подыграть. Из дома принесли галстук. Снова и снова Терри пытался правильно переплести его концы – и снова и снова у него ничего не получалось. Но камера продолжала работать. Мне было невыносимо. Мы словно смотрели, как Терри унижается перед нами – а именно от этого я хотел его защитить. И унижение происходило прямо в нашем кабинете, по нашему приглашению. Я не выдержал. Я вышел, хлопнув дверью, и заперся в Студии.

Скоро ко мне уже стучался Чарли. Я открыл и наорал на него, сказал, что он выставляет Терри дураком. Чарли наорал на меня в ответ. «Прояви к нему уважение», – сказал он.

Эти слова надолго засели у меня в голове. С этой стороны я еще не смотрел. Мое желание защитить Терри тоже было своего рода уважением, но не уважением к реальности его состояния – а именно в нем он сейчас нуждался. Да, ему приходилось нелегко, но в том, чтобы иметь смелость это показать, была особая ценность, даже благородство. И Терри, и Чарли поняли это раньше меня. Когда фильм выдвинули на премию BAFTA – а позже и на другие премии, – именно эпизод с тем, как Терри пытается и не может завязать галстук, показывали в ролике с номинантами.

Это было интересное время для документального кино. Не далее как в прошлом году BBC уличили в подтасовке: канал показал ролик, смонтированный так, будто королева выходит из комнаты, хотя на самом деле она в нее входила. Поэтому за фальсификациями и уловками в документалистике следили особенно пристально. Это явно сыграло нам на руку – ведь фильм снимался со скрупулезной достоверностью, – а также подарило Терри комедийные возможности, перед которыми он не мог устоять. «Доброе утро! – говорил он, входя в комнату, где снимала камера. – Или мне лучше сказать “добрый вечер”?» И выходил задом наперед.

Чарли с командой были на премьере «Цвета волшебства» от Sky TV в марте, когда Терри вновь вышел на красную ковровую дорожку кинотеатра «Курзон» в Мейфэре. И были на августовском конвенте Плоского мира в Бирмингеме, поймав душераздирающий момент во время традиционной «Сказки на ночь», когда Терри, читая, потерял место на странице и пожаловался на тень, заслоняющую слова. Так выразительно. Уже отняв способность печатать, теперь болезнь бездушно отнимала и способность читать. Впредь за него на сцене читал я. Присутствовали камеры и на первой консультации с Роем Джонсом в RICE, а также когда мы летали в Калифорнию, чтобы узнать, как ведется поиск лекарств, и посещали дом для страдающих деменцией – я бы в жизни туда не вернулся, но Терри, к моему удивлению, сказал, что ему там понравилось. Из-за разъездов мы стали называть эту документалку – и те, что за ней последовали, – «Как мы провели выходные», и теперь, с теплом оглядываясь на эти фильмы, я вижу, что это больше чем шутка.

Засняли камеры и консультацию с профессором Чарльзом Даффи в Рочестерском университете в Пенсильвании, занявшую особое место в фильме. Мы с Терри плечом к плечу сидим перед профессором в тесном кабинете. В какой-то момент я смотрю на Чарли, который сидит за кадром, и вижу, что он держит листок с надписью: «СКОЛЬКО ЕЩЕ?»

Моя первая мысль – он спрашивает, сколько еще до конца интервью и выезда в аэропорт, поэтому я не реагирую. В конце концов, у нас вагон времени.

Чарли машет бумажкой настойчивей: «СКОЛЬКО ЕЩЕ?»

Наконец до меня доходит: он хочет, чтобы я спросил профессора Даффи как эксперта, сколько осталось Терри.

Я делаю глубокий вдох и начинаю задавать вопрос. Но не успеваю я договорить – и уж тем более не успевает профессор ответить, – как Терри вскидывает руку: «НЕ СПРАШИВАЙ».

Справедливо.

Постепенно «Жизнь с Альцгеймером», планировавшаяся как часовой фильм, разрослась до двух частей. Причем несмотря на то, что Терри отменял проект, должно быть, раз десять – включая тот драматичный случай, когда Крэйг летел над Атлантикой, отправившись с женой в отпуск в Майами, и думал, что все идет хорошо. Он приземлился, включил телефон – и на него обрушился поток срочных сообщений.

– Мы не можем опять все отменять, – робко сказал я после седьмого раза.

– Что хочу, то и делаю, – ответил Терри.

Ведь все-таки, хоть он и решился раскрыться перед публикой, съемки давались тяжело. И дело было не в том, что приходилось привыкать к вечно следующей по пятам камере – это как раз произошло поразительно быстро. Но вот в чем штука: хоть Терри и узнавали по всей стране, до этого он в основном был человеком закрытым. Он предъявлял людям образ Терри Пратчетта – в шляпе и куртке, в сравнительно контролируемом окружении: автограф-сессии, конвенты, интервью для рекламы книг. Но вот так впускать камеры в Часовню, чтобы они снимали его повседневную жизнь, – это само по себе было слишком, не говоря уже о дополнительном аспекте в виде надвигающейся недееспособности. Если он выдержал и позволил фильму появиться на свет, то только потому, что теперь болезнь и ее разоблачение стали его миссией. Он не собирался становиться затворником и страдать от Альцгеймера в одиночку, хоть это и было ближе его характеру; он страдал открыто, чтобы видели все, и надеялся что-то этим изменить. И, чего бы ему это ни стоило в плане досады и потраченных нервов, двухсерийная документалка на национальном телевидении неизбежно должна была внести огромный вклад.

Когда Чарли с командой собрались и ушли в последний раз, в Часовне воцарилась тишина. Они были хорошей компанией в те тяжелые первые месяцы, когда Терри только свыкался с болезнью и пытался понять, что она для него значит, а я пытался осмыслить новую реальность. И получившиеся фильмы помогут ему определить свою роль. Терри стал в шутку называть себя «Мистер Альцгеймер», но все же знал, что это важная работа и что теперь это его работа. Когда в феврале 2009 года фильмы вышли на экраны, они существенно повысили заметность Терри – так, как может только телевидение. Я сам тому свидетель: буквально в одночасье Терри перескочил через несколько ступенек на лестнице славы, взлетев до уровня «бибикают проезжающие мимо фургоны в Солсбери». А повышение заметности Терри сейчас означало повышение заметности болезни Альцгеймера.

Его реакция? «Хорошо».

* * *

Если бы не медицинские осложнения, 2008‐й стал бы для Терри годом праздников. Да он и стал. В октябре они с Лин отметили сороковую годовщину свадьбы. Их подарок самим себе – каменный мост через речку Эббл на территории особняка и большой ужин с Рианной и несколькими гостями в «Каслмэне», где, естественно, не обошлось без медового мороженого. А перед этим, весной, прошел масштабный праздник на 60‐летие Терри – в большом шатре на поле рядом с особняком. Собрались друзья, родственники и соседи. Были там Дэйв и Джилл Басби, Стол Восьмерых из CEGB с парами². Не подкачала и живая музыка: Рианна пригласила выступить Steeleye Span. «Нечасто увидишь фолк-группу с Усамой бен Ладеном на барабанах», – отметил тронутый и явно перебравший Терри в благодарственной речи. Лиам Геноки – а это был он – не обиделся.

А потом, осенью, Терри отпраздновал выход «Народа» на презентации в Королевском обществе в Лондоне. Это был его первый роман не о Плоском мире со времен «Джонни и бомбы» 1996 года, и думал он о нем уже давно. Терри всегда увлекала история о том, как после извержения вулкана Кракатау в 1883 году приливная волна занесла пароход на две мили вглубь суши. Он представлял, как ошарашенные моряки обнаруживают, что их корабль сел на мель в море деревьев, и гадают, не с ума ли они сошли. Это вдохновило его поиграть со знаменитым старым английским гимном и добавить к нему новую строчку: «Тем, кто в опасности на суше»[80]. А уже отсюда родилась история Мау – мальчика-островитянина, мир которого сокрушила волна и который ярится на богов за то, что их не существует. Писать Терри начал еще в 2003 году, но отложил роман, когда в День подарков 2004 года на Суматру в Индийском океане обрушилось настоящее цунами. Он смог продолжить только в 2007‐м.

«Эта книга – из самой глубины его души, – говорит Филиппа Дикинсон. – Для него это был эмоциональный проект, совсем непохожий на все, что он делал прежде». Уже один подход к обложке воплощает его особое отношение к «Народу». В Великобритании отдел маркетинга хотел сделать юмористическую обложку в стиле других книг Терри, но он им не позволил: «Ни за что. Это не юмористический роман. Это не такая книга». Господи боже, твердил он, да роман начинается с того, что мальчик погребает в море тела всех, кого он знал. Обложка предстала перед его мысленным взором почти одновременно с сюжетом – одинокий мальчик на тропическом пляже смотрит на огромную восходящую луну, – и после недолгих пререканий именно ее и нарисовал Джонни Даддл.

Да, теперь Терри каждую книгу писал как последнюю. И все же это упрощение – объяснять одним лишь диагнозом ту страсть, с которой он завершал «Народ», и те чувства, которые он испытывал, когда она вышла. Первый черновик был закончен еще до поездки в больницу Адденбрука в декабре 2007 года, а структура романа сформировалась еще до того, как Терри понял, что болен. Скорее, он искренне верил, что «Народ» наконец станет тем великим и определяющим карьеру романом для читателей младшего возраста, который он хотел написать всегда – еще с тех пор, как начал работать над «Людьми Ковра». История возникла в его голове настолько таинственно завершенной и перетекла на страницы так быстро, что, по его словам, он не писал, а «транслировал». Он говорил, что она его «поглощает», что он ею «одержим». В благодарственной речи, написанной для церемонии вручения американской книжной премии Boston Globe-Horn в области художественной литературы и поэзии, Терри сказал: «Я верю, что «Народ» – лучшее, что я написал или напишу». Он посвятил ее Лин.

Вдобавок к Boston Globe-Horn книга принесла ему премию Los Angeles Times за литературу для подростков, премию Brit Writer и номинацию на Медаль Карнеги 2010 года³. Еще ее адаптировали для постановки в Национальном театре в Лондоне – такое одобрение поначалу принесло Терри огромное удовлетворение, хотя, увы, сама постановка обрадовала его намного меньше, о чем он не постеснялся сказать.

Терри всегда говорил что думает, и в этом отношении Альцгеймер его ничуть не изменил. Наоборот, на том этапе болезнь лишь усилила эту черту. Я возил Терри в Лондон на постановку «Народа». Он видел сценарий Марка Рэвенхилла в процессе работы и уже тогда выражал сомнения. Более того, он так переживал, что обратился за советом к Майклу Морпурго, чей «Боевой конь» (War Horse) был поставлен в Национальном годом раньше и собрал великолепные отзывы, а также к Филипу Пуллману, которому точно так же повезло с «Темными началами» (His Dark Materials) за пару лет до этого. Оба уважаемых писателя, по сути, ответили одно и то же: расслабься и получай удовольствие. Это Национальный, говорили они; там свое дело знают.

И вот Терри сидел в театре Оливье, крепко обхватив себя руками – в характерной позе, которую принимал, когда оскорбляли его видение. После спектакля, когда публика покинула зал, актеры собрались на знаменитой сцене для встречи с автором. Там заметно возбужденный Терри приветствовал их словами: «Мне жаль, что вам пришлось через это пройти».

Послышались неуверенные смешки. Пол Чахиди, позже сыгравший Сандальфона в «Благих знамениях» от Amazon Prime, в тот вечер был на сцене в роли Кокса. Он говорил мне, что так и не забыл этот момент. «Это произвело сильное впечатление», – сказал он. Чтобы защититься от дальнейших разочарований, Терри поделился с Рианной своей пылкой надеждой, что если кто-то еще когда-нибудь напишет сценарий «Народа», то это будет она – та, кому он может доверять.

Между тем продолжалось то, что мы можем назвать операцией «Крики и бунт». В ноябре 2008‐го Терри от имени Фонда исследований болезни Альцгеймера подал на Даунинг-стрит 10‐ю петицию с просьбой увеличить бюджет на исследование деменции. Ранее Терри во всеуслышание заявлял, что хотел бы «врезать кому-нибудь из политиков по зубам» за такой подход к финансированию, но это не напугало премьер-министра, принявшего его в тот день. После фотографии у дверей нас пригласили на чаепитие с Гордоном Брауном в секретариате Кабинета министров. Терри с трепетом и восторгом оглядывал мебель из розового дерева и золоченые рамы: наконец-то он попал в эпицентр власти. Прикатили тележку с чаем. К нашему удивлению, Гордон Браун сам подошел к ней, спросив Терри, как тот предпочитает пить чай. Затем он налил и подал нам две чашки и положил на поднос пирожные. До этого мы были твердо уверены, что уж у кого, у кого, а у британского премьер-министра есть кому сервировать чай с пирожными. Приятно, хоть и неожиданно, было узнать, что мы ошибались⁴.

Когда мы благодарили друг друга и прощались, нас обоих подмывало многозначительно подмигнуть Гордону Брауну – «нет, спасибо вам, премьер-министр», – потому что недавно до Солсбери дошли новости, мгновенно ставшие главным и самым радостным сюрпризом 2008 года. Однажды субботним утром у меня зазвонил телефон. Терри спросил: «Ты где?» Я ехал в багетную мастерскую в Солсбери. «Разворачивайся и мчи ко мне», – сказал он.

Когда я прибыл, он не находил себе места от возбуждения, – наверное, в последний раз я видел его таким, когда мы впервые пришли в пастушью кибитку. Этим утром, пока он завтракал на кухне, ему позвонил Колин Смайт.

– Алло? – сказал Терри.

– Встаньте, сэр Терри, – сказал Колин.

Как и полагается, когда твоему клиенту предлагают стать рыцарем⁵. Причем за «служение литературе», ни больше ни меньше. И это несмотря на то, что Терри как-то раз сказал: его главная заслуга перед литературой заключается в том, что он не пытается ее писать.

– Что-то не сходится, – сказал Терри. – У меня не получается представить «Пратчетт» и «рыцарь» в одном предложении.

– Но отказываться ты, похоже, не собираешься, – сказал я.

Он широко улыбнулся.

– С рыцарями ассоциируется много хорошего, – ответил он. – Девицы, драконы… Разве может писатель фэнтези от такого отказаться?

Он уже решил, что ему «пригодится личный бланк». И он действительно пригодился – не только для его новой роли активиста, но и для заявлений и протестов в целом. Впоследствии в Часовне еще не раз раздастся возглас: «Похоже, пора выкатывать “сэра Теренса», а?” – и вот уже мы отсылаем письмо редактору The Times или какого-нибудь другого августейшего издания.

О грядущем посвящении в рыцари объявили на оглашении Новогоднего почетного списка 2009 года, а сама церемония прошла летом в Букингемском дворце. Терри, Лин и Айлин, его гордая мать, остановились в «Лэнгэме» на Портленд-плейс – его любимом люксовом отеле. Но в номере Терри и Лин возникли проблемы с сантехникой. Никакого душа на утро посвящения в рыцари – но лучше не говорить об этом королеве, которой в данном случае придется буквально приветствовать во дворце неумытую чернь. Утром Грэм Гамильтон привез Терри, Лин и Рианну во дворец на винтажном «Роллс-Ройсе».

«Когда мы въезжали в ворота, – вспоминает Лин, – один из дежурных полицейских крикнул: “Вон он!” Я даже испугалась. Решила, у Терри какие-то неприятности. А оказалось, его ждали, чтобы он подписал книги».

После всех формальностей Терри позировал для прессы с пловчихой-паралимпийкой Элли Симмондс, получавшей в тот день орден Британской империи. Затем его с Лин, Айлин и Рианной отвезли в клуб «Атенеум» на Пэлл-Мэлл, где состоящий в нем Колин Смайт зарезервировал отдельную комнату для обеда. Среди семнадцати гостей были я и моя партнерша Сандра, бизнес-партнер Колина Лесли Хэйуорд, верные творческие консультанты Терри доктор Джек Коэн и доктор Жаклин Симпсон, а также писательница Антония Сьюзен Байетт, которая всегда заступалась за Терри: ее преданность и высокая оценка перед лицом презрения интеллектуалов невероятно много для него значили. Еще приглашали сэра Дэвида Джейсона – он прийти не смог, но прислал, как один рыцарь другому, стихи, которые Колин торжественно продекламировал перед собравшимися:

ОДА СЭРУ ТЕРРИ ПРАТЧЕТТУ ОТ СЭРА ДЭВИДА ДЖЕЙСОНА

  Дэвид вам пишет, но есть одно но:  Он же – волшебник, и эльф заодно;  Пишет вам Ринсвинд, что чары творил,  А может быть, Альберт, что Смерти служил.  Эти характеры столь хороши,Столько в них жизни и столько души,  Что только Пратчетт мог их написать.Он – словно поезд: нельзя опоздать,  Чтобы попасть в удивительный мир,  Где к магам скелеты приходят на пир.  И королева там точно была —  Вот почему она меч подняла,  Чтоб рыцарь шуток и феерийОтныне звался сэром Терри[81].  Сэрьезного сэрства нам обоим[82].

Терри взял слово, чтобы нас поблагодарить, но его тут же захлестнули эмоции. Терри Пратчетт – и вдруг лишился дара речи. Редкое зрелище.

Итак, теперь он и правда был сэр Теренс Пратчетт – какой же невероятной показалась бы эта перспектива его учителям в те времена, когда он залезал на парты в начальной школе; но все-таки это случилось, воплотив самые невероятные из амбициозных мечтаний Айлин Пратчетт. Он получил собственный герб – книги и кукушечья иглоногая сова на шлеме[83], – а также латинский девиз: «Noli timere messorem» – или, как это звучит в оригинале от Blue Oyster Cult, «Не бойся жнеца» (Don’t Fear the Reaper). А вот чего у него еще не было, так это меча. Практически первой реакцией Терри, когда Колин сообщил новости, был вопрос: «Мне теперь можно носить меч?» Тот ответил, что сомневается. «Терри решил, что это как-то неправильно», – говорит Колин.

Но Терри мог хотя бы выковать меч, несмотря на жалкие ханжеские правила насчет его ношения на людях. Причем выковать по старинке. Внимательное чтение последних рецензий в журнале «Какой меч выбрать?» и поход с кредиткой в магазин мечей – это не для него. Напротив, он увидел возможность превзойти все свои прежние ремесленные начинания – создать меч с нуля. И он эту возможность не упустил.

Для помощи с плавкой Терри привлек местного кузнеца Джейка Кина. Его первые слова при встрече с Джейком:

– Мне известно из надежного источника, что ты полный безумец. Это правда?

– Конечно, – ответил Джейк.

– Хорошо, – сказал Терри. – Люблю безумцев.

Вместе они собрали железную руду на известном Джейку поле рядом с Тисбери – целых 60 килограммов. Построили на территории особняка печь, собрав с полей сено и овечий помет и смешав их с глиной, нарытой в котловане возле моего дома, очень удачно в этот исторический момент прираставшего двухэтажной пристройкой. Они обожгли руду на костре, добавив осколки Сихотэ-Алинского метеорита в качестве «громового железа», по народным преданиям, полного магической силы⁶. Затем раздробили руду и расплавили в печи – разожженной, разумеется, трением, а не какими-то там магазинными спичками, – и получили две железных заготовки, из которых выковали на наковальне два слитка – или, в случае менее умелого Терри, что-то вроде металлического «Тоблерона». Их отнесли Гектору Коулу, кузнецу и специалисту по мечам, чтобы тот сделал вожделенное церемониальное оружие. Вместе с Гектором у его печи в Мальборо Терри участвовал в ковке клинка. Когда Гектор наконец показал готовый меч, уже с рукояткой, Терри был заметно тронут и с трепетом рассматривал его на свету. Человеку, всю жизнь посвятившему работе с неосязаемым, создание чего-то настолько материального – причем дедовским способом – принесло неизмеримое удовольствие.

Знал ли Терри, как тяжело трудился Колин Смайт, чтобы отстоять его кандидатуру в рыцари? Конечно же знал. Ожидал ли Колин благодарности в трогательный миг единства автора и его давнего агента? Очевидно, нет. Колин, наверное, как никто другой, понимал, что это просто не в стиле Терри.

А может, теперь уже в стиле. Однажды, чуть позже, когда они шли по Лайбрари-сквер в Тринити-колледже, Терри отвел Колина в сторонку и – проследив, чтобы больше никто не услышал, – сказал: «Спасибо тебе, Колин. Словами не передать, как я это ценю».

* * *

И по-прежнему продолжалось творчество. А пока продолжалось творчество, продолжался и Терри Пратчетт. В 2008 году, впервые с 1986‐го, не вышло ни одного романа о Плоском мире – а ведь во многие предыдущие годы выходило по два, так что фанаты ощущали заметную депривацию. В 2009‐м Терри изо всех сил постарался компенсировать перебой в поставках, написав самый длинный роман о Плоском мире⁷.

В мае 1998 года, во время тура, посвященного «Последнему континенту», Терри ждал в аэропорту Ньюкасла рейс домой, в Саутгемптон. В своем отчете он написал: «По телевизору в зале ожидания показывали какой-то футбольный матч между людьми в красном и людьми в черно-белом. Я посмотрел минут пять – никогда в жизни не посвящал столько времени футболу. Казалось очевидным, что люди в красном разбираются в футболе лучше, но я решил никому не говорить».

Быстрая проверка выявляет, что видел Терри финал Кубка 1998 года, где «Арсенал» в красном победил «Ньюкасл» в черно-белом со счетом 2:0 благодаря голам Марка Овермарса и Николя Анелька. Так что люди в красном и правда разбирались в футболе лучше, и пятиминутный анализ Терри, основанный на многолетнем опыте категорического отказа смотреть любые спортивные соревнования, попал в точку. Может, уже тогда должно было стать ослепительно очевидно, что Терри Пратчетт – идеальный автор для 540‐страничного исследования этой игры и всего с ней связанного. Так или иначе, всего десять лет спустя он такое написал.

– Я понял! – объявил он однажды, ворвавшись утром в Часовню с торжествующим выражением на лице. – Самое важное в футболе – то, что дело не в футболе.

Это, конечно, давало Терри карт-бланш на любые вольности в романе – но тем не менее было правдой. У футбола есть своя культура, подразумевающая определенное поведение и преданность, простирающаяся далеко за пределы игры, которая якобы находится в ее центре. И это явно относится к Плоскому миру – где до сих пор, указывается в начале романа, проводится беззаконная уличная «Игра, Футбол именуемая, тако же Забава Бедняков»[84], как гласит древний мелкий шрифт⁸. И в любом случае эта книга говорит о спорте не больше, чем о профессорах Незримого Университета и самопознании свечного макальщика Натта, и отсылает к «Матчу дня» не больше, чем к «Ромео и Джульетте».

К этому времени способность Терри работать за клавиатурой оставила его полностью, но мы нашли программу распознавания речи в надежде, что, когда меня не будет рядом, он сможет хоть как-то переносить слова в компьютер. В свое время мы учили компьютеры говорить, неужели теперь не научим их слушать? Первая программа, которую мы попробовали, не продержалась и дня, прежде чем Терри в ярости ее удалил. По его словам, это было все равно что сидеть с игрушечным рулем на заднем сиденье: вертеть вертишь, но на направление движения не оказываешь ровным счетом никакого влияния. Справедливости ради, мы выбрали программу, по большей части предназначенную для хирургов, чтобы они могли делать короткие заметки, оставляя руки свободными, а не для романистов, пишущих полноценное художественное произведение об эволюции футбола в альтернативном мире. Однако, когда Терри публично пожаловался на свои мучения, с нами связался Клайв Хенсон, технический директор компании-разработчика TalkingPoint, вроде бы больше подходящей для нашей цели. Мы загрузили в программу тексты всех романов Терри и испытали как можно беспощаднее на длинных словах типа «мармелад», «гофрированное железо» и «Ветровоск» – причем с довольно воодушевляющими результатами. Мы вновь почувствовали себя истинными первопроходцами компьютерных технологий – хотя, как ни забавно, слово «pioneer» («первопроходец») программа то и дело понимала как «pie on ear» («пирог на ухе»). Но, не считая пары багов, TalkingPoint сослужила нам добрую службу и, что самое важное, позволила Терри немного дольше работать совершенно независимо⁹.

Но в основном «Незримые академики», как и все книги, начиная с «Ночной стражи», написаны под диктовку, когда Терри энергично тараторил слова, а я, как обычно, пытался угнаться за ним. Могу доложить, что в этой книге – в первый и последний раз за время моей работы в качестве личной TalkingPoint Терри – использовалась копипаста. Это было под конец романа, когда одаренный нападающий профессор Бенго Макарона заявляет, что если толпа собирается и дальше славить его традиционными хвалебными кричалками – «Макарона, Макарона лишь один, Макарона, он у нас непобедим»¹⁰, – то пусть будет так любезна включить его полное имя и список регалий, а именно:

«Макарона, профессор магических наук (Пугалоу), профессор КОТ (Чабб), мастер игры (Щеботан), старший специалист (п. ч. т.), д. ф. н. (блит), ДМСК, МК, профессор магических наук (Коксфорд), старший специалист по куроведению (Генуя, Университет Иана Завоевателя, Креветочный корпус, второй этаж), Primo Octo (дважды), старший специалист по блит-слудовому обмену (Аль-Хали), КФГСБ, возвратно-поступательный профессор блит-теории (Клатчский университет), профессор магических наук (Клатчский университет), Didimus Supremus (Клатчский университет), почетный профессор блит-субстратных определений (Чабб), заведующий кафедрой блит- и музыкальных наук (Щеботанский колледж для молодых девиц), лишь один…»

…И все сначала – и так больше полутора страниц.

Как ни весело было писать это в первый раз, я ни за что – ни тогда, ни сейчас – не стал бы печатать этот пальцеломный набор слов три раза подряд. Я просто скопипастил соответствующую часть. Терри довольно трогательно переживал, что читателям это покажется жульничеством – будто они смогут посмотреть готовую книжку на просвет и увидеть, что слова не честно напечатаны, а вставлены с помощью технологических хитростей. Но я недвусмысленно дал понять, что нам придется рискнуть.

Сюжет «Незримых академиков» – сложный и аккуратно сплетенный, но, казалось, в голове Терри он возник легко и отчетливо. Для тех из нас, кто теперь постоянно и мучительно присматривался, не начала ли ЗКА влиять на его творчество, это было огромным облегчением – и поводом для удивления. Единственная проблема случилась под самый конец, когда Филиппа Дикинсон, выстроив, как язвительно выразился Терри, «Роковую Хронологию», заметила, что в линейном сюжете романа, вообще-то, куда-то пропали целые сутки. Пришлось потратить целый рабочий день в Часовне, чтобы, вернувшись к роману, ужимать и растягивать события, пока хронология не сошлась. Это была очень сложная и кропотливая работа, но Терри просто засучил рукава и приступил. Поразительное зрелище. У человека дегенеративное заболевание мозга, а он с легкостью мысленно скачет по роману объемом в 135 тысяч слов. А его предположительно здоровый и к тому же значительно более молодой личный помощник… что ж, мне в какой-то момент пришлось вскочить из-за компьютера и ретироваться в туалет Часовни, где меня вырвало: правки текста в таком количестве вызвали у меня первую во взрослой жизни мигрень. Зато Терри мог продолжать часами¹¹.

«Незримые академики» – не только самая длинная его книга, но и, на мой взгляд, самая смешная: книга, где злодейский план доктора Икса – «сеять в мире тьму и отчаяние посредством любительских спектаклей»¹²; книга, где персонаж Гленда Медоед «была одновременно потрясена и унижена, а это еще попробуй изобрази»; книга, где долгий поцелуй звучит «как будто теннисный мячик всасывало сквозь струны ракетки». На этом этапе жизни Терри в моей голове снова и снова звучала фраза, сказанная однажды его редактором Энн Хоппе: «Как такая сияющая гениальность на страницах может существовать в одном мире с Альцгеймером?»

Однако если в прозе Терри еще оставался собой, то по всему остальному уже медленно, но верно пошли трещинки. Когда роман вышел осенью 2009 года, Терри появился перед прессой и публикой в редакции The Guardian у лондонского Кингс-Кросса. В тот день ему было трудно сосредоточиться. Когда дело дошло до вопросов, встал бразильский журналист и спросил что-то о футболе. Терри пустился в долгие петляющие разглагольствования, как будто прогулявшись по нескольким континентам и найдя место даже для небольшого отступления о религиозной нетерпимости, после чего снова вернулся в лондонский зал. Закончив, Терри спросил:

– Я ответил на ваш вопрос?

– Нет. Не совсем, – сказал оторопевший бразильский журналист.

Нам еще предстояли непростые моменты.

СНОСКИ

¹ Дама Берил Бейнбридж скончалась в 2010 году в возрасте 75 лет.

² Терри, конечно, по-прежнему приходил на рождественские ужины, всегда обозначавшиеся в ежедневнике как «пьянки CEGB», несмотря на то, что более воздержанных людей было еще поискать. К тому времени любовь Терри к брюссельской капусте уже вошла в мифологию ужинов. Однажды, когда он не смог присутствовать, остальные заказали в «Интерфлоре» – «Интербрассике»[85], как они ее переименовали, – доставку в особняк празднично оформленной капусты. Она стала украшением рождественского стола Пратчеттов. Потом Терри сделал каждому маленький серебряный значок в виде капусты, после чего в приглашения на рождественские ужины добавилась строчка: «Ношение капусты обязательно».

³ Минус – ее он не получил. Плюс – проиграл он Нилу Гейману с его «Историей с кладбищем» (The Graveyard Book), и Терри искренне радовался за Нила. «Молодец парень», – сказал он. Теперь у них обоих было по Карнеги.

⁴ Похожий дезориентирующий момент произошел во время более позднего визита на Даунинг-стрит для встречи с тогдашним канцлером казначейства Джорджем Осборном по соседству, в доме 11. Когда перед нами открылась дверь, навстречу вышел узнаваемый телеведущий Брюс Форсайт. Никогда не знаешь, кого встретишь в эпицентре власти.

⁵ И как, оказывается, не говорит королева. Это распространенное заблуждение, будто на официальной церемонии посвящения в рыцари звучит фраза «Встаньте, сэр [вставьте имя нового дворянина]». Сперва мечом касаются плеч, а потом сразу встаешь – с помощью любезно предоставленных поручней вдобавок к подушечке из красного бархата для преклонения колена, придуманных для уже старых и не столь гнущихся коленей, – за что Терри, по его словам, был благодарен.

⁶ Сихотэ-Алинский метеорит упал в горах на юго-востоке России в 1947 году, но этот осколок намного позже приземлился на полку Колина Смайта в Корнервейсе в Джеррардс-Кроссе. Терри, жаждавший заполучить метеорит, предложил за него заплатить, но Колин не помнит, чтобы в итоге получал деньги. Одно можно сказать наверняка: его кусочки все-таки оказались в мече Терри.

⁷ 135 тысяч слов. Ни один другой роман о Плоском мире не преодолевает планку в 110 тысяч.

⁸ Довольно долгое время роман и назывался «Забава бедняков».

⁹ У необкатанной программы были некоторые проблемы с отключением в нужный момент. Филиппа Дикинсон утверждает, что в тот период получила от Терри как минимум один файл, содержимое которого в какой-то момент превращалось в беседу писателя и его личного помощника о чае и печенье. Наверное, могло быть и хуже. По крайней мере, речь шла только о чае и печенье.

¹⁰ На мелодию кубинской классики 1929 года «Гуантанамера» – но, уверен, вам не надо объяснять.

¹¹ Поднимаясь, чтобы пойти в туалет, я осознал, что не вставал из-за стола с тех пор, как сел за него утром, – с таким погружением мы трудились. «Ты что-то позеленел, – легкомысленно заметил Терри, когда я бросился мимо него. – Ты в порядке?» – «Бу-у‐э‐э‐э», – донесся в конце концов мой ответ.

¹² Доктор Икс – очередная такеризация, для Джона Хикса, председателя конвента Плоского мира 2014 года, большого поклонника любительского театра.

19. Кофе с пенкой, открытые окна и шляпа с черными перьями

«Представьте, что вы попали в очень сильно замедленную автокатастрофу, – писал Терри для лекции в память Ричарда Димблби в 2010 году. – Кажется, что ничего не происходит. Так, время от времени какой-то стук, хруст, пара винтов, летающих вокруг приборной панели, будто мы вдруг оказались на «Аполлоне‐13». Но радио играет, обогреватель включен и вообще все не так плохо, если не считать твердой уверенности, что рано или поздно вы врежетесь головой в ветровое стекло»[86].

Такая теперь настала жизнь для Терри – и в чуть меньшей степени для меня, ведь я работал вместе с ним. Теперь эта постепенно разворачивающаяся реальность была вечным фоном для всего, что мы делали. Как писал Терри в той же лекции: «Болезнь развивается медленно, но развивается»[87].

Или, как он еще говорил: «Альцгеймер вечно висит на краю моего воображения, как логотип телеканала».

Он не смог прочитать эту речь сам. Теперь он официально стал человеком, который может написать лекцию, но не прочитать ее. Его мир постепенно заполнялся такими несуразицами. Еще из-за проблем с «остротой зрения» и «топографической ориентацией» он не справлялся без помощи с такой ерундой, как проход через вращающуюся дверь или подъем по короткой освещенной лестнице. И все же он был человеком, который может правильно применять термины «острота зрения» и «топографическая ориентация». А еще «мармелад», и «гофрированное железо», если на то пошло. Это озадачивало тех, кто вел долгие беседы с якобы «больным» Терри Пратчеттом и в конце концов уверялись, что с ним вовсе не происходит ничего плохого. Познакомившись с Терри во время съемок «Жизни с Альцгеймером», профессор Саймон Лавстоун из лондонского Королевского колледжа позвонил профессору Рою Джонсу и поделился своим удивлением, что Терри вообще потребовалась помощь Роя. Тот ответил: «Так-то оно так, но вы просили его нарисовать два пересекающихся пятиугольника?» И если это озадачивало других, как же это озадачивало самого Терри, живущего в состоянии постепенного и неумолимого распада?

– Как ты, Терри? – спрашивали его.

– Нормально, – отвечал он. – По моему определению нормальности.

И все же, если он и не мог прочитать лекцию, он мог ее хотя бы объявить, и мог сидеть на сцене, пока за него читал Тони Робинсон, что и сделал с гордостью, даже с вызовом, в тот февральский вечер перед солидной публикой в Дорчестерской библиотеке Королевского колледжа врачей.

Семья Димблби обратилась к Терри осенью 2009 года, предложив прочитать ежегодную телевизионную лекцию, которую они учредили сорок лет назад в память о Ричарде Димблби, и для Терри это была честь. Он работал в Bucks Free Press в феврале 1965‐го, когда умер Ричард Димблби, и помнил эффект – не только от смерти знаменитого ведущего, но и от того, что семья открыто назвала причину смерти: рак. Это вызвало шок, потому что в те времена о раке говорили разве что шепотом. Люди пользовались эвфемизмом, хорошо известным журналистам той эпохи: «долгая болезнь». «Чтобы убить чудовище, нужно сначала назвать его по имени»[88], – написал Терри. И теперь он сам пытался убить чудовище Альцгеймера, объявляя о нем во всеуслышание. А если заодно получится уничтожить табу на эвтаназию – он сделает и это.

«Неудивительно, что его интересовало, чем все кончится, – говорит Филиппа Дикинсон. – Он же писатель фэнтези: его работа – придумывать, как дальше пойдет сюжет, как привести его к оптимальному, самому удовлетворительному завершению. Логично, что и о своей жизни он думал так же».

И Терри действительно об этом думал. Он все устроил, объявил он мне однажды ни с того ни с сего. Он договорился с местным фермером, у которого есть ружье. Они составили план. В назначенный день Терри отправится на прогулку, и по пути фермер тихо выйдет из кустов и выстрелит ему в затылок. Безболезненно. Просто.

Выдумка от первого до последнего слова, конечно же. Но все-таки он мне об этом говорил. Такие сюжеты он обдумывал теперь, когда вопрос «Чем все кончится?» не выходил у него из головы.

Но, будучи Терри, он решил обратить личный страх наружу и трансформировать в нечто большее. Он стал защитником эвтаназии – пылким сторонником права завершить хорошую жизнь хорошей смертью, амбассадором достойного ухода в самостоятельно выбранное время. И, конечно, Терри умел убеждать: он был вдумчивым, грамотным, рациональным – а теперь обладал и несомненной глубокой заинтересованностью. Еще он посвятил жизнь романам, где Смерть – рассудительный и преданный долгу персонаж на белом коне по имени Бинки. Он усердно трудился, чтобы сделать неизбежность смерти чуть менее пугающей – даже дружелюбной и уж точно веселой. Читатели то и дело писали, как благодарны ему за это¹. В чем-то его новые выступления в поддержку эвтаназии стали лишь продолжением того, что он уже много лет делал как писатель.

Терри засел за лекцию Димблби почти сразу, как его попросили. Его переполнял гнев из-за диагноза – и гнев из-за отсутствия у людей в его положении выбора, когда и как положить конец своим страданиям. Этот гнев и питал первый черновик того, что получило название «Пожать руку смерти». В те дни мы открыли новые ограничения программы TalkingPoint. Она уже легко распознавала такие ключевые слова из писательского лексикона Терри, как «Витинари» и «Ветровоск». Но столкнувшись с гневом в его голосе, когда он кричал все, что думает о паллиативном уходе, TalkingPoint практически сдалась и расплавилась. В конце концов я сжалился над программой и позволил Терри кричать на меня за клавиатурой.

Терри был доволен тем, что у него получилось, – но готова ли BBC с присущими ей осторожностью и стремлением сохранять нейтралитет транслировать его мысли на такую противоречивую тему? Он в этом очень сильно сомневался. Мы показали текст продюсеру Филу Доллингу за капучино в кафе Национального театра. Мы оба думали, что вышло крутовато для BBC. Пока Терри попивал кофе с пенкой, Фил читал – молча, с нечитаемым выражением лица. Потом он отложил текст и повисла долгая пауза, пока он смотрел в стол. Наконец он поднял глаза – и улыбнулся. Тогда мы и поняли, что лекция состоится.

Когда 1 февраля мы приехали на запись в Королевский колледж врачей в Риджентс-парке, новости о заявленной теме Терри уже разошлись и на улице ждали журналисты и операторы. Каналы-конкуренты состязались за эксклюзивное интервью для обеденных новостей. Терри спокойно поговорил со всеми и каждому сказал что-то свое. Потом мы выбрались из шумихи и окунулись в покой величественной дубовой библиотеки колледжа, где внушительные ряды томов в кожаных переплетах, надежно укрытые за железными решетками, резко контрастировали со скрученной в трубочку и уже слегка помятой лекцией, которую Терри держал в руке.

Больше всего меня волновало, как Терри ее прочитает. Одно дело – продираться через крупный шрифт на рядах экранов в Часовне на своей скорости, и совсем другое – справляться с неудержимым телесуфлером. На первой же репетиции стало очевидно, что из этого ничего не выйдет. Как мы ни настраивали суфлер, Терри не успевал читать. Свои же слова. Для него это был тяжелый удар – очередная веха болезни, понемногу лишавшей его способностей. И все же он сохранил спокойствие и практичность перед лицом неудачи и просто выдвинул предложение: дублер Пратчетта. «Думаю, за меня должен читать Роб», – сказал он. После недолгих обсуждений представители BBC согласились попробовать, но попросили, чтобы Терри сказал перед лекцией хотя бы пару слов. Мы быстро сели и набросали дополнительное вступление, потом порепетировали на сцене, как Терри представляет меня и передает слово. Похлопывание по спине от продюсеров после этого прогона говорило, что наш спешно сымпровизированный вариант сработал.

День шел, и не могу сказать, что я не волновался из-за того, что нас ждет. Я уже часто читал за Терри на публике, но все-таки масштаб был совсем не тот: лекция Димблби – это национальное вещание, на кону – тяжело давшиеся Терри слова и его прочувствованное послание. Это давило – а у меня оставалось всего несколько часов до начала записи, чтобы поработать над выступлением.

Скоро в библиотеку приехал актер Тони Робинсон. Он только что прилетел в страну, чтобы этим вечером послушать лекцию, и мы позвали его на чай перед выступлением. Один из продюсеров, увидев его, спросил, не мог бы Тони дать мне пару профессиональных советов. Он был рад помочь. Тони любезно встал за кафедру и прочитал лекцию, пока я стоял рядом и слушал. Он не просто дал пару советов – он провел целый мастер-класс по выступлениям перед публикой. Все эмоции, что бурлили в Терри, когда он писал эти строки, проявились в голосе Тони с абсолютной и незабываемой четкостью. Вот как надо было читать «Пожать руку смерти». Я сказал Терри: «По-моему, мы нашли нашего дублера Пратчетта». Тем вечером Терри передал слово Тони.

Лекцию записывали ранним вечером и показывали по BBC позже. Когда она появилась на экранах всей страны, мы собрались на праздничный ужин. Если Терри о чем-то и волновался, то о том, что, недавно став «Мистером Альцгеймером», теперь навсегда превратится в «Доктора Смерть». Этого не случилось. Лекция, выразительно преломившая его гнев и его страхи, затронула публику за живое и положила начало национальным дебатам. Он и не ожидал, что британские законы об эвтаназии изменятся по мановению руки, но он хотя бы спровоцировал политиков на разговор об этом – и разговор продолжался, с участием Терри, до конца его жизни.

Этот разговор в свое время вернул в нашу жизнь Крэйга Хантера и Чарли Расселла. После «Жизни с Альцгеймером» мы с Терри очень четко дали понять и себе, и им: новому фильму не бывать. Уже достаточно драгоценных часов потрачено на камеры. Теперь все наши дни будут посвящены книгам – ведь часики громко тикают.

Недолго же мы продержались. Теперь мы посвятили конец 2010 года документальному фильму «Терри Пратчетт: Выбирая умереть». В него вошел самый страшный эпизод моей трудовой жизни – и не думаю, что его еще что-нибудь превзойдет. Поступая к Терри личным помощником, я и представить себе не мог, что однажды мы вдвоем поедем в Швейцарию, чтобы посмотреть, как умирает человек. Но мы поехали. Вместе с Чарли и его командой мы стояли в здании, которое в «Дигнитас» называют «Голубой оазис», и наблюдали, как Питер Смедли – англичанин, три года проживший с заболеванием двигательных нейронов, – сидит на синем диване с женой и заканчивает свою жизнь смертельной дозой пентобарбитала.

Уверен, ни одному дню в моей жизни не быть столь странным и ошеломительным. Многое вспоминается мне до сих пор: спокойная работа сопровождающих из «Дигнитас», Эрики и Хорста с его курительной трубкой; то, как Питер Смедли за несколько минут до смерти оглядывает набор швейцарских шоколадок, выбирая, какой заест горечь пентобарбитала; формальные слова Эрики перед тем, как дать ему препарат: «Питер Лоренс Смедли, вы уверены, что хотите выпить это лекарство, из-за которого заснете и умрете?» И, наверное, чаще всего – то, как жена Питера, Кристин, звонит потом их дочери: «Да, папа ушел».

В тот день на BBC для нас провели очень строгий инструктаж по поведению и четко обозначили, что нам нельзя делать ничего, что может расцениваться как помощь Питеру. «Даже если он уронит трость по дороге в здание, – говорили нам, – вы ее не поднимете». Терри ощетинился. «Я англичанин, – заявил он, – а он – джентльмен. Если ему понадобится рука – я протяну свою».

Терри считал поступок Питера Смедли исключительно отважным – он называл его «самым отважным человеком, что я встречал», – и правильным, а значит, таким, на который у человека должно быть право. Я соглашался, что это отважно, но куда скептичнее относился к вопросу о правильности, и это стало причиной напряжения в фильме: растущая уверенность Терри в справедливости его дела сталкивается с моей растущей неуверенностью при виде этой картины. А как же его родные и друзья? Я не мог не думать о них. И, уверен, не надо быть психологом, чтобы догадаться почему. Меня не оставляла мысль, что в конечном счете Терри хочет того же самого, – что это мы в скором времени поедем на такси сквозь снег в этот дом с видом на автомастерскую в угрюмом швейцарском промышленном районе. Я сказал ему: «Я готов для тебя на все, но, если придет этот момент, я не стану организовывать твой перелет в Швейцарию, чтобы ты там умер». Мы спорили, и в том числе, наверное, сильнее всего – в аэропорту Цюриха по дороге домой, уже после того, как стали свидетелями кончины Питера Смедли. Я говорил Терри, что он не жалеет тех, кто остается. Он ответил, что я его не понимаю. После посадки в Хитроу он отправился своей дорогой в Солсбери, а я – своей, в Уэмбли, на концерт Пола Уэллера, пытаясь думать о чем угодно другом.

Но, разумеется, эта сцена в клинике осталась в нашей памяти. Объявив о смерти Питера, медсестра открыла окно. Терри спросил, зачем. «Потому что я верю, что после смерти душа покидает тело, – и я ее выпускаю», – ответила она. Это произвело сильнейшее впечатление на Терри. Позже он уверился, что видел ту самую секунду, когда душа покинула тело Питера Смедли. Теперь он часто спрашивал меня: «Как думаешь, есть ли что-нибудь на другой стороне?» Для ясности: это не то же самое, что «обрести Бога». Когда заголовок газетной статьи намекнул, что Терри стал верующим, он счел необходимым опубликовать поправку: «Ходят слухи, будто я нашел Бога, – сказал он. – Что, по-моему, маловероятно, ведь мне и ключи трудно найти, а у их существования хотя бы есть эмпирическое доказательство». Но я осознал, что одной из целей Терри в поездке в Швейцарию было понять, можно ли превратить смерть в некий конструкт, в место, куда можно съездить. Съемки фильма принесли ему некий покой, усмирили страх. Достаточно было знать, что выбор есть, даже если он его никогда не сделает, и после Цюриха панический гнев из разговоров на эту тему ушел.

В вечер премьеры, в начале лета 2011 года, мы собрались смотреть фильм дома у матери Чарли Расселла на севере Лондона, где среди украшений было чучело индийского буйвола, когда-то принадлежавшее даме Берил Бейнбридж. Я не находил себе места, думая о том, как примут фильм. Задолго до премьеры – и задолго до того, как его вообще можно было посмотреть, – фильм BBC со сценой смерти уже успел спровоцировать скандальную передовицу Daily Mail. Мы с Терри в это время находились в Новой Зеландии – если точнее, в Матамате – и только что отлично провели день в Хоббитоне, о чем говорилось выше. Я заволновался, получив из дома новости о том, что газеты открыли сезон охоты на наш фильм, но Терри это совершенно не беспокоило. Заголовки типа «Пратчетт защищает документалку о суициде» его устраивали – даже были частью его кампании. И больше всего его в итоге обрадовало, что до показа на фильм пришло 750 жалоб, а после – в разы меньше. Терри счел это важным итогом. Признаком того, что мы все делаем правильно.

Мне в любом случае не стоило волноваться. Тогда мы впервые попробовали наблюдать за реакцией в реальном времени в соцсетях. На середине фильма я опасливо прокрутил «Твиттер». И невероятно: твит за твитом – положительная реакция, больше твита в секунду. Я крутил, останавливаясь наугад: все больше и больше позитива и уважения к Терри и фильму. Я еще раз пролистнул череду одобрений и остановил ленту указательным пальцем.

Бинго.

«Помощник Терри Пратчетта – полный дурень».

Ну, что ж. Фильм обсуждали в парламенте, он порождал бесчисленные статьи в прессе, заслужил высокие похвалы, получил награды BAFTA и Королевского общества телевидения, и международную «Эмми» в придачу. И все это время Терри оставался… ну… Терри.

– Вы ожидали, что сегодня выиграете? – спросили его в Лондоне на церемонии BAFTA, когда мы в галстуках-бабочках позировали со своим трофеем.

Классический вопрос телеинтервью, предполагающий ответ «нет».

– Я думал, у нас неплохие шансы, – ответил он.

И больше не задерживался. Для Терри был важен сам фильм. Мишура после церемонии? Уже не очень. Получив премию и исполнив свой пиар-долг, мы прошли к столу в компании личного звездного сопровождающего – Роба Брайдона. Не успели мы сесть – все очень голодные после долгого вечера, – как Терри уже решил, что увидел достаточно. «Вызывай машину», – сказал он. Все еще с золотой маской BAFTA в руках – удивительно тяжелой, доложу я вам, – я вышел из зала, а потом и из здания, нашел водителя, а затем вернулся, показав охране награду вместо пропуска. Подошел к столу, забрал автора – и Терри Пратчетт без особых церемоний отправился домой.

* * *

В те годы было много смерти. Слишком много. Но было и много жизни. Жизни величественно дерзкой и как никогда драгоценной. Причем немалая ее часть происходила в Ирландии.

В середине 2010 года доктор Дэвид Ллойд, декан по исследованиям в Тринити-колледже, позвонил Терри и предложил ему стать профессором.

Ох, дожил бы до этого момента директор Холтспурской начальной школы!

Наше знакомство с Дэвидом и Тринити завязалось еще в 2008‐м, когда колледж предложил Терри почетную докторскую степень. Он тогда вовсю писал «Незримых академиков» и уже обладал пятью почетными степенями, поэтому решил с ходу отказаться. Мы с Колином Смайтом, фанаты Ирландии в целом и ирландской литературы в частности, а Колин – еще и настоящий выпускник Тринити-колледжа, – были раздавлены. Он откажет колледжу Джонатана Свифта, Оскара Уайльда и Сэмюэла Беккета? Не в нашу смену. В следующие дни мы совместно проводили ничуть не завуалированную пропагандистскую кампанию, пока он не сдался.

И Терри об этом не пожалел. В 2008‐м перед церемонией мы втроем заселились в отель «Уэстин», и Терри отправился на встречу с Дэвидом Ллойдом – который, вопреки предрассудкам Терри насчет университетских деканов, оказался неожиданно молод. Более того, в университете его звали «малышом-деканом»[89]. В начале встречи, когда Терри спросил, где можно найти туалет, Дэвид проводил его в дом проректора неподалеку, по адресу Графтон-стрит, 1, – великолепный георгиански-палладианский таунхаус. Там Терри впервые увидел поистине поразительный туалет проректора – махину из викторианского фарфора с широким деревянным сиденьем, прозванную Потопом из-за могучей силы смыва. Показав Терри сей грандиозный тронный зал, Дэвид прибавил: «Вам придется немного повисеть на цепи, чтобы вода пошла». Терри был очарован. Мало что в жизни могло растрогать его так, как рабочая сантехника Викторианской эпохи. Дернув за цепь – и обрушив Потоп, – он издал громкое «Ву-ху!», слегка напугав Дэвида, ждавшего снаружи. Терри тут же дал понять, что, если здание когда-нибудь надумают ремонтировать, он, как почетный доктор Тринити-колледжа, хотел бы иметь приоритетное право на покупку туалета проректора. Увы, этот час так и не настал. Зато, очевидно, уже начал зарождаться роман Терри и Тринити-колледжа².

После Потопа они перешли в помещение для облачения, где Терри представили Мэри Робинсон – бывшему президенту Ирландии и ректору университета, – а также сэру Дэвиду Аттенборо, национальному сокровищу, тоже приехавшему на получение степени. Это был важный момент для Терри. Как мы уже знаем, он был не из тех, кто преклоняется перед звездами, но сэр Дэвид Аттенборо, как и сэр Патрик Мур, заслуживал исключения. Затем они вместе отбыли на церемонию в Общественный театр. Терри в академической шапочке и сине-красном докторском балахоне, уже вовсю наслаждаясь происходящим, прослушал хвалебную речь в свою честь на латыни. После этого все отправились по брусчатке к Фронт-сквер и университетской столовой, где Терри сменил шапочку на свою федору и получил пинту «Гиннесса».

На следующий день мы вернулись в Общественный театр, где Терри дал Дэвиду Ллойду интервью перед аудиторией в 400 человек. В конце он встал и сказал: «Теперь моя очередь». Он объяснил, что уполномочен присваивать почетные степени Незримого Университета – и горд удостоить такой Дэвида. Тут я сыграл роль Дебби Макги для Терри, игравшего роль Пола Дэниэлса[90], и вышел на сцену с заветным призом вечера – шарфом Незримого Университета и пергаментным свитком.

– Но, – сказал Терри, – сперва ты должен правильно ответить на вопрос.

Дэвид, который легко блеснул бы познаниями о Плоском мире даже на передаче Mastermind[91], выглядел вполне уверенно.

Прозвучал вопрос: какой девиз у города Анк-Морпорка?

Возникла неловкая тишина. Дэвид не знал. Терри переадресовал вопрос аудитории. Неловкая тишина продолжалась. В зале тоже никто не знал.

– Ну ладно, – сказал Терри. – Спрошу попроще. Какой девиз у Незримого Университета?

И снова Дэвид мог только хлопать глазами. И снова Терри попросил публику спасти человека от позора. И снова публика не смогла прийти на помощь.

Тогда он смилостивился и дал Дэвиду подсказку:

– «Сейчас видишь…»

– «А сейчас – нет»?[92] – робко предположил Дэвид, сгорая от стыда.

– Правильно! – ответил Терри, и Дэвид получил-таки шарф и пергамент.

Позже он проштудировал книги о Плоском мире в поисках ответов, которые не смог вспомнить… и ничего не нашел. Года через два он спросил:

– Те твои вопросы… в книгах нет ответов. Я проверял.

– А, – легкомысленно отмахнулся Терри. – Это была проверка твоих канонических знаний.

После присвоения степени состоялись еще две поездки в Дублин: одна – на ужин выпускников, на котором присутствовал Крис де Бург, удостоивший зал акустическим исполнением The Lady in Red. Терри громко подпевал. Во второй визит он встретился с аспирантами – один из них писал докторскую диссертацию о Плоском мире, – и побывал на экскурсии по Длинному Залу библиотеки, где с немалым трепетом взял в руки тетрадь Сэмюэла Беккета и увидел Поллардовскую коллекцию иллюстраций детской литературы. В ту же поездку он познал радости лапшичной «Ямамори» на Саус-Грейт-Джордж-стрит³. В общем и целом Дублин и Терри сошлись характерами.

А теперь Дэвид Ллойд звонил и предлагал Терри звание адъюнкт-профессора Школы английского языка.

– Профессор? – кричал Терри в трубку. – Я? Ты с ума сошел? Ты с ума сошел. Сумасшедший ирландец.

Дэвид объяснил обязанности: номинально – две поездки в год, вступительная лекция, мастер-классы и иногда научное руководство. Терри надолго задумался.

– А шляпу выдают?

Дэвид ответил, что официально – нет, но он точно может что-нибудь придумать. Тогда Терри, совершенно удовлетворенный, передал трубку мне для обсуждения деталей.

Он гордился этим званием – возможно, даже больше, чем званием рыцаря. Когда Дэвид позвонил спросить название лекции, Терри мгновенно ответил с отсылкой к Уайльду: «Как важно абсолютно изумляться всему подряд». Или, может, «Как важно изумляться абсолютно всему подряд». Название менялось каждый раз, как он его произносил, и так и не утвердилось. В конце концов, с отсылкой уже к плоскомирскому роману «Фауст Эрик», приглашения на лекцию рассылались с зачеркнутым «абсолютно».

На эту церемонию, снова в Общественном театре, Терри ездил в ноябре 2010 года. Тем вечером я читал лекцию с кафедры, а он в балахоне сидел рядом на высоком деревянном троне с каретной стяжкой на кожаной спинке, безжалостно меня критиковал и вставлял комментарии. В завершение Дэвид Ллойд вручил ему белую коробку с обещанной шляпой – совершенно готической академической шапочкой авторства Джона Роча, с черными перьями. Ничто не смогло бы привести Терри в больший восторг.

Выступление нашего дуэта прошло нормально.

– Похоже, теперь у нас один мозг на двоих, – сказал он мне потом.

– Пожалуй, – ответил я. Из уст Терри это было изрядным комплиментом.

На следующий день «профессор сэр Терри Пратчетт, офицер ордена Британской империи, Дежурный по Доске, адъюнкт центра Оскара Уайльда по ирландской литературе и Школы английского языка в Тринити-колледже», как его представил Дэвид Ллойд, провел свой первый урок литературного мастерства. Он переживал. Разве можно объяснить людям, как писать? Ты либо пишешь – и пишешь хорошо, либо пишешь – и пишешь плохо, либо вообще не пишешь. «Как можно научиться писать?» – недоумевал Терри.

Сперва мы пришли в студенческую комнату отдыха на встречу с профессором Джеральдом Доу из Школы английского языка и пили чай. Терри почти сразу же задремал на диване. Пришлось разбудить его чаем и рюмочкой бренди. Затем его проводили в класс. Я остался нервничать в комнате отдыха. Казался оправданным вопрос: не будет ли это самым коротким уроком литературного мастерства за всю историю уроков литературного мастерства?

Полтора часа спустя его практически вытаскивали из класса на веревках. Настолько он увлекся долгой дискуссией с магистрантами о литературе и мотивации. Он весь сиял.

Терри дважды ездил в Дублин в 2011‐м и дважды – в 2012‐м. В первый приезд 2011‐го, в мае, он встретил королеву в Длинном Зале библиотеки во время первого государственного визита британского монарха в Ирландскую Республику со времен 1911 года⁴. Но его главным делом в городе всегда оставались те 90 минут, когда он объяснял студентам, почему литературному мастерству научить невозможно. Он позволил себе потешиться приятной картиной альтернативного будущего, где мы коротаем наш закат в какой-нибудь уютной комнатке колледжа с потрескивающим камельком, в удобных мягких креслах, сочиняя книги и порой лекции, а перед дверью три раза в день оставляют еду на подносе. Очень уж влекла его эта идея.

Другим источником вдохновения в те годы – и дополнительным зарядом энергии в критическое время – стало новое соавторство. На традиционном ужине у Малкольма Эдвардса перед Лондонской книжной ярмаркой Терри завел разговор с фантастом Стивеном Бакстером. Стив был на девять лет младше Терри, имел докторскую степень по инженерии и множество наград в области научной фантастики, как британских, так и американских. Они заговорили о «Высоких Мегах» – романе о параллельных мирах и путешественниках между ними, в который Терри еще в середине восьмидесятых написал 40 тысяч слов, прежде чем бросить его ради «Мора, ученика Смерти». С тех пор эти слова так и лежали нетронутыми. Не интересно ли Стиву поработать вместе и довести роман до ума? К концу вечера они уже в общих чертах выработали подход, который вскоре приведет к возникновению целого цикла «Бесконечная Земля».

Тогда же был придуман уникальный план: написать первую историю цикла в машине с открытым верхом, несущейся по американским шоссе между Новым Орлеаном и Мэдисоном, штат Висконсин. Что-то вроде «фантастика встречает Хантера С. Томпсона». Летом 2011 года Терри собирался в Луизиану, получать премию Маргарет Э. Эдвардс от Американской библиотечной ассоциации за вклад в литературу для подростков, после чего должен был направиться в Мэдисон на Североамериканский конвент Плоского мира. Так почему бы не совместить приятное с полезным и не написать что-нибудь в дороге, преодолевая тысячу миль в прокатном кабриолете? Терри был за, я – тем более, а Стив… ну, я так и не понял, что об этом думает Стив. Скажем просто: когда от плана в итоге отказались из-за здоровья Терри, Стив практически не жаловался.

Зато он приезжал в особняк и ночевал в пабе неподалеку, работал с Терри в Часовне и обедал бабл-энд-сквиком в том же пабе. Его научно-фантастическая манера прекрасно сочеталась с пратчеттовским юмором, и коллаборация помогла Терри писать, творить и найти совершенно новый выход для фантазии в то время, когда болезнь их стремительно перекрывала. В конце концов цикл разрастется до пяти романов.

* * *

У Терри книги часто находили свой путь в процессе написания. Возможно, это далеко не образцовый подход для писателей – возможно, он работает, только если речь о Терри Пратчетте.

Например, «Дело табак» начинается с того, как Сэм Ваймс надевает носки, связанные женой. Но носки ей явно не удаются, от них все чешется и вдобавок приходится носить обувь в полтора раза больше, чтобы они в нее влезали. Но он ее любит, поэтому ничего не говорит. Он просто надевает носки. С этой сцены Терри начал – простой бытовой момент в жизни влюбленного мужа, – и она стала отправной точкой для следующей сцены, а та – для следующей, и так далее, пока сцена за сценой не появился весь роман. Или, как еще говорил Терри: «Бросаешь камень и идешь туда, куда он упадет».

Опубликованный осенью 2011 года «Дело табак» – пятидесятая книга Терри; пятидесятый раз за сорок пять лет творческой жизни, когда он бросил камень и пошел за ним. Поразительное достижение. В рецензии на «Дело табак» в The Guardian Антония Байетт назвала Терри «блестящим и бесконечно изобретательным рассказчиком» и не заметила ухудшения его способностей⁵. Так считали и другие читатели. За три дня было продано 55 тысяч экземпляров, что сделало «Дело табак» третьим по скорости продаж романом в истории британского книгоиздания. «Ого, – сказал Терри, когда ему об этом сообщили. – Если бы знал, как Альцгеймер поможет продажам, заболел бы раньше»⁶.

Еще в «Дело табак» есть один из моих наилюбимейших отрывков из Пратчетта. Ваймс нежится в роскошной ванне, «пытаясь сложить в единую картину фрагменты разрозненных мыслей»[93].

Затем Ваймс вновь поплыл в теплой парной атмосфере и только краем сознания заметил шуршание одежды, спадающей на пол. К нему скользнула леди Сибилла. Вода поднялась – и, в соответствии с физикой такого дела, поднялось и настроение Сэма Ваймса.

В честь выхода «Дело табак» мы с Терри отправились в лондонский Уэст-Энд, а если точнее – в Королевский театр на «Вечер с Терри Пратчеттом», куда пришли две тысячи фанатов. В Transworld подумывали снять Альберт-холл, но в итоге решили быть поскромнее. Обидно – кому не хочется сказать, что он выступал в Альберт-холле? К тому же, судя по спросу на билеты после анонса мероприятия, зрителей хватило бы на два Альберт-холла. Но и у Королевского театра были свои плюсы. Там все еще шел мюзикл «Шрек» – именно его приезжал посмотреть Джеффри Катценберг, когда чуть раньше в том же году пригласил Терри на чай, – хотя, к моему разочарованию, нам не удалось выступить в его декорациях, частично разобранных и перенесенных за сцену. Зато нам досталась гримерка, бумажка на двери которой гласила, что она зарезервирована за Ослом.

– А теперь нас тут таких сразу двое, – заметил Терри, пока мы стояли в коридоре.

Тем вечером мне пришлось успокоить нервы глотком бренди. Терри тоже выпил, хотя вовсе не казался обеспокоенным. Подобные мероприятия никогда его не смущали. Не смущали до Альцгеймера, не смущали и теперь. Но с моей взволнованной точки зрения, размер театра и количество зрителей имели значение. Пришли мои родители, мои братья Кевин и Дейл, другие члены семьи. А когда перед тобой в бельэтаже сидит тетя Мюриэл – это нешуточное давление. Плюс Ларри Финли из Transworld сунул мне конверт с цифрами продаж «Дело табак», так что потребовалось дополнить речь на ходу. Но все прошло нормально, хоть я и совершил ошибку, назвав недавнюю поездку в США «божественной», чем немедленно заслужил выговор от Терри. «Божественно – это когда бог, дьявол и их армии спустятся на землю, – объяснил он. – В остальных случаях достаточно “прекрасно”». Принято⁷.

Ближе к концу – возможно, сказалось бренди, но, скорее всего, постепенно нарастающие переживания, которые теперь никогда меня не оставляли, – я немного расчувствовался и поблагодарил Терри за то, что в последние полтора десятка лет он позволил разделить с ним путешествие. Терри посмотрел мне прямо в глаза и, как будто не обращая внимания на публику, ответил: «Оно еще не закончилось».

И был прав. На следующий же день Transworld закатило в честь «Дело табак» вечеринку на Темзе – на борту тяжело груженного алкоголем корабля под названием «Чудо-Сисси»⁸. На пути в одну сторону подавались канапе и шампанское, в обратную – багеты с беконом, а параллельно звучали речи и Ларри Финли презентовал Терри бутылку 50‐летнего коньяка. Терри тоже выступал. Он не мог взять микрофон – ему уже не удавалось удерживать его возле рта, – так что мне пришлось превратиться в импровизированную стойку и опуститься перед ним на колени, протягивая микрофон. Со своего места я беспомощно наблюдал, как Терри выдавил несколько слов и прослезился. Во всем в тот период неизбежно ощущалось прощание. Было тяжело.

После «Дело табак» писать стало сложнее. Вообще-то, после «Дело табак» все стало сложнее. Такая уж у нас была траектория. В 2012 году Терри начал «Финт». Эта история для подростков, не о Плоском мире, а о викторианском Лондоне, стала кульминацией любви Терри к Диккенсу и его увлечения книгой Генри Мэйхью «Рабочие и бедняки Лондона», которое зародилось еще в Беконсфилдской библиотеке. Работа над книгой продвигалась тяжело, но он справился. А после выхода «Финта» осенью 2012‐го мы прилетели в Нью-Йорк – в последний раз, о чем мы еще не знали, хотя могли догадываться.

Об этой поездке не могли забыть мы оба.

Было легко оценить ухудшение состояния Терри, сравнив эту поездку с прошлым разом, когда мы были в Нью-Йорке – годом раньше, в конце сентября 2011‐го. Покинув многолюдное вечернее мероприятие в Barnes & Noble в Трайбеке, оживившийся Терри настоял на том, чтобы посетить протестный лагерь «Оккупай Уолл-стрит», разбитый в Зукотти-парке. Он слышал, что в лагере есть библиотека на пять тысяч книг, и хотел ее увидеть. К нам с легкой неохотой присоединилась Энн Хоппе, редактор детских книг Терри в США. То, что мы приехали на антикапиталистическую демонстрацию во внедорожнике с тонированными стеклами, могло показаться провокацией, но никто не возражал. Мы прогулялись по округе, Терри был там в котелке. Библиотеку накрыли брезентом из-за мелкой мороси, но заведующая оказалась фанаткой Плоского мира, узнала Терри и нашла пару человек, чтобы провести для него экскурсию. Где-то скандировали, где-то собрался круг для медитации. «Терри был просто очарован и ликовал от того, что шестидесятые живее всех живых», – говорит Энн Хоппе. Потом мы снова сели в машину и поехали в «Папильон», где каждый съел столько французского лукового супа, сколько весил.

Год спустя импровизированные ночные вылазки в нью-йоркские протестные зоны даже не обсуждались. В то время Терри было трудно совершить вылазку даже за порог собственного дома. Пару раз он уходил из особняка на внезапные прогулки и терялся; как минимум однажды сосед нашел его, с потерянным видом блуждающего по дороге, и вернул домой. Поэтому американская поездка по необходимости задумывалась короткой и четко спланированной: два мероприятия в Нью-Йорке, включая Нью-Йоркский Комик-кон, и одно в Чикаго. Мы заранее опубликовали объявление: «В этом туре Терри не будет подписывать книги и сувениры». Выходит, тур, но не совсем. В субботу мы попали в центр конвентов Джейкоба К. Джевитса на Одиннадцатой авеню – натуральный авиа-ангар, где бушевал Комик-кон и где мы наблюдали жестокую экономику звездности в действии: автографы от 20 долларов (Лу Ферриньо, «Невероятный Халк») до 500 (Кэрри Фишер, «Звездные войны»). Но никогда не знаешь, кого встретишь на Комик-коне, и в этот раз мы имели удовольствие видеть Адама Уэста, первого – и лучшего – Бэтмена. Еще мы наткнулись за кулисами на Шона Остина – «Дядя Терри!», – воскликнул он, а чуть позже Терри без приглашения ворвался на его выступление и практически узурпировал площадку. Потом мы в сопровождении Дженнифер Брель добрались до манхэттенского магазина шляп, где Терри не терпелось приобрести цилиндр а ля Фред Астер – что он и сделал. В конце концов мы вернулись в отель – «Омни Беркшир Плейс», один из любимых отелей Терри в Нью-Йорке, главным образом благодаря удачному соседству со зданием HarperCollins.

К этому времени нашей установившейся вечерней традицией в поездках стал стаканчик на ночь в номере Терри, пока я проверял, все ли с ним в порядке. А перед уходом заново расправлял простыни. Мы обнаружили, что для больных ЗКА гостиничные простыни, туго заткнутые под матрас, могут стать серьезным препятствием.

Но тем вечером в Нью-Йорке меня ждало невыразимо печальное осознание: теперь Терри требовалось от меня еще больше помощи на самом базовом уровне. Теперь я не просто перестелил кровать. Я помог ему достать вставные зубы. Снял и сложил его очки. Принес воды из ванной. Уложил его спать.

А потом вернулся к себе, лег, не раздеваясь, и разрыдался. Потому что понял: все. Если мы дошли до такого, конец не за горами.

И вот – воскресенье, и какая диковинка: свободный день. Мы не едем никуда и ниоткуда, никуда не нужно торопиться. Не помню, когда такой день выпадал в последний раз. И мы в Нью-Йорке! Есть чем заняться.

К обеду я решаю выбраться из отеля и взглянуть на Башню Свободы. Терри, посмотревший утром «Людей в черном 2» и уже заскучавший, решает присоединиться. Мы берем такси от «Омни».

Мы выходим на тротуар возле Башни, я достаю из футляра фотоаппарат. Успеваю сделать только один снимок, прежде чем Терри за моей спиной издает вздох, перерастающий в стон.

– По-моему, мне надо вернуться, – говорит он. – Что-то я плохо себя чувствую.

Наше такси даже не успело отъехать. Я стучу в окно.

– Можете отвезти нас обратно?

Я еще не волнуюсь. Если говорить начистоту, я скорее раздражен, что мне не удалось побыть туристом в единственный свободный день, и по дороге сердито смотрю в окно на Ист-ривер.

И тут слышу, как меняется дыхание Терри.

Смотрю на него – он весь вспотел и раскраснелся.

– Долго еще до отеля? – спрашиваю я водителя.

– Минут двадцать, – говорит тот.

И вдруг Терри цепенеет и с огромной силой откидывается на сиденье, а потом его рвет ярко-желтой желчью, и она всюду – на мне, по всему такси, и я кричу водителю, что нам нужно в больницу, и быстро: у Терри сердечный приступ.

Время останавливается.

Я скрючился в задней части тесного такси за заляпанной плексигласовой перегородкой, пытаюсь ему помочь – а сам думаю, что все равно уже поздно, он умирает у меня на руках. Прочищаю ему пальцами рот и нос, достаю его язык, чтобы не заблокировал дыхательные пути. Расстегиваю ему рубашку и оказываю первую помощь.

Такси останавливается у больницы, и дальше – как в кино: словно из-под земли вырастают люди в медицинских костюмах. Терри переносят с заднего сиденья на носилки, закатывают в двери. Меня провожают в кабинет, дают чистую футболку и салфетки, и я уверен, что Терри уже умер, пока мне не говорят: «Все хорошо, он не умрет». Еще несколько тестов – и они поймут, был ли это сердечный приступ.

Кажется, что ожидание длится весь день, хотя на самом деле, наверное, минут сорок. Потом ко мне приходят и говорят: «Это не сердечный приступ». Но им нужно знать, какие лекарства он принимает. Его рецепты у меня с собой, в футляре фотоаппарата, я отдаю их и снова остаюсь ждать. Потом приходит старший врач и спокойно объясняет, что лекарства от повышенного давления несовместимы с некоторыми другими, давление Терри упало опасно низко, из-за чего в такси случился приступ предсердной фибрилляции, – не сердечный приступ, хотя, как по мне, чертовски похоже.

Из предосторожности Терри остается в больнице для наблюдения. В тот вечер ко мне присоединяется Энн Хоппе, мы сидим на полу у койки Терри и обсуждаем произошедшее, пока Терри над нами спит сном праведника, а один из больничных приборов каждые две минуты без необходимости пищит, так что нам с Энн каждый раз приходится вскакивать и отключать сигнал.

Где-то под утро звонит мой телефон. Это автосервис в Англии. Закончили ТО и обслуживание моего спортивного мотоцикла. И, может, я хотел бы забронировать тест-драйв «Харлей-Дэвидсона», который им недавно поступил? Я отвечаю, что сейчас нахожусь в Нью-Йорке, в больнице с другим человеком, и не могу ничего бронировать, но… ладно, черт с ним, я просто куплю его сразу, потому что, если я что-то и узнал за последние несколько часов, так это что жизнь предназначена для того, чтобы жить.

Утром Терри в порядке – по его определению порядка.

Вообще-то, он просто в порядке. Словно ничего и не было.

– Ну, – говорит Терри. – Едем в Чикаго.

– Нет, Терри, – отвечаю я твердо. – Это уже не шутки. Возвращаемся домой.

Мы едем в Чикаго. Единственная неохотная уступка со стороны Терри – когда мы будем выступать на мероприятии, не скажем о том, что случилось, ведь мы еще никого не известили в Англии и не хотим, чтобы слухи просочились раньше, чем мы расскажем обо всем лично.

Не проходит и минуты на сцене, как Терри своим лучшим комедийным голосом говорит публике:

– Знаете что? Пока мы ехали в театр, случилась забавная вещь…

Он неисправим, думаю я. Но хотя бы все еще жив.

* * *

В декабре 2012 года скончался сэр Патрик Мур. Ему было 89. Мы приезжали на похороны. Было всего человек пятнадцать, без прессы – даже без местных чичестерских папарацци. Затем мы поехали в Фартингс, дом Патрика, и там делились историями о нем, а Джон Кулшоу прочитал текст его голосом. Затем, согласно воле Патрика, мы зажгли свечу. Он обещал, что, если загробная жизнь существует, задует пламя в ночь похорон, чтобы мы об этом узнали.

Мы постояли, глядя, как непокорно горит свеча. Вот тебе и загробная жизнь.

И вдруг она – пуф – потухла.

В машине по дороге домой Терри сказал:

– Начинаю подумывать, что Господь искушает меня поверить в Него.

Я ответил, что мне иногда тоже трудно не прийти к такому выводу. Но при этом мы согласились, что очень полезно, как Патрик, иметь среди ближайших друзей людей с телевидения – на случай, если понадобится провернуть красиво спланированный трюк в свое отсутствие.

* * *

А весной 2013 года – как сделал бы всякий, чье здоровье непрерывно и радикально ухудшается из-за диагностированной шесть лет назад ЗКА, – Терри полетел на Борнео искать орангутана.

Чистое безумие. Он плохо стоял на ногах, то и дело впадал в замешательство, за ним нужно было внимательно присматривать везде, кроме хорошо знакомых ему мест. А мы летим через полмира в знойную жару и повышенную влажность джунглей на поиски орангутана, которого там не видели уже несколько месяцев. Но так уж захотелось Терри. А мне оставалось только восхищаться – и, полетев с ним, проследить, чтобы он вернулся.

Четырнадцать лет назад, в 1999 году, Терри снял «Приключения Терри Пратчетта в джунглях» (Terry Pratchett’s Jungle Quest), получасовой фильм для цикла «Короткие истории» (Short Stories) от Channel 4 о находящихся на грани вымирания орангутанах в тропических лесах Борнео. До этого он не был замечен в стремлении путешествовать по всему миру, как Дэвид Аттенборо. Да, это он сделал библиотекарем Незримого Университета обезьяну – но просто потому, что подыскивал на эту должность кого-то с длинными руками и умением лазить, которое, опираясь на собственный опыт, находил чрезвычайно ценным для такой работы. И все же хватило одной этой случайной ассоциации. Во время поездки Терри повстречал Кусаси – короля орангутанов на той территории, которую он обследовал, – и они смотрели друг другу в глаза, и Терри этого так и не забыл. Может, не забыл и Кусаси. Но Терри на всю жизнь сохранил любовь к орангутанам и желание их спасти. И, пожалуй, весна 2013 года была отличным временем, чтобы вернуться в джунгли, снова поговорить с тамошними экологами и посмотреть, что сталось с Кусаси, жив ли он еще.

И снова здравствуйте, Крэйг Хантер и Чарли Расселл. После «Жизни с Альцгеймером» мы с Терри зареклись снимать новую документалку. После «Выбирая умереть» зареклись снова, теперь еще тверже. И вот пожалуйста – пакуем противопиявочные носки для съемок «Терри Пратчетт: Перед лицом вымирания».

Носки предоставила BBC, приславшая целый ящик необходимых припасов. «Что вы там пришлете? – спрашивал Терри. – Банан?» Нет, они прислали противопиявочные носки и другую плотную одежду, аптечку предусмотрительного путешественника – а также, раз уж Терри об этом упомянул, банан.

«Принеси мой рюкзак с чердака», – попросил Терри. Я принес. Он был ужасно пыльный – и вонючий. Я его расстегнул, перевернул – и вместе с дождем засохшей почвы на свет показались те самые ботинки, которые Терри носил на Борнео в 1999 году и с тех пор ни разу не доставал.

Вот так и началось это безумное и отчаянное приключение – хотя первый его этап был не таким уж и отчаянным. Мы полетели в Джакарту с Singapore Airlines Suites – должно быть, самой пафосной авиакомпанией в истории: это все равно что сидеть в собственном пульмановском вагоне, только в небе. В наших с Терри летающих апартаментах было по две спальни на каждого и гостиная с 32‐дюймовым телевизором, на котором мы смотрели фильмы.

Впрочем, после этого уровень комфорта резко упал. Мы приземлились в Джакарте и переночевали в отеле аэропорта FM7, где встретились с нашей съемочной группой, прилетевшей заранее. Утром Терри был в скверном состоянии. Он всегда легко справлялся с джетлагом, но Альцгеймер, похоже, лишил его и этого навыка. С едва стоящим на ногах Терри мы поехали на такси в центр Джакарты. Движение было ужасным, жара – удушающей, пробиваться через пробки пришлось три часа. Более того, с нами ехал оператор, поэтому мы не могли включить кондиционер: от него в лучшем случае запотел бы объектив, а в худшем – полностью испортилась дорогостоящая аппаратура. Не самое удачное начало. Но мы все-таки встретились с Чарли и отправились в ресторан, чтобы обсудить наши планы. Мы просидели совсем немного, когда Терри буквально упал лицом на стол. Он выбился из сил и заснул прямо на скатерти. Рози Маршалл, наш координатор, пришла на помощь. В том ресторане оказалось несколько спален на час. Если угадаете, для чего они использовались, пирожка на полке вам не будет, но достаточно сказать, что обычно – не для того, чтобы отойти от джетлага. И все же Рози сняла для Терри комнату, и он отправился в нее без сопровождения, чтобы отлежаться. Пока он отдыхал, Чарли сидел в ресторане и мрачно вычеркивал пункты из плана.

Через пару часов мы разбудили Терри и отвезли обратно в отель – слава богу, теперь поездка заняла куда меньше трех часов. Я думал, все уже кончено, к черту фильм. Здоровье Терри прежде всего. В отеле я поговорил с ним наедине и предложил лететь домой. Но Терри вновь неожиданно воспрял духом, как у него это бывало. Он и слышать ничего не желал. Через десять минут в его номере нас оснастили скрытыми камерами, после чего мы отправились обратно в город, на рынок, чтобы собрать материал о торговле редкими животными.

Еще два дня мы снимали в городе – Терри уже забыл о джетлаге и находился в неизменно хорошей форме, – потом вылетели в Пангкалан-Бун, где встретились с Эшли Лиман из Фонда орангутанов и продолжили съемки, после чего отплыли на лодке-клотоке вглубь джунглей⁹. Там Терри радостно носился по тропинкам среди зарослей – однажды даже по бедра увяз в болоте. В джунглях мы провели две недели. Две недели без вай-фая и мобильной связи. Две недели в поисках Кусаси¹⁰.

Чарли хотел, чтобы мы с Терри поговорили на камеру о конце – конце Терри. Он хотел снимать на лодке, представляя, что мы будем скользить в ночи в низовья реки и заговорим на красивом фоне среди светлячков. Вышло так, что пошел дождь и покончил со светлячками, но попытаться мы попытались. Однако Терри быстро прервал разговор, вскинув руку, как в свое время в инциденте «СКОЛЬКО ЕЩЕ?» на съемках «Жизни с Альцгеймером». Но мы с ним все же поговорили – наедине, в лодже «Римба», где поселились. У меня с собой был «Айпад», и под конец поездки мы поставили на нем музыку и пили пиво. Тут заиграла Looking for a Destination моего дорогого друга Чарли Лэндсборо, погрузив нас в меланхоличное настроение. Мы ударились в воспоминания. Говорили о временах, когда я только начал у него работать и впервые сопровождал его в лондонский офис Transworld, – как я в то утро приехал в пиджаке. Ну, я же не знал, в чем ходят к издателям, – решил, нужно выглядеть официально. Наверное, я представлял себе Патрика Дженсона-Смита – других лондонских издателей я тогда еще не видел, – бродившего по конвенту Плоского мира в его синем блейзере с золотыми пуговицами. Увы, мой костюм вряд ли нашел бы место в гардеробе Дженсона-Смита. Это был пиджак цвета хаки из «Мистера Байрита», уже заметно поношенный.

Терри смерил меня взглядом и сказал:

– О боже, это заместитель управляющего.

Подколки не прекращались до самого Лондона: «Вас хочет видеть замуправляющего… Вам придется поговорить с замуправляющего…» Он довел меня до того, что, когда мы доехали до Илинга, я сбегал в «Маркс энд Спенсер», купил джинсы, рубашку и джемпер и переоделся прямо в машине перед тем, как войти в здание. С того дня я всегда приходил на работу в джинсах и футболке¹¹.

Мы смеялись, вспоминая и обсуждая, как много прошли, как много пережили вместе. Наконец я спросил Терри, есть ли у него пожелания насчет церемонии прощания.

– Быть там, – ответил он.

Потом он заговорил о Грэме Чепмене – и я сразу понял, к чему он ведет. Когда Чепмен умер в 1989‐м, в возрасте 48 лет, его коллега по «Монти Пайтону» Джон Клиз заявил в надгробной речи, будто слышит, как Чепмен нашептывает ему на ухо и просит «стать первым человеком, который скажет на британской церемонии прощания “fuck”». Теперь Терри торжественно велел мне произнести во время церемонии слова «fuck» и, для верности, «bugger»[94] перед публикой, в которой, знал он, будут и мои родители¹².

Я спросил:

– Как думаешь, тебя еще будут читать через триста лет, Терри?

– Господи боже, нет, – ответил он. – Через триста лет мы будем есть друг друга.

Еще мы приступили к списку «Дюжина вещей, которые надо успеть перед смертью». Но далеко не продвинулись. Терри заявил, что хочет слетать на космическом корабле «Вирджин Галактик»; открыть месторождение рубинов в Конго; слетать назад во времени и посмотреть на перестрелку у корраля О‐Кей; и написать бестселлер. Последнее он сделал. Даже два раза.

Наконец, хотя разговор был о другом, я сказал, какой для меня честью было находиться рядом с ним столько лет.

– Честь для тебя? – искренне удивился Терри.