– Так вот, – ответил Генри Мэйнард, касаясь аккуратно завязанного узла галстука, – здесь я снова должен поправить вас. Я сказал «забыть о телефонном звонке», я не сказал ничего больше. Я отчетливо вспоминаю, как заметил, прямо перед тем, как мы поднялись наверх, что у нас есть по меньшей мере один предмет для обсуждения. И так оно и есть: для начала это – источник всех моих тревог. Пожалуйста, вернемся в кабинет.

В двери не было замка; Эрве схватил единственный стул и прижал его к дверной ручке. Он видел этот способ в кино, но не был уверен в его действенности.

Взяв у доктора Фелла полевой бинокль, он положил его на место в футляр, а футляр – в сундук. С определенным достоинством Мэйнард провел их через чулан и бильярдную, осторожно закрывая каждую дверь после того, как доктор Фелл боком протискивался в них. В кабинете, включив торшер возле шахматного столика, он подошел к старинному бюро под раскрашенной фотографией коммодора Мэйнарда и пробежал кончиками пальцев по наклонной крышке.

Он даже запасся хлебом и водой, словно собирался пересечь пустыню.

– Здесь внутри, – продолжал он, – у меня есть старая тетрадь, содержащая дневник за 1867 год, принадлежавший мисс Индии Кит из Чарлстона, которой тогда было восемнадцать лет.

За дело.

Люк Мэйнард не был моим прадедом, как многие полагают. Он был младшим братом моего прадедушки и холостяком. Главой семьи в 1867 году был мой прадедушка Генри, который, похоже, обладал характером даже еще более суровым, чем Люк. Но он был гостеприимен, как часто бывали в те дни люди с суровым характером.

Он сел на кровать, зажмурился, осторожно поднес пакетик ко рту и проглотил его – на вкус он был как бумага или просфора.

Индия Кит, близкая подруга младшей дочери прадедушки Генри, провела часть апреля в этом доме. Ее дневник содержит единственные дополнительные подробности о смерти коммодора Мэйнарда, которые у нас имеются. Я дам вам дневник, доктор Фелл, чтобы вы просмотрели его на досуге. – Тут его голос стал резким. – Но это подождет! Причину моей собственной постоянной тревоги, которая продолжается, и продолжается бесконечно, можно выразить одном словом – Мэдж.

Неудивительно – предполагалось, что он отправится прямо на небеса…

– И мой вопрос, – ответил доктор Фелл, – тоже можно выразить одним словом – почему?

Эрве улегся, вспоминая советы Шахина. Вещество подействует через полчаса-час. Сначала в голове начнется сумбур, а потом он отправится в путешествие…

– Это не легко объяснить.

Он закрыл глаза и постарался ни о чем не думать. Даже если он заснет, эффект наркотика заставит его проснуться. Он отдался этому странному состоянию, предшествующему сну, когда сознание отключается и мысли становятся бессвязными. Обрывочные образы, полувидения: пологий склон, уводящий в ничейную страну Морфея, парня с зеркалом и снотворными маками…

– А вы постарайтесь!



Генри Мэйнард повернулся от стола и встал лицом к ним, глаза его таили неуверенность.

Внезапно Эрве открыл глаза. Его ощущения ни имели ничего общего с приятными сновидениями. Резкие вспышки света, сопровождающиеся горячими волнами. Эрве не знал, как много времени прошло, но совершенно точно он был там: пересек черту и достиг берега лизергиновой страны.

– Мэдж так невинна! – сказал он. – Или, если считать, что она не совсем невинна в мыслях, согласимся, что она добросердечна, с добрыми намерениями и довольно наивна.

Все-таки он немного испугался. И снова сосредоточился на рекомендациях Шахина. Главное – отключить самоконтроль.

Она родилась в Париже в тридцать восьмом году, зарегистрирована в американском консульстве и крещена в американской церкви на авеню Георга Пятого. Ее мать, чей портрет висит над камином в библиотеке внизу, умерла примерно годом позже. В начале сорокового года я привез ребенка в Америку вместе с английской нянькой, которая оставалась с нами всего год-два. Мэдж выросла в Нью-Йорке, мы перебрались в Коннектикут около десяти лет назад.

Пока что его бросало между ослепительными красочными брызгами – индийские рынки с их гвоздиками и бархатцами не шли с ними ни в какое сравнение – и потоком обжигающей крови, который гольфстримом тек по мышцам. В голове со скоростью света (это невозможно, но ему так казалось) проносились мысли. Он по-прежнему все помнил. Говорили, что ЛСД вызывает состояние, близкое к дзену. Какое там…

Но я никогда не знал, о чем девочка думает, и не совсем понимал, как обращаться с ней. Я чувствовал себя с ней скованно; сегодня сказали бы зажато. К тому же я, вероятно, излишне опекаю ее.

Нечеловеческим усилием ему удалось поднести руку к губам. Рот был полон крови. Он скользнул указательным пальцем внутрь и нащупал язык и рану на нем. Он прокусил его, даже не заметив.

Молодые люди вились вокруг Мэдж с тех пор, как она стала подростком. Последнее время на поле битвы, если можно так выразиться, осталось двое претендентов: Рип Хиллборо и Янси Бил. Разумеется, я хочу, чтобы она вышла замуж. Но я хочу, чтобы она сделала правильный выбор. Это должен быть либо Рип, либо Янси. А кто же еще? Если только… – Он замолчал.

Цвета не блекли. Они трепетали вокруг него, взрывались, разлетались в пространстве тысячей сверкающих искр. Его реально накрыло.

– Сэр, – потребовал доктор Фелл, – могу я спросить, почему же все это настолько вас беспокоит? С ситуацией, с которой вы столкнулись, сталкивается каждый отец с незапамятных времен. Если дело только в том, чтобы найти подходящего мужа…

Тело становилось доспехом, все более тяжелым и давящим, но он нашел в себе силы вырваться. Да-да, именно это он почувствовал. Он выскользнул из тела, как вор ускользает от полицейских, оставляя у них в руках свое пальто. Он просачивался, высвобождался, удирал. Куда? Он не знал точно… Может, во всех направлениях сразу? Он был разноцветными пятнами, которые светлячками кружились в его бунгало, он был соломинкой в крыше, он был тараканами, бегающими по стенам…

– О, подходящего! – с некоторой горечью воскликнул его собеседник. – Оба молодых человека вполне подходящие. По моим собственным причинам я предпочел бы Янси. У него есть определенные естественные преимущества, которых нет у другого. Но я не отказал бы в благословении и Рипу, я не сноб. Рип прошел весь мой путь через колледж и школу права. Он работает в лучшей юридической фирме в Хартфорде, и у него блестящее будущее. Если иногда он производит впечатление излишне агрессивного на людей более умеренных вкусов, поставлю ли я это в упрек молодому человеку, пробивающему себе дорогу в жизни?

Эрве сел. Он то ли дрожал от холода, то ли вспотел от лихорадки – не важно. С каждым вздохом цветные пятна меняли форму, множили сочетания, ослепляли, вызывали головокружение… Он посмотрел на руки: они сверкали, как бриллианты, его плоть становилась прозрачной… Это могло бы испугать, но наркотик успокаивал, позволяя принимать каждое новое ощущение плавно, внушая уверенность, что процесс совершенно безвреден и даже благотворен.

«Что произойдет дальше?» – спрашиваю я себя. Куда мы идем? Где все это закончится? Достаточно ли этого для… достаточно ли этого для…

– Нет! – прорычал доктор Фелл. – Этого не достаточно для того, чтобы преследовать и мучить вас так! Что там еще? Выкладывайте немедленно! Неужели вы притащили меня за тысячу миль для того, чтобы посоветоваться о замужестве дочери? И кто тут не может решить, юная леди или ее отец?

Теперь жар поднимался из нижней части его позвоночника. В полном смятении он вспомнил белую змею тантризма, свернувшуюся кольцами именно в этом месте: Кундалини, она же тайная женская энергия, которая способна дать ему доступ к гармонии и блаженству.

Генри Мэйнард, который мерил шагами пол возле письменного стола, резко остановился:

Он сидел, скрестив ноги и опустив голову под звездным небесным сводом, и бормотал мантры: «Я достиг сверхсознания, я прохожу через Майю, иллюзию видимости, я есть…», а в это время в бунгало, принося небо и ночь, влетали птицы, а потом уносили их прочь, легко взмахивая крыльями. Стены трясло от хохота, земля становилась жидкой…

Теперь он уменьшался, сжимался: так звезды, когда в них прекращается горение гелия, становятся ядром колоссальной плотности – тем, что называется «белым карликом». Это слово его рассмешило – когда ядро остывает, его называют «черным карликом».

– С вашего разрешения, доктор Фелл, я сейчас обращусь к мистеру Грэнтаму. Вы не возражаете, молодой человек?

Он сам превратился в горящего младенца, состоящего из углерода и кислорода, и его масса составляла тонну на кубический сантиметр. С опозданием он понял, что достиг состояния, которого жаждал: когда не остается никаких воспоминаний. Состояния полной, глубоководной непроницаемости…

– Нет, разумеется, я не возражаю. В чем дело?

В эту минуту, как будто его молитва была услышана, он увидел дверь – лакированного дерева, с оцинкованной ручкой. Оставалось только ее толкнуть.

– Прошу прощения, – сказал Мэйнард, – если вам покажется, что у меня ужасающе дурные манеры. Прошу прощения также и за то, если я буду говорить словно обвинитель на суде. Мистер Грэнтам, где вы были в ночь на воскресенье второго мая?

Его мозг пронзил, словно игла трепанатора, луч света, и он закричал – или подумал, что закричал, а может, это был смех, потому что он уже понял, что эта боль – во благо…

Алан уставился на него.

В центре светового ореола возникла гостиная в стиле ар-деко: кресла черного дерева, обтянутые сафьяном, письменный стол красного дерева с полированной столешницей и ножками в форме лиры, бронзовые бюсты, картины на стенах, пол из сверкающих длинных паркетин…

– Воскресенье, второе мая, – повторил Мэйнард, – всего двенадцать дней назад. Около десяти часов вечера, скажем. Где вы тогда были?

Он узнал комнату из своего сна. В этом золотисто-коричневом интерьере, теплом и уютном, как коробка для сигар, он увидел женщину – маленькую, элегантную, высокомерную… Кто она? Что она делает здесь, внутри его головы?

– Я пытаюсь вспомнить, только и всего!

Эрве повернул голову – внутри своего сознания – и увидел бабушку, сидящую на стуле со шляпной коробкой на коленях. В ее глазах застыла чистейшая паника; стены, зеркала, инкрустированные столешницы – во всем отражался ее ужас…

– Не находились ли вы, случаем, на территории вокруг этого дома?уточнил Генри Мэйнард. – Под некими деревьями магнолий у въездных ворот? Обнимая там мою дочь?

Эрве расхохотался. Наконец-то он все поймет.

– Боже милостивый, нет! – ответил ошеломленный Алан. – И я как раз вспомнил, где я был.

123

– Да?

Мерш проснулся в плохом настроении. Пребывание в общине принимало неприятный оборот: заманенные в секту туристы, уже поглощенные царившей здесь ядовитой атмосферой, – вот что с ними стало. Николь увлеклась каким-то здоровым американским кретином, а Эрве заперся в своей соломенной хижине, и весь вечер его не было видно.

– В Перлсе, в двухстах милях отсюда. В десять часов я как раз закончил ужинать с доктором Леффингуэллом, президентом Кингс-колледжа, его женой и тремя членами факультета.

Что происходило сегодня утром?

– Вы уверены в этом?

Ничего. Повседневная жизнь секты после обильного ночного дождя. С порога своего бунгало Мерш видел дежурных зомби, которые ходили туда-сюда, завернутые в белые простыни. Бородатые мужчины, лохматые или гладко причесанные женщины – все носили ожерелья из деревянных бусин, платок на голове, по кольцу на каждом пальце, но главное – все сияли от счастья, что безумно раздражало Мерша.

– Если бы мне пришлось доказывать это в суде, мистер окружной прокурор, я бы мог представить по меньшей мере пятерых свидетелей. Я не обнимал ни Мэдж, ни кого бы то ни было другого. Почему вы думаете, что я это делал?

Хотя почему бы и нет? Почему это видимое счастье обязательно было или приманкой, или свидетельством умственной ограниченности? Разве болваны на парижских демонстрациях или те, кто каждое утро шел на завод, были намного разумнее? Конечно нет, но в одном он был уверен: они чувствовали себя несчастными. А значит…

– Я не думаю, что вы это делали. Это было недостойное предположение, и я вновь приношу свои извинения. Но у меня в самом деле было впечатление, что некоторое время назад вы, казалось, весьма интересовались Мэдж. В отсутствие другого кандидата я подумывал об этом.

Однако сейчас самым важным стало открытие Николь: большой бассейн, в котором обитала стая миног. Хобби Матери… Довольно странное увлечение для гуру, проповедующего вселенскую любовь. Но и интересное, потому что было очевидно, что идея возникла у убийцы именно при виде этих мутных вод.

«Кандидата? Кандидата? Ну и каким образом, – думал Алан, – предполагается отвечать на подобное замечание? Я мог бы сказать, – продолжал он размышлять, что, возможно, Мэдж и могла одержать очередную победу, если бы я не увидел Камиллу и не влюбился в нее по самые уши. Но я не очень понимаю, как могу сообщить об этом старикану, и вообще, что, к черту, все это означает?»

Мерш отправился в трапезную ашрама, где готовили чай. Физически он чувствовал себя гораздо лучше: никакой боли в мышцах, никакой тошноты, никакой ломки. Единственный положительный эффект этой экспедиции: он избавлялся от амфетаминов и химической зависимости, не отпускавшей его все последние годы.

Но Алан тут же был избавлен от необходимости отвечать.

Он подошел к буфету и взял тарелку – как оказалось, алюминиевую. Он чувствовал волчий голод. На выбор: пироги с неизвестными фруктами и карри из овощей, с неизменными лепешками из пресного теста.

– Здесь существует еще одна трудность, – сказал Генри Мэйнард, доставая кольцо для ключей и крутя его на пальце. – \"Я думал, что большой беды не будет, если я все расскажу вам обоим. Проблема заключается в том, что я не могу этого сделать; физически не могу! Сочтете ли вы меня излишне щепетильным, мистер Грэнтам, если я попрошу вас покинуть нас, пока я буду рассказывать продолжение истории доктору Феллу? Вы ведь не будете слишком возражать?

– Жан-Луи?

– Я ничего вовсе не буду возражать, мистер Мэйнард. Извините меня!

Мерш обернулся и увидел Падму с его елейной улыбкой и хохолком из детской сказки. На какой-то миг у Мерша возникло желание влепить ему пощечину, хотя бы для того, чтобы убрать с этой физиономии безмятежное выражение детской радости.

– Одну секунду! – Кольцо перестало крутиться. – Что бы я ни думал о вашем суждении, мистер Грэнтам, я испытываю глубочайшее уважение к вашей скромности. Вы ведь не передадите Мэдж ни одного слова из тех, что были здесь произнесены?

– Что такое? – отозвался он.

– Я не скажу ни Мэдж, ни кому бы то ни было еще, – ответил Алан. – Теперь извините меня.

– Тебе повезло. Хамса готов тебя принять.

И он промаршировал из комнаты, кипя негодованием.

– Серьезно? – ответил Мерш с набитым ртом. – Что ж, придется ему подождать. Я только начал завтракать.

Алан не особенно возражал против того, что его выслали с комнаты, примерно этого он и ожидал. Но самым невероятным было думать, что он мог бы пойти к Мэдж и сказать: «Слушай, малышка: твой папаша думал, что я мог строить тебе глазки (или даже больше того) под старыми добрыми южными магнолиями. Кто строил тебе глазки, Мэдж?»

Опять провокация… Но он не позволит дать себя обыграть. Ведь они в Индии, стране вечной кармы и легиона богов. Так что французский сыщик позволит себе небольшую дерзость.

Нет, это было совершенно невероятно! Неужели папа Мэйнард действительно воображал, что он может выложить все это Мэдж?

Впрочем, Падма просто поклонился:

И пока Алан кипел негодованием, его мысли вновь вернулись к Камилле. Он спускался по ступенькам, где свет чуть пробивался через маленькое лестничное окошко, когда почти налетел на кого-то, кто поднимался вверх.

– Мы ждем вас уже двадцать лет. Хамса, конечно, подождет еще немного.

Пришелец, невысокий, плотного сложения, красивый молодой человек лет тридцати, был одет в консервативный угольно-серый костюм и нес с собой черный медицинский чемоданчик в левой руке.

124

– Добрый день! – сказал он приятным голосом. – Вы Алан Грэнтам, не так ли? Я Марк Шелдон.

Он видел несколько студенческих фотографий Рене Сонье, ныне известного под именем Хамсы: на них он записывает последние слова духовной учительницы. Сонье тогда был красив и похож на киноактера: точеный профиль, спутанная копна волос, выстриженный затылок. Все вместе, однако, придавало ему вид безумца. Лицо красивое, но хищное, как мордочка куницы, с горящим тревожным взглядом. Человек явно истязал себя духовными исканиями и мучился метафизическими страхами.

Он пожали друг другу руки. Доктор Шелдон несколько удрученно приподнял свой чемоданчик.

Но эти фото ничего не говорили ни о его росте, ни о характере, ни тем более о том, каким он станет с возрастом. Сейчас Хамсе, то есть Лебедю, около пятидесяти и он возглавляет ашрам, не будучи на самом деле гуру (ведь он всего лишь доверенное лицо Матери), и избегает публичности: нигде не выступает, не борется за популярность. Человек из тени, управляющий святилищем, предназначенным увековечить память о Матери.

В приемной Посланца, как его здесь называли, стояло несколько деревянных стульев на простой джутовой циновке. Больше ничего. На стене напротив двери висел рисунок черной тушью в стиле японской каллиграфии: недорисованная свастика – точно такая была на руке Эрве и, если верить слухам, у Матери. Символ Ронды.

– Не знаю, зачем я вытащил это из машины. Я здесь не по профессиональным делам. Сила привычки, полагаю – я действительно совершаю послеобеденный объезд. Как вам кажется, могу я вторгнуться к отцу семейства и сказать кое-что?

– Можете войти. Хамса примет вас.

– Если только вы не хотите сказать кое-что исключительно важное, я бы вам не советовал сейчас это делать. Он говорит с доктором Феллом, и он не в настроении.

Мерш бросил взгляд на стоящую перед ним закутанную фигуру. Невозможно было определить, кто этот парень – индус или европеец. Они все были на одно лицо.

– Хорошо! – заколебался Марк Шелдон. – С одной стороны, это важно; с другой – нет. Будем считать, что дело подождет. Да, – продолжал он, когда они вместе топали вниз по ступеням, – я слышал, что доктор Фелл здесь, во всем блеске своей славы. Вы встречались с остальными?

Парень протянул ему поднос с гранатами, бананами и миндалем.

– Я уже знал Камиллу и Мэдж. Мы познакомились с миссис Хьюрет и мистером Крэндаллом.

– А это еще что?

– Валери здесь уже нет. Как только кончился дождь, мне сказали, что она схватила машину и поспешно умчалась. Старый Радамант… Я имею в виду Радаманта…

– Дары. Такое правило: вы не можете предстать перед Хамсой с пустыми руками.

– Радаманта, судью или критика? Иначе говоря, Боба Крэндалла?

Вздохнув, Мерш взял поднос у призрака.

– Он в библиотеке, ораторствует. С ним Мэдж и Камилла. А Камилла… что вы ей сделали?

Оба шагали в тишине – полагалось идти босиком.

Алан взорвался:

Они вошли в еще более пустую комнату: круглое, абсолютно белое пространство, где не было ничего, кроме нескольких подушек на полу. Символ здесь тоже присутствовал – нарисованным на дальней стене. Из большого эркерного окна слева открывался вид на гору, поросшую лиственничным лесом.

– Она уже для вас Камилла, так, что ли?!

Примостившись на краю бетонного подоконника, сидел маленький человечек – по-настоящему маленький. На нем были традиционная белая рубашка и афганский овчинный жилет без всякой вышивки, напоминавший о том, что климат здесь ближе к непальскому, а не к тому, что характерен для дельты Ганга.

Пройдя мимо этажа со спальнями, они спускались по главной лестнице в большой главный холл. Красивый молодой доктор обладал легкой, непосредственной манерой общения, а его курчавые волосы были такого темно-рыжего цвета, что казались почти черными.

По внешности Лебедя можно было догадаться о его европейском происхождении, но оно, казалось, с годами стерлось, уступив место чему-то универсальному, не зависящему от национальности и социального статуса. Этот низенький пятидесятилетний человек выглядел древним, как ископаемое прошлой геологической эпохи. Правда, взгляд за полупрозрачными стеклами очков вспыхивал любопытством и недоверием, и это, вместе с приподнятыми уголками губ, придавало его лицу ироничное выражение.

– Иногда, – сказал он, – мне кажется, что в этом доме каждый нуждается в успокоительном. Я ничем не хотел вас обидеть, честное слово! Камилла в ярости, вот и все, а Мэдж думает, что это из-за вас. Янси и Рип в подвале, должно быть, с ненавистью смотрят друг на друга. Извинитесь за меня перед остальными, мне нужно бежать. Вы знаете, где они сейчас, не так ли?

– Приветствую вас, – сказал он тоненьким голоском, не двигаясь.

Алан знал. В нижнем холле дедушкины часы, точность хода которых не пострадала за более чем двести лет, показывали двадцать минут пятого. Дверь в библиотеку была широко открыта. Доктор Шелдон взял шляпу со стола и покинул дом, оставив внутреннюю дверь неприкрытой. А Алан направился в библиотеку, на звук громкого голоса.

Мерш не ответил. Как бы подобраться к этому гусю? Он удовлетворился тем, что поставил поднос на пол и сделал несколько шагов ему навстречу. Голые ноги против голых ног, условия равны…

В библиотеке на викторианской софе с желтой обивкой, в коричнево-бежевом платье, сидела, наклонив золотистую головку вперед и внимательно слушая, Мэдж Мэйнард. Позади рояля в одном из углов сидела Камилла и слушала гораздо менее внимательно. Боб Крэндалл стоял по другую сторону рояля, декламируя. Он был весь в стихах и полете, слоги перекатывались и взмывали ввысь.

– Я в’с ждал, – добавил Хамса.

В философию вдавались:

Где Адам ребро оставил?

Неожиданная деталь: у человечка был северный акцент, может быть даже бельгийский, и примечательная манера проглатывать некоторые слова.

Что насчет войны в Европе?

– В самом деле? – удивился Мерш, прикидываясь дурачком. – Наверное, вам сообщили о нашем приезде?

И «Геральд» ли «Триб» обставил?

– Разумеется, но даже и до этого были знамения.

[46]

«Вот оно что…» – подумал Мерш, не в силах избавиться от свойственного атеистам цинизма, которому здесь действительно было не место.

Мир теперь гораздо лучше, Все же должен вам сказать, Что тоскую по пирушке, Когда номер сдан в печать.

– Какие знамения?

Здесь он прервался, заткнул большие пальцы за ремень и принял напыщенный вид.

– О, вам они показались бы ребячеством…

– Да, – сообщил он Камилле, – это довольно простенькая вещица, говорите вы. И все же она всегда мне нравилась. Она нравилась бы мне еще больше, если бы будущий поэт не употребил словечко «обставил». Никакой газетчик в жизни не скажет «обставили», так же как он никогда не скажет «первая страница», он скажет «первая полоса». Мы сказали бы «обошли», если вообще что-то сказали бы. Вот уже сорок лет или около того я помню об этом. Со всеми чертовыми большими синдикатами, сожравшими каждую чертову газету в городке, какие у вас могут остаться шансы?

– С тех пор как я приехал в Индию, я чувствую себя мальчишкой на школьном дворе. Так что за знамения?

Мэдж подняла голову:

– У нас здесь есть пчеловодческая ферма. Последние несколько недель рой пчел рисует в воздухе наш символ. Точнее, символ Матери: это свастика, которая, к несчастью, со времен последней войны приобрела столь мрачное значение…

– Мистер Крэндалл, должны ли вы быть таким серьезным?

– Что еще?

– Да, молодая женщина, когда я испытываю такие сильные чувства. У меня простая, примитивная натура. Я не могу не взвыть, получив пинок, и не чертыхаться, когда я зол. А в эти дни вполне достаточно всего, что может привести нас в бешенство.

– Словно вся природа хочет предупредить нас. Свастика видна на дне колодца, в волнующейся воде или в небе среди облаков… Мать вернулась.

Алан спустился по четырем ступенькам в библиотеку. Над камином в этой впечатляющей комнате висел портрет в полный рост, написанный маслом, на которым была изображена грациозная, светловолосая, голубоглазая женщина в вечернем платье по моде тридцатых годов. Алан едва взглянул на него. Он смотрел на Камиллу, которая привстала со скамейки за роялем, а потом снова села. Ее сходство с ангелом Боттичелли, розовым и белым, не могло скрыть даже выражение ее лица, еще более надменное, чем у Боба Крэндалла.

Мерш не сдержался и воскликнул:

– Упомянул ли я словечко «большой»? – потребовал мистер Крэндалл. – Это все, что мы сегодня слышим. Большие синдикаты! Большое правительство! Большие налоги! Большой брат! – Он взвизгнул: – С этим чертовым правительством и его чертовым индустриальным курсом человек…

– Вы действительно думаете, что мой брат, который никогда не был в Индии до прошлой недели и слыхом не слыхивал ни о какой Ронде, может быть реинкарнацией вашей… гуру?!

– Вы имеете в виду «чертов человек», не так ли? – нежно осведомилась Камилла.

Лебедь вздохнул:

– Что-то подсказывает мне, – сбавил звук мистер Крэндалл, – что у нас тут присутствует сладенькая болтушка со страстью к ехидным шуточкам. Хорошо. Скажем «чертов человек», он будет достоин этого прилагательного, когда наши левые покончат с ним. Раньше или позже ему потребуется разрешение от какого-нибудь бюрократа, чтобы сменить работу или спать с собственной женой.

– Важно, чтобы он сам в это верил. Ничего не выйдет, если он не будет убежден в своей миссии.

«В таком случае, – подумал Мерш, – нам ничего не грозит».

– Вы женаты, мистер Крэндалл?

Прежде чем перейти к неприятным, даже убийственно неприятным вопросам, он сказал:

– Нет, слава богу. Я говорил…

– Мать умерла в сорок восьмом году. Двадцать лет ожидания кажутся вам разумным сроком?

– Мы знаем, что вы говорили, – заверила его Камилла. – И конечно, Алан согласен с вами. Он тоже хотел бы вернуться в восемнадцатый век. Когда Алан оказывается в ситуации, которая ему не нравится, он никогда не пытается рассуждать разумно или хотя бы разобраться в ней. Он просто теряет терпение и начинает чертыхаться.

– Для реинкарнации правил не существует, – ответил Хамса со своим странным выговором. – Особенно в Индии, где время не имеет веса.

Алан был в неподходящем настроении.

Мерш решил пока не обострять беседу.

– В таком случае – как я должен отнестись к ситуации, Камилла? Тебе больше понравилось бы, если бы я разрешил ее математически?

– Мой брат не имеет ничего общего с духовными практиками.

– Не смей говорить ни слова против математики! – выдохнула она. – В высшей математике, для тех, кто способен понять, есть самые романтические и полные воображения понятия, о которых можно только мечтать! Математика дала нам век космоса…

– Мы его подготовим.

– Ура!

– Он католик.

– …и другие вещи, над которыми реакционеры язвят, поскольку ненавидят прогресс! В высшей математике… не то чтобы я сама продвинулась настолько далеко…

– Мы тоже.

– Ну, я никогда к ней и не приближался даже на расстояние крика. Для меня математика означает деятельность этих вредных лунатиков А, В и С. В мое время они всегда отправляли поезда на высокой скорости из удаленных друг от друга точек, чтобы посмотреть, не столкнутся ли они где-нибудь посредине. Что, как сказал один человек, чертовски неудачный способ пользоваться железными дорогами.

– Он ничего не знает об учении Матери.

– Разве там так говорится? – вспыхнула Камилла.

– Он знает. Оно заключено у него внутри. Моя роль – разбудить его…

– Что говорится?

– И в чем состоит это учение?

Хамса поправил очки:

– Разве в задачках говорится, что два поезда находятся на одних и тех же рельсах? Нет, не говорится: ты знаешь это, но ты даже подумать не хочешь! Все, что требуется учебнику, – узнать, где поезда проедут мимо друг друга!

– Мать создала новую йогу, почти полностью мыслительную, назначение которой – пробудить божественное начало в каждом из нас. Благодаря этой практике человек может стать светом, слиться с абсолютной истиной и инициировать новую расу, Человека Нового, так сказать.

– А зачем это требуется чертову учебнику? Чтобы один инженер мог помахать ручкой другому или угостить его ягодой малиной, когда он будет проезжать мимо? Зачем?

– Какая богатая программа!

– «Зачем, зачем, зачем?» Ты как маленький ребенок в детском саду! Все, что ты можешь, – задавать вопрос «почему»!

– Вы спрашиваете – я отвечаю.

– Ну кто-то же должен спросить! Знаешь, Камилла, это напоминает юридическое решение, принятое однажды в Арканзасе по поводу спорного права дороги. «Когда два поезда приближаются к этому перекрестку, оба должны остановиться, и ни один не может продолжать следование, пока не проедет другой».

«Ладно, хватит шуток, – подумал Мерш. – Пора переходить к делу».

Это почти так же разумно, как большинство решений, которые издаются сейчас Верховным судом Соединенных Штатов. Но мы не закончили с твоими неутомимыми друзьями А В и С. Если эти придурки не устраивают крушения поездов и не вычисляют возраст своих детей, как будто не зная при этом, сколько лет соплякам, они занимаются другим. У двоих из них есть страсть выкачивать воду из цистерны, тогда как третий бедный тупица наливает в нее воду. Камилла, как много дней ты проводишь за этими занятиями?

– Эрве плевать на ваши бредни.

Камилла вскочила на ноги:

– Пока – да, но его метаморфоза идет полным ходом.

– Я не желаю больше этого слушать! Меня т-тошнит от твоих проклятых поездов и цистерн с водой! Я готова убить тебя, Алан Грэнтам! И я бы это сделала, если бы не…

– Вы правда в это верите?

– Что «если бы не»? Не смотрела на меня сверху вниз с презрением со своих олимпийских высот?

– У меня нет причин не верить.

– Об этом ты догадываешься, не так ли?

Мерш зашел с другого конца:

– Хорошо! – неожиданно воскликнула Мэдж, вставая с софы. – Если ты в самом деле так чувствуешь, Камилла, презирай его сколько твоей душе угодно. Но может быть, мы поговорим о чем-нибудь менее спорном?

– А вас не удивляет… что Мать возвращается?

– Меня удивило бы обратное. Мать не является земным существом из плоти и крови. Эт’ дух, понимаете?

– Внутренний голос, – объявил Боб Крэндалл тоном оракула, – внутренний голос говорит мне, что почти любая тема для этой парочки, скорее всего, окажется весьма спорной. Давайте вы выберете предмет.

Новая провокация:

Мэдж заколебалась. Она всегда казалась чуть отстраненной, затерянной в каком-то собственном мире. Ее бело-золотистая кожа ярко выступала на фоне серых стен и монументальных книжных полок с проволочными дверцами.

– Так ведь ваш дух тупо помер, разве нет?

Камин находился на задней стене библиотеки, на западной стороне. Справа от него большая дверь вела в комнату, которую, должно быть, и описывала Камилла как оружейную. Хотя дверь была открыта, Алану мало что было видно через порог, шторы там были опущены.

Хамса не двигался, погруженный в созерцание пейзажа. У Мерша почему-то возникло ощущение, что это скорее горы наблюдают за ним, сидящим на подоконнике.

Мэдж сделала жест в направлении оружейной, перед тем как отвернуться.

Мерш помнил рассказ Эрве о слухах, ходивших об убийстве Жанны де Тексье.

– Алан, что говорил доктор Фелл?

– От чего умерла мать? – настойчиво спросил он.

– Пока что очень немного. Он убеждал твоего отца кое-что ему рассказать. Между прочим, забегал доктор Шелдон…

Не глядя на него, Хамса пробормотал:

– Да, мы видели его!

– Ее убили.

– …и попросил меня передать его извинения. Он что-то хотел сказать твоему старику, но потом передумал!

Немного откровенности не помешает…

– Я знаю, что он хотел! – сказала Мэдж. – Бедный Марк! Он так старается все делать правильно! Не обращайте внимания на Марка. – Она сделала еще один жест в направлении оружейной. Потом ее карие глаза пробежали вокруг по всей группы, прежде чем остановились на Бобе Крэндалле. – Помните ту ужасную суматоху в прошлую пятницу ночью?

Мерш по-прежнему стоял. Сесть было некуда, если не считать подушек посреди этой просторной пустой комнаты.

– Нам вряд ли удастся это забыть, юная леди.

– Как это произошло?

– Они ведь не только забрали мое прелестное пугало, которое я называла мистером Кристофером. Но там – за французским окном, во всяком случае, Камилла сказала, она там видела кого-то в половине четвертого утра. Камилла, дорогая, мне ужасно жаль! Я не поверила тебе тогда, я тоже думала, что тебе это приснилось; с моей стороны это было не очень мило.

– Ты не поверила ей тогда. Но ты веришь ей сейчас – ты это хочешь сказать? Почему же ты сейчас ей веришь?

– Ну, потому, – ответила Мэдж, – потому что прошлой ночью я тоже кое-что видела.

– Эт’ очень мрачный период в истории Ронды, я б’ предпочел не говорить о нем.

Мерш вздохнул:

– Падма должен был разъяснить вам ситуацию. Произошла серия убийств – в Париже, в Калькутте. Очевидно, что это связано с вашим сообществом. Мы совершили это путешествие, чтобы получить ответы, найти убийцу – но уж точно не для того, чтобы оставить моего брата у вас на попечении. Поэтому рассказывайте. Мать была убита, вы сказали? Хорошо. Это первое убийство, возможно, связано с недавними преступлениями.

– Невозможно.

Глава 6

– Позвольте мне об этом судить.

– Если вы хотите, чтобы я этим занимался, – объявил экс-редактор, – что ж, вполне разумно. Но не говорите, что я вас не предупреждал! Хороший репортер должен задавать те же вопросы, что и полицейский. Кто? Что? Как? Когда? Где? Почему? Понимаете вы это, молодая женщина?

Хамса заерзал – точь-в-точь старый попугай на насесте.

– О, я понимаю!

– Все всегда толкуют о влиянии гуру на его последователей, – нехотя проронил он. – Но верно и обратное. Учитель может стать пленником своих учеников.

– Вы видели кого-то у того окна?

– Вы хотите сказать…

– Боже сохрани, нет! Как я могла? Моя комната выходит на фасад, практически над парадной дверью. Во всяком случае, если бы я увидела что-то у дома или поблизости от него, Думаю, со мной случился бы припадок. Возможно, это вообще не имеет к нам никакого отношения. Но я все равно не могла не гадать…

– Это ашрамиты убили Мать. Она была убита своими детьми…

– Предположим, вы начнете с самого начала. Что вы видели? Когда и где вы это видели?

Мерш уже не пытался что-нибудь понять в этой истории. Индия умеет застать врасплох, так что тут нечему удивляться.

– Мы вчера довольно поздно отправились спать, вы помните. В присутствии… в присутствии папочки, который сдерживал нас, никаких разговоров о призраках или чем-то, действующем на нервы, не было. Но вы рассказали историю о молодой девушке из Джерси-Сити…

– При каких обстоятельствах?

– Очередной шуточный стишок? – требовательно спросила Камилла.

– Мать очень долго не выходила из своей комнаты. Работала над с’бой. Пыталась с помощью медитации пробудить частицу света, которую таит в себе каждая клеточка нашего тела, понимаете?

– Нет, дорогая, нет! Ты помнишь? Девушка из Джерси-Сити! До того как ее посадили в тюрьму, у нее было тридцать четыре мужа за три года, или практически по одному в месяц. Мистер Крэндалл как раз начал рассуждать о методах, которые она использовала…

– Нет.

– Кто-нибудь знает, какие методы она использовала? – сказал мистер Крэндалл. – Напомните рассказать мне эту историю Валери Хьюрет.

– Человек продолжает эволюционировать, и, по словам Матери, следующим этапом его развития станет осознание божественного присутствия внутри его самого.

– Валери будет очень приятно, я уверена. Вы только как раз начали гадать, как она умудрялась делать так, чтобы один муж не встретился с другим, – Камилла хотела послушать, и я тоже хотела, – когда папочка заткнул вам рот. Но это продолжалось довольно долго, не так ли? Должно быть, было уже половина первого ночи или еще позже, когда мы все пошли наверх.

– Все это не объясняет, почему ученики ее убили.

– Хорошо. Начнем с этого места.

– Она больш’ не оправдывала их ожиданий. Не стало ни даршанов, ни проповедей. В ашраме у учеников есть внутренняя потребность контакта со своим духовным учителем. Они находятся в состоянии полной зависимости.

Мэдж стояла позади софы, положив руки на ее спинку. Ее взгляд бродил по библиотеке, словно бы в поисках кого-то, кого там не было.

«Что ж, по крайней мере, в ясности ума ему не откажешь».

– Должно быть, была уже половина второго, – продолжала она. – Я приняла снотворное немного раньше, но оно еще не подействовало. Я стояла у окна и смотрела сначала на въездные ворота, а потом вниз на берег слева… Алан, спросила она вдруг, обрывая себя, – что значит ущерная луна?

– Если гуру больше их не направляет, они чувствуют себя потерянными и даже могут сойти с ума… Именно это тогда и произошло. Окрестные жители и ученики однажды ночью пришли к ней, настойчиво требуя даршана… Им нужно было увидеть Мать, дотронуться до нее, набраться новых сил.

– Какая луна?

– В рассказах, – сказала Мэдж, – луна всегда ущерная. Мне это слово всегда казалось каким-то пугающим, вроде «призрачной» или «непонятной». Но я никогда не смотрела в словаре. И как это пишется – «ущербная» или «ущерная»?

Мерш попытался представить себе описываемую сцену, и, на удивление, это ему удалось. В Королевстве до сих пор царила атмосфера благоговения, смешанного с безумием, и ночное линчевание выглядело вполне правдоподобным.

– «У-щ-е-р-б-н-а-я». Здесь нет никакого намека на сверхъестественное. Само слово означает «вогнутый»: меньше полукруга, но еще не совсем неполный лунный круг.

– Они пришли в темноте – с оружием, инструментами, битыми бутылками… Они вторглись во «Дворец Радости» – так называется резиденция Матери, – как раз туда, где мы сейчас находимся. Они проникли в ее спальню и живьем содрали с нее кожу… – Он остановился. Даже спустя двадцать лет воспоминание об этой Вальпургиевой ночи все еще заставляло его содрогаться. – А потом они ее съели.

– Ну, эта луна была меньше. Намного меньше полной и уже на исходе, но все же дающая достаточно света, чтобы можно было видеть.

– Съели?

Я не уверена, когда увидела его в первый раз. И не спрашивайте, как он выглядел; я была слишком далеко, чтобы разглядеть. Просто мужчина шел вдоль берега под террасой, шел с запада на восток. Он смотрел в направлении гавани, повернув голову, и нес на правом плече что-то вроде мешка.

– Да, они съели ее плоть, кости, волосы. Они хотели, чтобы Мать наполнила их, жила в них…

На секунду или две мне стало почти страшно. Но он был слишком далеко, чтобы причинить мне вред. Тогда я подумала, что это, вероятно, какой-то посторонний человек, который не имеет к нам никакого отношения – просто случайно находится там.

Ашрамиты в пропитанных кровью рубахах, стоящие на коленях вокруг разорванной на куски старухи… Черт побери, Индия когда-нибудь опомнится?

– Что ты сделала?

– Откуда вы все это знаете?

– Что я могла сделать? Я не собиралась визжать и поднимать на ноги весь дом! И я сама ненавижу, когда меня вытаскивают из постели, потому-то и была невежлива с бедной Камиллой в прошлую пятницу. Я закрыла шторы на обоих окнах, кондиционер работал на полную мощность, затем я легла в кровать и, должно быть, заснула через две минуты. Когда я снова открыла глаза, было девять часов утра, и яркое солнце снова сделало все вокруг нестрашным.

– Я был там. В спальне Матери. И стал свидетелем бойни.

– Они вас пощадили?

Я не собиралась никому об этом рассказывать. Я стала думать. Мы говорили, что Камилле все привиделось, когда она приняла гораздо более легкое снотворное и не так много выпила. Было ли то, что увидела я, тоже только совпадением? Не мог ли человек на берегу означать опасность для нас?

На лице Хамсы появилась слабая улыбка.

– Честно говоря, суд отвергает это. – Боб Крэндалл поднял вверх указательный палец. – Просто ради всей этой чертовщины, девчонка моя, я почти готов приветствовать ужасные деяния и тела, падающие со стен, как в пьесах, которые я так любил мальчишкой в двадцатых. Но я не верил в это тогда, не верю и теперь. Все это чушь, Мэдж! Давайте поговорим о той юной леди из Джерси-Сити, хорошо?

– Мне удалось от них ускользнуть. Я забрал все записи и сбежал в Ганкток, что в Сиккиме, а потом перешел границу и несколько лет прожил в Бутане.

– Нет! – сказала Камилла. – Верите вы в это или нет, мистер Крэндалл, но здесь складывается совершенно ужасная ситуация. Что, если произойдет еще что-нибудь?

– Не понимаю. Вы прятались?

– Забудьте об этом, Камилла! И я боюсь, Мэдж, ты упустила самое главное в рассказе о гордости и радости Джерси-Сити. Я как раз собирался это объяснить, когда Хэнк заткнул мне рот. В оценке ее дела, – торжественно заявил Боб Крэндалл так, как будто писал редакционную статью, – мы должны помнить три факта: что это случилось десять лет назад, в пятьдесят пятом году; что ей было всего двадцать два, когда она очутилась в кутузке; и что в большинстве штатов максимальный срок за многомужество – семь лет.

– Я прятал записи Матери.

Вероятно, ее выпустили досрочно за хорошее поведение; в женской тюрьме у нее было мало возможностей для занятий любимым спортом. Но даже если бы судья швырнул в нее все свои книги, даже если бы ее выпустили всего на день раньше срока, она все равно освободилась бы не позже, чем в шестьдесят втором году, – все еще моложе тридцати, готовая на подвиги и рвущаяся в бой.

– Почему?