Намокшие леггинсы натирали мне бедра, не терпелось переодеться. Я стала прощаться с Югетт, благодаря ее за то, что высушила и причесала Ван Гога как в салоне, и тут к стойке ресепшена подошла Лия и удивленно похлопала меня по плечу:

– Эй! Ты что тут делаешь в свой выходной, мадам Дюбуа?

– Не могу без вас обойтись, ты же знаешь…

Она наклонилась погладить Ван Гога, а затем взяла у меня рукопись.

– Это что?

– Смарт попросил меня прочесть его сценарий…

– И ты согласилась?

Я силилась разгадать по лицу и тону, нравится ей это или нет.

– Да.

Я мягко забрала рукопись из ее рук, не дав ей заглянуть внутрь.

– Значит, ты пришла, только чтобы его повидать?

Услышав вопрос Лии, я поняла, как глупо выгляжу. В рабочие часы, значит, я сидеть со Смартом не желаю – а в выходной сама вдруг явилась к нему.

В ответ я лишь пожала плечами. Я зажала рукопись между коленей, чтобы высвободить руку, порылась в кармане и извлекла оттуда листок.

– Вот. Это номер мужа Виктории Виже. Надо его убедить прийти к ней.

Лия только посмотрела на меня.

– Так ты бы и убедила.

– Это как? Ты же знаешь, мне плохо даются такие вещи. У тебя гораздо лучше получается.

Но она попятилась в сторону коридора:

– Вот будешь читать сценарий – между сценами оторвись и позвони.

И ушла. Раньше я бы все бросила, догнала ее и стала допытываться, не обиделась ли она. Даже извиняться бы начала. А потом бы мучилась вопросом, чем же я, собственно, перед ней провинилась, чтобы просить прощения. Но вместо этого я сунула рукопись под лацкан плаща, и мы с Ван Гогом пошли домой.

Дождь перестал, но пасмурное небо не предвещало скорого конца ненастью. Шпаргалки с эмоциями под рукой не было, так что я не могла сходу определить, что творилось у меня в душе, но, пожалуй, больше всего мое состояние походило на эту погоду: сплошная хмарь, и вот-вот польются слезы. Я пыталась понять, почему Лия так мне ответила и почему меня понесло к Смарту. Быть может, его одиночество отзывалось эхом в моем собственном.

Когда я отпирала лофт, зазвонил телефон. Шарль сообщал, что они с тетей задержатся и вернутся только после обеда и что он захватит ужин. Конечно, мне хотелось поскорее его увидеть – и все же я обрадовалась, что впереди у меня еще несколько свободных часов.

Когда я раздевалась, чтобы принять ванну, из кармана выпал листок с номером Эдмона. Я бы все отдала, лишь бы этот звонок перепоручили кому-нибудь другому. Голой я пошла через весь лофт за мобильным, не сразу вспомнив, что я уже не на маяке, скрытая от посторонних взглядов деревьями, а на третьем этаже дуплекса, выходящего окнами прямо на шоссе. Другой стороной он, конечно, выходил на реку, однако и с пляжа было прекрасно видно все, что происходит в доме 2002 по улице Грэв. Я облачилась в одну из просторных футболок Шарля и позвонила – Эдмон ответил через семь гудков. Голос у него был заметно мягче, чем у Виктории.

– Это месье Эдмон?

Мне было неловко, что приходится обращаться по имени.

– Да?

Я запнулась. Надо было отрепетировать разговор заранее. Я уставилась в зеркало над раковиной, глядя на свое лицо – белое, как лампа дневного света, только щеки горят, – и кусала губы.

– Да-да? Это я.

И, как по щелчку, меня прорвало. Я говорила несколько минут подряд, выплеснув все, что могла. Рассказала и про Викторию, и про картину, которую я для нее нарисовала, и про ее воспоминания, которые она поверила мне, и как она воет теперь волчицей, и как невыносимо тоскует по нему. Когда я закончила, то уже всхлипывала, как будто говорила о самой себе.

– Я понял, мадам.

Уже по тому, как прозвучали эти три слова, я почувствовала, как добр и обходителен этот человек.

Теперь настала его очередь говорить. Он боялся встречаться со своей Викторией. Он понимал, что конец близок, и все же ему казалось, что пока он не придет к ней, она не умрет. Удивительно, но так оно и было. Все время, пока он говорил, я размышляла над возможным выходом из положения – и, когда убедилась, что он закончил, поделилась тем, что я придумала.

* * *

Я погрузилась в ванну со вздохом облегчения. Эдмон согласился навестить Викторию – при условии, что мы сделаем все предложенные мной приготовления, а значит, больше не нужно было его убеждать.

Я уже держала рукопись Смарта – но, передумав, опустила ее на пол. Момент для вдумчивого чтения был неподходящий: не хотелось, чтобы отвлекали, а я не знала, во сколько вернутся Шарль с тетей. Так что я решила пока что понежиться в ванне, заодно дорабатывая в мыслях все подробности плана грядущей встречи Эдмона и Виктории.

Уже вынимая из слива пробку, я услышала, как к дому подъехал пикап Шарля. Под тявканье Ван Гога, который радовался, что я снова приняла вертикальное положение, я стала быстро одеваться, чтобы поскорее встретить Шарля и тетю. За дверью меня резко обдало холодным ветром с реки. Я запахнула на груди куртку и стояла, поджидая их. Шарль шел стремительно, с таким выражением на лице, какого я до этих пор ни разу у него не видела. Он пронесся мимо меня, даже не притормозив, чтобы поздороваться, и я, обеспокоенная, крикнула ему вслед:

– Все хорошо?

– Поговорим позже.

И Шарль прыжками, пропуская ступени, взбежал на наш этаж. Я повернулась к тете, желая узнать, что произошло. Та только невинно пожала плечами и подняла брови. Я скрестила руки на груди, приготовившись выслушать оправдательную речь.

– Нет, ну а что такого? Не молчать же нам три часа, вот я и решила чуточку поближе узнать твоего Шарля. Только и всего.

– Признавайся: опять ищейку включила?

Она приблизилась ко мне вплотную и прошептала:

– Ищейки, Фабьена, это такие собаки, которые людей ищут.

Я ответила тоже шепотом:

– Вот-вот. И ты думаешь, что должна помогать людям в поисках себя.

По ее глазам я поняла, что ей нужно немного времени, чтобы переварить мои слова. В конце концов она шагнула с места и, звонко хлопнув меня по спине, направилась к себе.

– Неплохо, Фабьена. Остроумно…

Я поняла, что она и там выпила. Я пошла следом за ней и, когда она собиралась уже закрыть за собой дверь, сунула ногу в проем.

– Ну как, хорошо с друзьями посидели?

– А я к ним не пошла.

– Серьезно? А что ты делала?

– Пошла к другому другу. У меня, Фабьена, много разных друзей!

И она нажала на дверь сильнее – оставалось только убрать ногу, если я рассчитывала пользоваться ею и дальше. Дверь медленно закрылась до конца, и я еще немного перед ней постояла. Взбираясь по лестнице, я громко повторила, передразнивая:

– «У меня, Фабьена, много разных друзей!»

Когда я зашла в лофт, Шарль лежал на длинном пестром индийском коврике и смотрел в потолок.

– Ты что-то сказала?

– Нет, повторяла тетины слова.

Я взяла с дивана сценарий и легла рядом с Шарлем.

– Это вот Смарт попросил почитать…

Я показала ему титульную страницу. Он приподнялся на локтях.

– Ишь какая ты теперь важная.

Я не нашлась что ответить.

– Скажи, тебя тетя не слишком достала своими расспросами?

– Нет, а что?

– А почему ты, когда только приехал, был такой нервный?

– Когда мы утром уезжали, ей кто-то позвонил. И там, видимо, было что-то важное, потому что она тут же отменила встречу с друзьями и сказала, чтобы я отвез ее в твой бывший дом.

– На маяк?

– Нет. Тот, где ты жила в детстве.

Как и всегда, когда меня ошеломляет новость, я схватилась за сердце.

– Правда? Зачем?

– Не знаю. Она только вышла с какой-то зеленой коробочкой и еще без устали благодарила нынешнего хозяина, что тот ее нашел.

Я ощутила, как у меня екнуло сердце. Как во время приступа аритмии, которые у меня бывают, – но на сей раз не от него.

– Выходит, не врал паршивец, – только и смогла я выговорить.

– Кто?

– Этьен.

Мы продолжали лежать на ковре, глядя в потолок. Стало слышно, как тетя внизу запела песню Кэрол Кинг «I feel the Earth move»[3]. Я вспомнила, как мы танцевали втроем на кухне, когда я была подростком. По сравнению с мамой и тетей, я танцевала так себе – но, когда они обе, окружив меня, пускались в пляс, волей-неволей приходилось включаться в общее веселье. Шарль повернул ко мне голову и сказал:

– Тебе не кажется, что она многовато пьет? У нее была с собой бутылочка чего-то крепкого. Пока ехали назад, несколько раз приложилась.

Я закрыла глаза и тяжело вздохнула. Шарль меня обнял. Он понимал, что у меня вот-вот хлынут слезы.

Этьен

Когда Фабьена мне позвонила, я пылесосил. А пропылесосить весь маяк – дело небыстрое. Телефон я не расслышал. Увидев четыре пропущенных звонка, я решил, что случилась беда. Фабьена, к сожалению, редко звонит. А я был бы рад почаще узнавать, что у нее происходит. Просто чтобы быть в курсе, как у них там дела в Сент-Огюсте. И чтобы знать, что она не забывает Кловиса и меня.

Когда я перебрался на маяк, ждал, что она будет регулярно наведываться сюда с указаниями, что и как делать. Думал, будет часто звонить и спрашивать, как там ее деревья с цветами. Куда там. С тех пор, как она узнала, что у нее аутизм, ее будто подменили. То есть это, конечно, все та же Фабьена Дюбуа – только освобожденная. Или взбунтовавшаяся. Мне всегда казалось немного сомнительным это ее стремление непременно докопаться в поисках себя до самого дна. Ну да, все мы разные. И что дальше? Мне ни к чему платить специалисту, чтобы услышать то, что я знаю и так.

Она уже призналась, что с диагнозом ей стало легче жить. Что ж, рад за нее. Вот только на окружающих это сказывается – и я не уверен, понимает ли она это.

Когда мы познакомились, ей было семь. Крохотная, нос и щеки все в веснушках – а характер уже ого-го. Я сразу привязался к ней, ее папе и маме. Они стали мне семьей, потому что своей собственной у меня, можно сказать, и не было. Лоран часто звал меня помочь в саду, и Фабьена каждый раз пыталась увязаться за нами – и сердилась, когда он говорил ей найти другое место для игр. Мне она нисколько не мешала, но ему, похоже, хотелось побыть в мужской компании – со мной, пацаном.

Довольно скоро она сказала, что я ей как старший брат. Это звание, среди прочего, давало мне право всячески ее доставать, как и полагается брату. Сколько раз приходилось уговаривать ее не реветь из-за какой-то шутки!

Однажды утром Лоран сказал мне прибраться в гараже, пока он съездит в город на встречу с заказчиками. Он включил на стареньком гаражном радиоприемнике станцию CHOM[4].

– Вот это, сынок, настоящая музыка.

Память у меня обычно не очень крепкая, но эту фразу я помню до сих пор. Потому что он назвал меня «сынок».

Я так ликовал, что даже не заметил, как пролетел день, пока я сортировал винтики и раскладывал по местам инструменты. Я хотел, чтобы он мной гордился, и потому старался навести порядок прямо как в магазине. Даже забрался на стремянку, чтобы смахнуть пыль с верхних полок. Тут-то я ее и увидел – за циркулярной пилой. Она была совсем небольшая, зато вся блестела. Такая зеленая жестяная коробочка. Я попробовал до нее дотянуться – и чуть не свалился. Оказалось, Лоран уже вернулся – а я и не заметил. Он стоял у стремянки и яростно пинал ее ногой.

– А ну не трожь, поганец мелкий!

Я мигом соскочил на землю и со всех ног помчался к дому. Я никогда не видел его таким – хотя и не слишком удивился. Иногда он разговаривал с Фабьеной так, что я вспоминал своего отца. Но я знал, что Лоран, в отличие от него, ни за что меня не ударит. И в этот день впервые этого испугался – хоть и не был ему родным сыном.

Я выключил пылесос и перезвонил Фабьене.

– Наконец-то! Ты где был?

– Я занимаюсь уборкой. У тебя кто-то умер?

– Мы тут все умерли.

Юмор Фабьены редко меня веселит.

– Не смешно. Так что стряслось?

– Ты сидишь?

– Вот сейчас сел.

– Клэр кое-что нашла в нашем старом доме.

– Понятно…

– Ну, угадай что?

– Не знаю, семена какие-нибудь? Луковицы тюльпанов?

– Ладно, не буду уж тебя мучить. Зеленую коробочку.

– Да ну, врешь!

После того как я нашел в гараже повесившегося Лорана, у меня эта коробка месяцами не выходила из головы. Я рассказал о ней Брижит, матери Фабьены. Мы искали ее вдвоем – но так и не нашли.

– Не вру, честное слово. Только я не знаю, что внутри.

– Ну так зачем тогда звонишь-то?

– Просто сказать, что тетя ее нашла…

– Так открой и перезвони. Я буду ждать у телефона.

Конечно, я мог бы позвонить Клэр и попросить о том же – но мне было неохота. Фабьена обожает все решать сама – вот пусть и разбирается.

Клэр

Не хочу хвастаться, но даже родители не знали Фабьену лучше, чем я. Как только малышка появилась на свет, я составила ее гороскоп. Хотите верьте, хотите нет, но еще ни разу я такого расположения планет не видела, и мои подруги тоже. Сестре я ничего не сказала, а то бы она еще больше моего испугалась. Бедняжка Брижит, уж и доставила ей Фабьена хлопот – да все больше нерадостных. И надо же такому выйти, что детей не хотела она, а бездетной осталась я. Недаром говорят, жизнь порой несправедлива. На ее любовь к Фабьене это не влияло, но по секрету она нередко признавалась, что жалеет о том, что вообще ее родила.

Брижит заранее придумала себе, какая у нее будет дочка. Ей представлялся светловолосый ангелочек, пахнущий клубникой и с ямочками на щеках. Она взяла с собой в больницу свечи, чтобы медитировать во время родов. Мы с ней говорили по телефону, и тут начались схватки. Я еще посмеялась, когда она сказала: не забыть бы спички. Как я и предсказывала, Фабьена родилась с первых потуг, прямо в больничном коридоре. Когда подоспел врач, ребеночек был уже у Брижит на руках. Роды принимала медсестра.

Через день я пришла их навестить и столкнулась с Лораном – он нервно бродил туда-сюда по коридору и курил. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что он не дочку получил, а дурное известие. Мы пошли в отделение для новорожденных, и я сказала сестре, что сама угадаю, где Фабьена. Она одна из всех была с темными волосиками и одна ревела. Я указала на нее – и по изумленному лицу Брижит поняла, что угадала.

В первые годы я часто приходила к ним помочь по хозяйству и с малышкой. Фабьена не может этого помнить, но я баюкала ее ночи напролет, потому что они не знали, что с ней делать. Она же почти все время плакала. Ее и сейчас что угодно может довести до слез.

Забавно, как это она сходу решила, что, раз уж мы отныне соседки, ее долг обо мне заботиться. Мне-то помощь как раз не нужна. А вот ей – да, только просить о помощи она боится. Я просто хочу быть рядом с ней, как раньше. А жить в Дэмоне больше не хочу. Любопытно, что еще может дать мне жизнь. Я вот уже два года как на пенсии – и все два прожила на полную катушку! Фабьена говорит, что в Сент-Огюсте я скоро и кавалера себе найду. Что ж, постараюсь, чтобы эти слова поскорее сбылись…

«Stayin’ Alive»

Знаменитая жестяная коробочка зеленого цвета. Когда Этьен рассказал мне о ней, я сперва не поверила. Порой я склонялась к мысли, что он ее просто выдумал, чтобы привлечь к себе мамино внимание. Ну что отец мог там прятать? Сколько я его помнила, он был человеком открытым, говорил смело и громко. Его самоубийство убедило меня, что в душе он скрывал куда больше, чем в какой-то несчастной коробочке.

Я долго сердилась на Этьена, что он стормозил и не открыл ее прежде, чем отец поймал его с поличным. Подростком я целые дни прочесывала гараж, облазила его сверху донизу в поисках проклятой коробки.

Мы частенько гадали, что там может быть внутри. Этьен был твердо убежден, что отец вел двойную жизнь и втайне ото всех торговал наркотиками. Мама считала, что он прятал в коробочке любовные письма из прошлой жизни. Звучит, конечно, романтично – вот только стал бы отец так гневаться из-за пары страстных посланий?

Меня же прельщала мысль, что коробка – это тайник с его детскими секретиками. Мне представлялись зеленые солдатики, волчок, бейсбольные карточки, засохшая жвачка в розовой обертке. Но из-за них тоже было бы смешно беситься. Шли годы, и постепенно мы оставили надежду раскрыть когда-нибудь тайну зеленой коробки.

Я горько плакала в объятиях Шарля от мысли, что там могут скрываться послания вроде того, что отец оставил мне перед смертью.

Фабьена,
Как объяснить тебе?
У меня в голове черная дыра, она затягивает меня.
Если с тобой такое случится, посади внутри цветы, пока дыра не разрослась. Затыкай луковицами малейшие ямки. Всегда наполняй голову цветами, Фабьена. Всегда.
Я думал, что я сильнее.
Я ждал слишком долго.
Прости.
Папа

– Может, там вообще пустяк какой-нибудь…

Пытаясь меня утешить, Шарль только подлил масла в огонь.

– То есть как это – пустяк? Разве пустяки так прячут? Мы ее годами найти не могли; если б там был пустяк, давно бы нашли уже. И как прикажешь мне спокойно жить, когда из каждого угла на меня выскакивает прошлое? «Привет, что-то вам слишком хорошо живется, дай-ка подгажу!»

Я закричала. Затем встала и решила, что неплохо бы сейчас полить растения – надеясь, что вода сможет потушить обжигающий мою душу огонь.

Шарль минут десять наблюдал за моими действиями, а потом не выдержал и сказал:

– Ты что, вздумала их залить?

Я даже не заметила, сколько раз умудрилась сбегать от раковины к горшкам и обратно. На пол текло отовсюду. Мысли мои были заняты другим. Тетя твердо хотела открыть коробочку сама, без свидетелей, и потому так спешила спрятаться у себя на этаже – чуть ногу мне дверью не раздавила. Почувствовав, что лью воду себе на носки, я поставила лейку и бегом бросилась вниз, к тете. Я ощущала, что не побоюсь даже надавить, если она станет отпираться.

Я постучала, подождала. Старые доски предательски выдавали каждый тетин шаг, и я расслышала, как она подкралась к двери, чтобы посмотреть в глазок.

Я отступила и натянула самую широкую улыбку, какую только могла. Из-за двери послышался вздох.

– Тетя? Можно тебя спросить?

– О чем?

Голос у нее был сухой. Моя улыбка сразу испарилась.

– Не помнишь, как звали того мужчину, который купил дом, где я маленькой жила?

– Жан-Ги Бибо.

– Неслабое такое имечко, да?

– А?

– А ты попробуй произнести по слогам: Жан-Ги Би-бо. Первый слог имени возникает во рту спереди, второй – в задней части нёба, а фамилия соскакивает прямо с губ.

– Не понимаю, о чем ты, но Жан-Ги не слабак, это уж точно.

Разговаривали мы все еще через дверь.

– Ты мне так и не откроешь?

– Мы с ним вместе работали. Как только я узнала, что Брижит собирается продать дом, то сразу же о нем вспомнила. Он давно уже подумывал перебраться в Дэмон. А сейчас он ремонтировал гараж и нашел коробочку. Наутро позвонил мне и сказал. Ты это хотела услышать?

Я не выдержала и попыталась повернуть ручку, но дверь была заперта.

– Что там было?

– Я ее еще не открывала. Потом вместе посмотрим, ладно?

– Я не против, вот только пока не научилась просачиваться сквозь двери, тетушка.

Тетя не ответила и не отперла. Подождав немного в тишине, я прислонила ухо к двери, прислушиваясь. Откуда-то из глубины звучала песня «It’s too late»[5] в исполнении Кэрол Кинг. Я дождалась припева и, когда он начался, отступив от двери, стала подпевать и плясать под музыку. Я знала, что тетя следит за мной через глазок. Обычно она рассмеялась бы и сказала, что я плохо пою, но в этот раз никакой реакции не последовало. Я снова подошла к двери и прижалась к ней ухом.

– Тетя?

И тут я услышала, как что-то с глухим звуком упало на пол. Я машинально начала толкать дверь, хотя уже знала, что она заперта. Я закричала Шарлю, чтобы принес связку ключей. Еще минута – и вот я стою на коленях рядом с тетей. Скорая уже в пути, и Мари-Элен, диспетчер службы 911, пытается привести меня в чувство по телефону:

– Фабьена, успокойся. Ты нам нужна.

– Да спокойна я, спокойна!

Как бы не так. Руки тряслись, сердце стучало в висках – как всегда, когда я волнуюсь, – и вдобавок меня тошнило. Тетя лежала на полу: цветастая рубашка задралась на животе, медальон лежит на подбородке, на лбу струйка крови. Видимо, падая, она ударилась головой о тумбочку у двери. Я кляла себя за то, что поставила сюда эту тумбочку – но тогда мне казалось, что на нее удобно будет класть ключи и письма.

Тетя моя всегда была большой кокеткой. Думаю, она была бы рада, если бы я потратила пару секунд, переложив медальон ей на грудь и заправив рубашку в брюки. Но в голове был туман, а тело – приковано к телефону, на котором я и старалась сосредоточиться, хотя фоном еще звучала Кэрол Кинг. Я метнулась к радио и выключила его.

Шарль позвонил брату, но тот был на консультации. Я передала ему свой телефон, и он включил громкую связь, чтобы я слышала инструкции диспетчера. Я начала делать тете массаж сердца, потом, опустив ей подбородок, два раза вдохнула воздух в рот – точно так, как сказала Мари-Элен. Послушно следуя указаниям, я мерно и энергично надавливала на середину грудной клетки – но тут диспетчер, к моему ужасу, сказала, что толчки надо делать в такт песни Bee Gees «Stayin’ Alive».

– Я не знаю слов! – воскликнула я.

Шарль прыснул со смеху. Я взглянула на него, не понимая, чему тут смеяться.

– Черт, прости, это нервное.

– Это не страшно, – продолжала Мари-Элен, – главное – держи ритм. Делай массаж, пока не приедет скорая. Они уже близко. Ты молодец, не останавливайся.

Я едва переводила дух, но не удержалась и сказала:

– Хорошая сцена для фильма, как вы думаете? Кто-то делает массаж сердца и при этом поет Bee Gees. Руки давят на грудь – это крупным планом; слышно, как человек фальшивит. Потом камера отъезжает, показывая, что вокруг, начинает играть настоящая запись песни – и мы видим жертву, стоящую возле собственного тела. Так можно показать опыт надвигающейся смерти. Только авторские права на песню, наверное, дорого покупать…

Шарль обычно подыгрывал мне, когда я начинала описывать сцены из воображаемого кино – но сейчас он глядел на меня в полной растерянности.

– Скорая уже почти у вас, Фабьена.

Я кинула взгляд на тетино лицо – и закричала. Тоном оно уже начинало сливаться с ее синей рубашкой. Я подняла глаза на Шарля – он, заметив то же, что и я, выронил телефон. И в эту минуту я принялась молиться матери, отцу, Святому Духу, духу реки – кому угодно, лишь бы случилось чудо.

С момента, когда прибыли парамедики, я воспринимала все происходящее как будто в замедленной съемке, хотя спустя какие-то мгновения мы уже были в пикапе и ехали следом за каретой скорой помощи по направлению к больнице Сент-Виржини. Всю дорогу я говорила без остановки. О чем угодно. Об Этьене, которому мне нужно будет теперь позвонить, о Ван Гоге, который отгрыз один лист у моего хлорофитума, о тетином медальоне, о Bee Gees, о двух умерших братьях из этой группы и о том, который еще жив. Даже о том, что мы будем есть на Рождество.

Шарль молчал и, не отводя глаз, следил за дорогой. Я понимала, что болтаю от нервов, но если бы я замолчала, то просто взорвалась бы. Скорая подъехала к железнодорожным путям, и, точно в фильме – может, как раз в том самом, который я себе недавно представила, – шлагбаум опустился прямо перед нашим носом. Шарль ударил по рулю.

– Ну черт, только не поезд!

Это было первое, что он сказал, с тех пор как мы выехали. Пытаясь успокоиться, я принялась считать вагоны и мысленно подбирать мелодию в такт колесам поезда. В голову опять полезла «Stayin’ Alive». И ровно это мне хотелось выкрикнуть: не умирать. Не умирать, даже если кажется, что жизнь кончена. Не умирай, тетушка. Ты только-только переехала в Сент-Огюст. Я хочу показать тебе реку зимой, показать, какие здесь бывают вьюги. Когда под уличными фонарями видно, как быстро падают снежинки и в какую сторону их сносит ветер. Это чудесно. Это завораживает. Заберешься к нам посмотреть: самый лучший вид – с третьего этажа.

Ты уже заглядывала в первый шкаф – на полку, где сахар? Я там поставила лоточек с травяными чаями, которые тебе нравятся. Шарль даже разыскал твой любимый – с клюквой. А видела торшер в углу, у красного кресла? Я его на барахолке купила. Сумела даже цену сбить – ты бы мной гордилась. С непривычки я, конечно, не могла торговаться так же непринужденно, как ты, но лиха беда начало. Теперь там очень удобно читать. Давай устроим клуб чтения? Только для нас двоих. Будем январскими вечерами сидеть, попивать чай и делиться мыслями о любимых романах.

Попивать будем именно чай, потому что со спиртным тебе пора завязывать. Если хочешь, тетя, мы с Шарлем тебе поможем. Можно было бы обратиться к брату Шарля Антуану – вдруг у них есть какие-нибудь программы. Не умирай, тетушка, я обещаю, мы каждый вечер будем ужинать все вместе. Я, с тех пор как переехала, готовлю сама. Ты была потрясена, когда я рассказала про картошку с рассольным сыром. И фритюр, и соус – все домашнее. Я и тебе приготовлю немного – просто попробовать. А то меня твой врач отругает, если буду кормить тебя жирной пищей. Я и сама себя ругаю, что не додумалась спросить, как твое сердце и не опасно ли тебе отлучаться на расстояние трех часов езды от своих врачей. Все говорила себе: ничего, у нас же тут клиника Антуана.

Тетя, не умирай. Я знала тебя лучше, чем обоих родителей. И, кроме тебя, не осталось никого, кто мог бы мне о них рассказать. Я боюсь того, что в коробочке. Никак не могу набраться духу, чтобы узнать еще хоть что-то об отце и его секретах. Ты верно сказала в тот вечер: в моей лодке действительно течь. И я не знаю, как ее заделать – а буря, тетушка, все ближе. Я хочу, чтобы ты была со мной, когда она разразится. И сказала бы мне то, что всегда говорила в детстве и чем всегда смешила меня: «Ну, судя по слезам, воды ты точно пьешь достаточно».

Не уходи, ладно?

Две стороны медали

– Она бы не хотела сейчас выглядеть вот так.

Я поправила ей жакет и волосы. Попыталась выпрямить уже окоченевшие пальцы. Я смотрела на ее приоткрытый рот и думала, прикроют ли его врачи. Ее шея густо посинела сзади до самых ушей. Я уже видела смерть, но такую внезапную – еще ни разу. Немыслимо: еще совсем недавно это неподвижное тело было совершенно живым и даже разговаривало со мной из-за двери.

Я взглянула на Шарля – тот набрал у кулера воды в бумажный стаканчик-конус и обмакивал в него салфеточку, чтобы протереть себе лоб. Эта картина меня не слишком удивила: он уже как-то говорил, что не любит больницы.

– Да нет, все в порядке, Фабьена, и жакет, и волосы. Твоя тетя выглядит… прекрасно.

– Да.

– Этьен сейчас будет. Он только закинет Кловиса к его матери и потом поедет к нам.

– Хорошо.

– Тебе из буфета принести что-нибудь?

– Слушай, а вдруг она заглянула в коробочку и увидела там что-то такое, что у нее сердце не выдержало?

– Ну, если так – это, конечно, жесть… Я сейчас. Пойду возьму нам кофе.

Больничные врачи похвалили меня за помощь с тетей, но, к сожалению, когда скорая прибыла в больницу, было уже слишком поздно. Смерть констатировали по прибытии. Я спросила, успеет ли мой брат ее увидеть, ведь ему ехать из Дэмона, и нас отвели в зал для родственников. Им оказался тесный кабинет с кожаными креслами, возле которых еле-еле уместилась каталка с телом. Когда вдруг заглянула медсестра и спросила, скоро ли приедет Этьен, я вздрогнула от неожиданности. Я поняла, что нельзя, чтобы тетя часами лежала вот так.

– Тут так же, как с едой? Нужно убирать в холодильник, чтобы не испортилась? Я так делаю, когда готовлю запеканку.

Не знаю, что я сказала смешного, но у медсестры вырвался тоненький смешок, за что она тут же извинилась.

– Ну что вы! Дождемся сначала вашего брата. Я просто хотела убедиться, что он приедет. Спешить не нужно.

И она удалилась в коридор, все так же посмеиваясь. На ум мне вдруг полез поминальный обед – и мне стало дурно. Я сделала несколько глубоких вдохов и приблизилась к каталке. Прозвучит странно, но я ощутила, что тети здесь больше нет. Тело ее лежало на месте – но того, что составляло ее саму, в нем больше не было.

Тетя любила музыку. Я включила телефон и поставила песню Феликса Леклера «L’Hymne au printemps»[6]. Стояла осень, но мне хотелось верить, что в эту минуту повсюду весна. Даже по ту сторону смерти.

– Помнишь ее? Мама всегда говорила, что у тебя дар начищать все до блеска, а ты говорила, что надо просто подобрать такую музыку, под которую работа сама собой спорится. Ты всегда смеялась, глядя, как я пытаюсь танцевать, и я придумала себе самые простые движения, только чтобы поспевать за тобой. Жаль, сейчас тряпки нет под рукой…

Я приоткрыла дверь, отыскала песню группы The Coasters «Yakety Yak», которую мы всегда слушали во время уборки, и сказала тете:

– Сколько пыли мы вместе вытерли. А теперь ты и сама превращаешься в прах. Боже, как же мы все-таки ничтожны…

Танец был, в общем, совсем простой. Пара шагов в сторону, хлопок в ладоши, потом машем тряпкой над головой. Уже закружившись, я подскочила от испуга: глядя на меня круглыми глазами, на пороге стоял разгневанный Этьен и отчитывал меня.

– Ты что это такое здесь творишь?!

Про себя я подумала, что сама была бы только рада, если бы рядом со мной не плакали, а танцевали, вспоминая хорошие времена. Вообще-то я делала и то и другое. Что мне было ответить Этьену?

– Не знаю, просто хорошие воспоминания.

– Что за ерунда? Ты можешь хоть немного побыть нормальной?

Если бы я была проницательнее, чем он, то поняла бы, что злость его происходит от горя. Но я всего лишь застыла на месте и уставилась на него, ничего не говоря. А потом тихонько запела «Yakety yak, don’t talk back»[7]. Подошел Шарль с двумя стаканчиками кофе, и я сделала ему знак, чтобы отдал мой Этьену.

– По-твоему, это нормально, что твоя девушка пляшет рядом с покойницей?

Шарль нахмурился.

– Не очень – а было бы лучше, если б она в припадке на полу валялась?

– О, и этот туда же. Два придурка…

Шарль кашлянул.

– Не преувеличивай, я же не задом виляла, а повторяла, как мы все вместе танцевали под эту песню. Ты же наверняка помнишь: по воскресеньям тетя к нам приходила и…

Он меня перебил.

– Ну и к чему это? Она же не видит!

Он выпалил это тем агрессивным тоном, который обычно приводил меня в бешенство и заставлял тут же дерзнуть что-нибудь в ответ, но в эту минуту я ответила ровным голосом, глядя прямо ему в глаза:

– А тебе почем знать?

Пришла медсестра, чтобы передать нам пластиковый синий мешок с личными вещами тети. Сквозь пластик я разглядела ее рубашку и лежавший на дне медальон. От их вида меня охватил даже больший могильный ужас, чем от близости бездыханного тела. Когда медсестра перешла к соболезнованиям, Этьен неожиданно решил спросить, что она думает по поводу моих танцев.

– Вы, наверное, за время работы здесь всякого насмотрелись. Вот часто вам приходилось видеть, чтобы рядом с трупом кто-то танцевал?

Медсестра посмотрела на меня, потом на Шарля.

– Насмотрелась я всякого, это верно. Например, недавно меня спросили, убираем ли мы умерших сразу в холодильник, как запеканку. Эту даму я на всю жизнь запомню, очень она меня развеселила.

Я принялась разглядывать свои пальцы, надеясь, что меня не разоблачат. Этьен скривился:

– Да уж, дикость какая-то…

Медсестра улыбнулась и продолжила:

– Люди перед телом часто плачут, кричат, молчат, говорят – и даже отказываются верить, что человек умер. Но чтобы кто-то танцевал – такое я слышу впервые. По-моему, это прекрасно.

Заметив, что по коридору идет медбрат, я показала на него пальцем Этьену:

– Может, его тоже позовем? Заодно и его мнения спросишь.

– Ага, конечно. Очень смешно, Фабьена.

Готовя каталку к тому, чтобы отправить на ней тетю в последний путь, медсестра подмигнула мне. Эпизод с запеканкой останется в секрете. В этот миг я сжала зубы и поклялась, что еще нескоро ее приготовлю снова.

И вот мы трое, стоя бок о бок, смотрели, как удаляются тетя и медсестра. Не шевелясь, мы провожали их глазами, пока они не достигли конца коридора и не исчезли за створками лифта. Меня ужасала мысль, что тетя отправилась в морг и будет теперь лежать совсем одна в тесном ледяном ящике. Мне хотелось кинуться вслед, догнать медсестру – но Шарль взял меня за руку, мы повернулись и медленно двинулись прочь. Недолго выпало тете побродить по здешней земле – и все же Сент-Огюст потерял тогда кусочек весны, и неважно, что на дворе стоял еще октябрь.

Было восемь часов вечера. О возвращении домой и думать не хотелось. Только не так сразу. Я была не в силах избавиться от образов и звуков, которые проносились у меня в голове. Как я улыбаюсь перед дверью, пытаясь рассмешить тетю, кричу Шарлю, чтобы принес ключи, потом Мари-Элен объясняет мне по телефону, как делать массаж сердца. Необходимо было немного побыть одной, и я знала, куда отправлюсь.

– Не подбросишь меня до работы? Мне нужно кое-что сделать.

– Прямо сейчас? Может, лучше поедем к Антуану? Мы созвонились, когда я был в буфете. Он так переживал, что не сразу ответил на звонок.

– Ты ему сказал, что он не смог бы ничем помочь?

– Да. Но он все равно чувствует себя виноватым.

– Понимаю…

На прощание Шарль взял с меня слово, что я позвоню ему, как только закончу, чтобы он немедленно за мной заехал. Этьен, который до сих пор ехал следом, опустил стекло и удивленно выглянул из машины.

– А сюда мы почему приехали?

Я подошла к нему.

– Если есть желание выпить пива у Антуана, то он вас ждет.

– Ну-ну, а ты, значит, чтобы развеяться, идешь в дом для умирающих?

– Этьен, я понимаю, что ты горюешь по Клэр. Но перестань ко мне цепляться, ладно?

Мы помолчали некоторое время – достаточно, чтобы стало ясно, что разговор окончен.

Я помахала Шарлю и зашагала ко входной двери Дома «Птицы».

Тянуло же меня в маленькую часовню, что располагалась рядом со студией. Окно ее было украшено витражом, который по просьбе Лии выбрала Сильви, наша волонтер, мастерица из местной стеклодувни. Кобальтовый прямоугольник со вставками желтого, зеленого и красного. Внизу бледно-голубым было обозначено море, а наверху, в высоте – летящие в просторном небе птицы. Когда на стекло падали лучи солнца, цвета окрашивали пол и стены.

Каждый раз, когда мне случалось проходить мимо открытой часовни, меня тянуло войти – она чем-то напоминала мою уставленную картинами мастерскую. Лучшего места, чтобы уединиться со своими мыслями, было не найти.

Я постаралась войти в хоспис так, чтобы никто меня не увидел, и сумела незамеченной прокрасться в часовню и закрыть за собой дверь. Я думала, что буду плакать, освобождая душу от тяжести, которая накопилась в ней за этот день, – но нет.

Вместо этого я час просидела, переписываясь в телефоне с моей подругой Анной из Калифорнии. Я в подробностях рассказала ей все, что случилось. Она не знала Клэр, но искренне мне сочувствовала. Наша дружба была теперь исключительно виртуальной: мы не виделись уже несколько лет. Когда я написала ей, перенеся мысли о пережитой трагедии из головы в текст, мне стало легче.

Еще сидя в пикапе, я проковыряла дырочку в синем больничном мешке и выудила оттуда тетин медальон. Теперь же я достала его, намотала цепочку на запястье и поднесла руку к глазам, чтобы рассмотреть его вблизи. Он был изумителен. Золотой овал, и на нем – гравировка в виде миниатюрного тюльпана. Я машинально повернула медальон другой стороной и увидела там какую-то мелкую надпись. Очков с собой у меня не было, а без них разобрать я ничего не могла. Я положила украшение в карман и продолжила переписываться с Анной.

В десять часов вечера я пообещала ей, что мы еще спишемся позже, и приглушила в часовне свет. Еще несколько минут я просидела, закрыв глаза. Я мысленно пересмотрела весь минувший день с начала до конца и пожелала, чтобы картины, снова и снова встававшие перед глазами, наконец исчезли. Выходя из часовни, я столкнулась в коридоре с Барбарой.

– Это ты, Фабьена? Все хорошо?

– Просто нужен был маленький перерыв.

Вероятно, она уже не раз видела, как сотрудники заходили сюда собраться с духом.

– Если что, я всегда готова выслушать, хорошо?

– Ты очень добра. Спасибо…

– Кстати, Смарт сегодня был в прекрасном настроении. Даже шутки отпускал.

Поддавшись любопытству, я направилась к комнате номер десять. Час был уже поздний, но мне все равно захотелось проверить, спит ли он. Смарт, как обычно, сидел в постели и читал все тот же журнал.

– Добрый вечер!

Он вскинул голову, как будто я застала его врасплох. Я рассмеялась и извинилась за то, что испугала его. Он и правда глядел веселее. Я впервые увидела румянец на его щеках.

– Не извиняйся… Я просто очень увлекся чтением. Как дела?

Знаю, что в ответ я, как все нормальные люди, должна была выдать дежурное «нормально», но вместо этого я упала в его кресло-качалку и разрыдалась. Я рассказала Смарту, что случилось, и он выслушал меня с явным сочувствием.

Я понимала, что мы друг другу посторонние и что я в который раз не сумела совладать со своей привычкой раскрывать душу человеку, едва познакомившись с ним. Но сегодня я решила, что тому, кто задает такой вопрос, надо быть готовым получить честный ответ.

Я порылась в кармане и подошла поближе к Смарту, чтобы показать ему медальон – единственное, что хочу сохранить из этого дня. Он повертел его в руках, улыбаясь.

– Прелестная вещица… Лоран – это ее любовник?

– Лоран?

Он указал на обратную сторону медальона. Забыв о приличиях, я попросила его одолжить мне очки. В мелко выгравированных буквах в центре медальона я узнала почерк отца. Я подняла глаза на Смарта и вымолвила:

– Проклятье…

Синхронные события

– И ты никогда не подозревала, что между твоим отцом и тетей что-то есть?

Я пила кофе и смотрела в окно. Этьен уже засыпал меня вопросами.

– Нет.

– А по-моему, ты просто не хочешь в это верить. Подумай хорошенько!

Сидевший рядом Шарль вздохнул, не отрывая глаз от меню. Если бы вздохнула я, Этьен немедленно стал бы допытываться, чем это я так недовольна. Но поскольку это был сам Шарль, он быстро смекнул, что допрос пора закончить.

– Дай-ка мне еще раз медальон.

И он снова стал рассматривать его, как уже делал каждый из нас с минувшего вечера.