– Я на месте. Элис на месте. Дом на месте. Машина и та на месте. Изменилось только одно: Грэм сбежал.
— Мой дорогой друг, жизнь несравненно причудливее, чем все, что способно создать воображение человеческое, — сказал Шерлок Холмс, когда мы с ним сидели у камина в его квартире на Бейкер-стрит. — Нам и в голову не пришли бы многие вещи, которые в действительности представляют собою нечто совершенно банальное. Если бы мы с вами могли, взявшись за руки, вылететь из окна и, витая над этим огромным городом, приподнять крыши и заглянуть внутрь домов, то по сравнению с открывшимися нам необычайными совпадениями, замыслами, недоразумениями, непостижимыми событиями, которые, прокладывая себе путь сквозь многие поколения, приводят к совершенно невероятным результатам, вся изящная словесность с ее условностями и заранее предрешенными развязками показалась бы нам плоской и тривиальной.
— Да! — сказал Домингес, который только сейчас нашел удобный глазок в окне. — Вот он! И хвала Господу, он все еще на плечах у Ваменоса.
– А ты считаешь, мне должно казаться, что я виноват перед Энн?
— Я не вижу! — Гомес прищурился и приложил ладонь козырьком к глазам. — Что он там делает?
— И все же вы меня не убедили, — отвечал я. — Дела, о которых мы читаем в газетах, как правило, представлены в достаточно откровенном и грубом виде. Натурализм в полицейских отчетах доведен до крайних пределов, но это отнюдь не значит, что они хоть сколько-нибудь привлекательны или художественны.
Мартинес тоже посмотрел. Да, там, в глубине бара, белое снежное пятно, идиотская ухмылка Ваменоса и клубы дыма.
– Не-а.
— Он курит! — сказал Мартинес.
— Для того, чтобы добиться подлинно реалистического эффекта, необходим тщательный отбор, известная сдержанность, — заметил Холмс. — А этого как раз и не хватает в полицейских отчетах, где гораздо больше места отводится пошлым сентенциям мирового судьи, нежели подробностям, в которых для внимательного наблюдателя и содержится существо дела. Поверьте, нет ничего более неестественного, чем банальность.
— Он пьет! — сказал Домингес.
– Как тебе кажется, лучше сказать ей?
— Он ест тако, — сообщил Вильянасул.
Я улыбнулся и покачал головой.
— Сочное тако, — добавил Мануло.
– Ты не сказал?
— Нет! — воскликнул Гомес. — Нет, нет, нет…
— С ним Руби Эскадрильо!
— Понятно, почему вы так думаете. Разумеется, находясь в положении неофициального консультанта и помощника вконец запутавшихся в своих делах обитателей трех континентов, вы постоянно имеете дело со всевозможными странными и фантастическими явлениями. Но давайте устроим практическое испытание, посмотрим, например, что написано здесь, — сказал я, поднимая с полу утреннюю газету. — Возьмем первый попавшийся заголовок: «Жестокое обращение мужа с женой». Далее следует полстолбца текста, но я, и не читая, уверен, что все это хорошо знакомо. Здесь, без сомнения, фигурирует другая женщина, пьянство, колотушки, синяки, полная сочувствия сестра или квартирная хозяйка. Даже бульварный писака не смог бы придумать ничего грубее.
– Нет.
— Дайте-ка мне взглянуть! — Гомес оттолкнул Мартинеса.
Да, это Руби — сто килограммов жира, втиснутые в расшитый блестками тугой черный шелк; пунцовые ногти впились в плечи Ваменоса; обсыпанное пудрой, измазанное губной помадой тупое коровье лицо наклонилось к его лицу.
— Боюсь, что ваш пример неудачен, как и вся ваша аргументация, — сказал Холмс, заглядывая в газету. — Это — дело о разводе Дандеса, и случилось так, что я занимался выяснением некоторых мелких обстоятельств, связанных с ним. Муж был трезвенником, никакой другой женщины не было, а жалоба заключалась в том, что он взял привычку после еды вынимать искусственную челюсть и швырять ею в жену, что, согласитесь, едва ли придет в голову среднему новеллисту. Возьмите понюшку табаку, доктор, и признайтесь, что я положил вас на обе лопатки с вашим примером.
— Это гиппопотамша!.. — воскликнул Домингес. — Она изуродует плечи костюма. Посмотрите, она собирается сесть к нему на колени!
– Ну, я бы подождал, пока она сама не спросит. Мы все это делаем – почитай Кинси[23]. Девяносто восемь процентов делали это в какой-то момент, девяносто шесть процентов так и продолжают. Что-то в этом роде, ты понимаешь, я с цифрами не в ладу. Но только два процента прекращают, когда женятся. Это научный факт, Грэм.
— Нет, нет, ни за что! Такая намазанная и накрашенная! — застонал Гомес. — Мануло, марш туда! Отними у него стакан. Вильянасул, хватай сигару и тако! Домингес, назначь свидание Руби Эскадрильо и уведи ее отсюда. Пошли, ребята.
Он протянул мне старинную золотую табакерку с большим аметистом на крышке. Великолепие этой вещицы настолько не вязалось с простыми и скромными привычками моего друга, что я не мог удержаться от замечания по этому поводу.
Трое исчезли, оставив Гомеса и Мартинеса подглядывать, ахая от ужаса, в окно.
— Мануло отнял стакан, он выпивает вино!
Джек не был полностью уверен, что это научный факт, но надеялся, что для Грэма это прозвучит убедительно.
— Да, я совсем забыл, что мы с вами уже несколько недель не виделись, — сказал он. — Это небольшой сувенир от короля Богемии в благодарность за мою помощь в деле с письмами Ирен Адлер.
— Ole! А вон Вильянасул, он схватил сигару, он ест тако.
— Хэй, Домингес отводит в сторону Руби! Вот молодец!
– Как ты думаешь – в смысле, думаешь, оно не будет мешать, ну, всему остальному?
Какая-то тень скользнула с улицы в дверь заведения Мурильо.
— А кольцо? — спросил я, взглянув на великолепный бриллиант, блестевший у него на пальце.
— Гомес! — Мартинес схватил Гомеса за руку. — Это Бык Ла Джолья, дружок Руби. Если он увидит ее с Ваменосом, белоснежный костюм будет залит кровью, кровью!..
Иногда сомнения Грэма оказывались сформулированы недостаточно четко; Джек надеялся, что его друг не формулирует столь же туманно вопросы в экзаменационных билетах.
— Не пугай меня! — воскликнул Гомес. — А ну, быстрее!
— Подарок голландской королевской фамилии; но это дело настолько деликатное, что я не имею права довериться даже вам, хотя вы любезно взяли на себя труд описать некоторые из моих скромных достижений.
Они бросились в бар. Они были около Ваменоса, как раз когда Бык Ла Джолья сгреб обеими ручищами лацканы прекрасного костюма цвета сливочного мороженого.
– Нет, точно нет. Вообще не влияет. Поддерживает в рабочем состоянии.
— Отпусти Ваменоса! — закричал Мартинес.
— А сейчас у вас есть на руках какие-нибудь дела? — с интересом спросил я.
— Отпусти костюм, — уточнил Гомес.
– Может ли быть… – Грэм опять остановился. – Может ли так быть, что… они, – Грэму не хотелось использовать местоимение во множественном числе, как делал Джек, но назвать Энн он был не в силах, – догадаются? В смысле, что ты это делал?
Бык Ла Джолья и приподнятый вверх и приплясывающий на цыпочках Ваменос злобно уставились на непрошеных гостей.
Вильянасул застенчиво вышел вперед. Вильянасул улыбнулся:
— Штук десять — двенадцать, но ни одного интересного. То есть все они по-своему важные, но для меня интереса не представляют. Видите ли, я обнаружил, что именно незначительные дела дают простор для наблюдений, для тонкого анализа причин и следствий, которые единственно и составляют всю прелесть расследования. Крупные преступления, как правило, очень просты, ибо мотивы серьезных преступлений большею частью очевидны. А среди этих дел ничего интересного нет, если не считать одной весьма запутанной истории, происшедшей в Марселе. Не исключено, однако, что не пройдет и нескольких минут, как у меня будет дело позанятнее, ибо, мне кажется, я вижу одну из моих клиенток.
– Ни за что. Никогда. Только если у них там измерительная пробирка или что. Ну, знаешь, манда с насечками. Не думаю, что она отмеряет кубические миллиметры с такой тщательностью.
— Не бей его. Ударь лучше меня.
Бык Ла Джолья ударил Вильянасула в лицо. Вильянасул, схватившись за разбитый нос и с глазами, полными слез, отошел в сторону.
Говоря это, он встал с кресла и, подойдя к окну, смотрел на тихую, серую лондонскую улицу. Взглянув через его плечо, я увидел на противоположной стороне крупную женщину в тяжелом меховом боа, с большим мохнатым красным пером на кокетливо сдвинутой набок широкополой шляпе. Из-под этих пышных доспехов она нерешительно поглядывала на наши окна, то и дело порываясь вперед и нервно теребя застежку перчатки.
Гомес схватил Быка за одну ногу. Мартинес за другую.
– Ага. – Грэм поставил перед собой кофейную чашку. – А во-вторых, – он с осуждающим видом посмотрел на Джека, – оно не работает.
Внезапно, как пловец, бросающийся в воду, она кинулась через улицу, и мы услышали резкий звонок.
— Пусти его, пусти, peon, coyote, vaca!
— Знакомые симптомы, — сказал Холмс, швыряя в камин окурок. — Нерешительность, у дверей всегда свидетельствует о сердечных делах. Она хочет попросить совета, но боится: дело, очевидно, слишком щекотливое. Но и здесь бывают разные оттенки. Если женщину глубоко оскорбили, она уже не колеблется и, как правило, обрывает звонок. В данном случае тоже можно предположить любовную историю, однако эта девица не столько рассержена, сколько встревожена или огорчена. А вот и она. Сейчас все наши сомнения будут разрешены.
Но Бык Ла Джолья еще крепче ухватил ручищами лацканы костюма, и все шестеро друзей застонали от отчаяния. Он то отпускал лацканы, то снова мял их в кулаке. Он готовился как следует рассчитаться с Ваменосом, но к нему снова приблизился Вильянасул с мокрыми от слез глазами.
– А? Ты же только что сказал, что работает. Нет?
— Не бей его, бей меня.
В эту минуту в дверь постучали, и мальчик в форменной куртке с пуговицами доложил о прибытии мисс Мэри Сазерлэнд, между тем как сама эта дама возвышалась позади его маленькой черней фигурки, словно торговый корабль в полной оснастке, идущий вслед за крохотным лоцманским ботом. Шерлок Холмс приветствовал гостью с присущей ему непринужденной учтивостью, затем закрыл дверь и, усадив ее в кресло, оглядел пристальным и вместе с тем характерным для него рассеянным взглядом.
Когда Ла Джолья снова ударил Вильянасула, на его собственную голову обрушился сокрушительный удар стулом.
— Вы не находите, — сказал он, — что при вашей близорукости утомительно так много писать на машинке?
– Не в этом смысле. Оно работает нормально, – во всяком случае, он был готов признать, что «оно» действует, – только на все остальное это никак не повлияло. Я еще раз посмотрел «Боль…», один из этих фильмов, три раза на этой неделе. И еще один другой. Я покупаю все газеты с киноафишей.
— Ole! — воскликнул Гомес.
— Вначале я уставала, но теперь печатаю слепым методом, — ответила она. Затем, вдруг вникнув в смысл его слов, она вздрогнула и со страхом взглянула на Холмса. На ее широком добродушном лице выразилось крайнее изумление.
Бык Ла Джолья пошатнулся, заморгал глазами, словно раздумывая, растянуться ему на полу или не стоит, однако не отпустил Ваменоса.
— Вы меня знаете, мистер Холмс? — воскликнула она. — Иначе откуда вам все это известно?
– Ну я же тебе и не говорил, что, если ты подрочишь, ты перестанешь ходить в кино.
— Пусти! — закричал Гомес.
— Неважно, — засмеялся Холмс. — Все знать — моя профессия. Быть может, я приучился видеть то, чего другие не замечают. В противном случае, зачем вам было бы приходить ко мне за советом?
Один за другим толстые, как сосиски, пальцы Быка разжались и отпустили лацканы костюма. Через секунду он уже неподвижно лежал на полу.
– А мне казалось, говорил.
— Друзья, сюда!
— Я пришла потому, что слышала о вас от миссис Этеридж, мужа которой вы так быстро отыскали, когда все, и даже полиция, считали его погибшим. О, мистер Холмс, если бы вы так же помогли и мне! Я не богата, но все же имею ренту в сто фунтов в год и, кроме того, зарабатываю перепиской на машинке, и я готова отдать все, только бы узнать, что сталось с мистером Госмером Эйнджелом.
Они вытолкнули Ваменоса на улицу; там с видом оскорбленного достоинства он высвободился из их рук.
— Почему вы так торопились бежать ко мне за советом? — спросил Шерлок Холмс, сложив кончики пальцев и глядя в потолок.
– Нет, я только говорил, что это будет в лучшем случае утешением, если тебя… все это… напрягает. Я ничего не могу тебе предложить, что бы отучило тебя от походов в кино. Это же все у тебя в голове, правда?
— Ладно-ладно, мое время еще не истекло. У меня еще две минуты и десять секунд.
На простоватой физиономии мисс Мэри Сазерлэнд снова появился испуг.
— Что? — возмущенно воскликнули все.
— Да, я действительно прямо-таки вылетела из дома, — сказала она. — Меня разозлило равнодушие, с каким мистер Уиндибенк, то есть мой отец, отнесся к этому делу. Он не хотел идти ни в полицию, ни к вам, ничего не желает делать, только знает твердить, что ничего страшного не случилось, вот я и не вытерпела, кое-как оделась и прямо к вам.
– А ты ничего не можешь сделать с моей головой? – Мольба получилась довольно жалобной.
— Ваменос, — сказал Гомес, — ты позволил, чтобы гвадалахарская корова села тебе на колени, ты затеваешь драки, ты куришь, пьешь, ешь тако, а теперь еще осмеливаешься говорить, что твое время не истекло!
— Ваш отец? — спросил Холмс. — Скорее, ваш отчим. Ведь у вас разные фамилии.
— У меня еще две минуты и одна секунда.
— Да, отчим. Я называю его отцом, хотя это смешно — он всего на пять лет и два месяца старше меня.
— Эй, Ваменос, ты сегодня шикарный, — донесся с противоположного тротуара женский голос.
– Голова, – безапелляционно произнес Джек, – это голова. – Он откинулся на кресле и закурил. – Читал тут книгу Кёстлера[24]. Ну, по крайней мере, начал. – Джек мог авторитетно говорить о книгах, которые он видел через плечо незнакомца в переполненном вагоне метро. – Он утверждает – по крайней мере, утверждает, что другие умники утверждают, – что мозг-то наш устроен совсем не так, как нам кажется. Мы все считаем, что это важная штука, мозг. Мы думаем, это наша суперважная часть, – что неудивительно, да, мы же именно поэтому не обезьяны и не иностранцы. Мол, там компьютерная технология, новейшее оборудование от Ай-би-эм. Так?
Ваменос улыбнулся и застегнул пиджак.
— А ваша матушка жива?
— Это Рамона Альварес. Эй, Рамона, подожди! Ваменос ступил на мостовую.
Грэм кивнул. Именно так он всегда и считал, если вообще когда-нибудь об этом задумывался.
— О да, мама жива и здорова. Не очень-то я была довольна, когда она вышла замуж, и так скоро после смерти папы, причем он лет на пятнадцать ее моложе. У папы была паяльная мастерская на Тоттенхем-Корт-роуд — прибыльное дельце, и мама продолжала вести его с помощью старшего мастера мистера Харди. Но мистер Уиндибенк заставил ее продать мастерскую: ему, видите ли, не к лицу, — он коммивояжер по продаже вин. Они получили четыре тысячи семьсот фунтов вместе с процентами, хотя отец, будь он в живых, выручил бы гораздо больше.
— Ваменос! — умоляюще крикнул вдогонку Гомес. — Что можешь ты сделать в одну минуту… — он взглянул на часы, — и сорок секунд?
Я думал, что Шерлоку Холмсу надоест этот бессвязный рассказ, но он, напротив, слушал с величайшим вниманием.
— Вот увидите. Рамона! Ваменос устремился к цели.
— И ваш личный доход идет с этой суммы? — спросил он.
— Ваменос, берегись!
– Нет. Вообще нет. Эти хреновы эксперты, по крайней мере некоторые из них, говорят, что отчасти это примерно так. Беда в том, что есть еще несколько слоев другого цвета или что там, не придирайся. Часть этих долбаных клеточек вкалывали как зайки все эти годы, работали над впрыском горючего, над застежками, над договорами с издателем и прочее в этом духе. Они нормальные, они вполне социально приемлемые. Но другая команда клеток, притом что они надрывались тысячи лет, пытаясь выбиться в люди, – трахались между собой на свой клеточный манер, подтягивались по утрам, ходили в спортзал, – они обнаружили, что это все не работает. Не работает, и все тут. У них не те гены, или что там у клеток. Они достигли вершины как смогли, и стало понятно, что, в общем-то, они довольно тупые. Ну, им это о’кей – в смысле, идти-то им все равно некуда. Они не ходят на танцы по субботам, правда? Они там только для того, чтобы все в нашей жизни расхерачить или не расхерачить, как сложится.
— О нет, сэр! У меня свое состояние, мне оставил наследство дядя Нэд из Окленда. Капитал в новозеландских бумагах, четыре с половиной процента годовых. Всего две с половиною тысячи фунтов, но я могу получать только проценты.
Удивленный Ваменос круто обернулся и, увидев машину, услышал скрежет тормозов.
— Все это очень интересно, — сказал Холмс. — Получая сто фунтов в год и прирабатывая сверх того, вы, конечно, имеете возможность путешествовать и позволять себе другие развлечения. Я считаю, что на доход в шестьдесят фунтов одинокая дама может жить вполне безбедно.
— Нет! — завопили пятеро друзей на тротуаре. Услышав глухой удар, Мартинес содрогнулся. Он поднял голову — казалось, кто-то швырнул в воздух охапку белого белья. Он закрыл глаза.
Джек сделал паузу. Такие паузы в историях ему нравились. Так он чувствовал, что он не просто писатель, но – как часто, но, с его точки зрения, все равно очень редко писали в рецензиях – прирожденный рассказчик. Один рецензент как-то написал: «У Лаптона можно верить и рассказчику, и рассказу». Он послал ему ящик шампанского.
— Я могла бы обойтись меньшим, мистер Холмс, но вы ведь сами понимаете, что я не хочу быть обузой дома и, пока живу с ними, отдаю деньги в семью. Разумеется, это только временно. Мистер Уиндибенк каждый квартал получает мои проценты и отдает их маме, а я отлично живу перепиской на машинке. Два пенса за страницу, и частенько мне удается писать по пятнадцать — двадцать страниц в день.
Теперь он слышал каждый звук. Кто-то с шумом втянул в себя воздух, кто-то громко выдохнул. Кто-то задохнулся, кто-то застонал, кто-то громко взывал к милосердию, а кто-то закрыл руками лицо. Мартинес почувствовал, что сам он колотит себя кулаками в грудь. Ноги его словно приросли к земле.
— Вы очень ясно обрисовали мне все обстоятельства, — сказал Холмс. — Позвольте представить вам моего друга, доктора Уотсона; при нем вы можете говорить откровенно, как наедине со мною. А теперь, будьте любезны, расскажите подробно о ваших отношениях с мистером Госмером Эйнджелом.
— Я не хочу больше жить, — тихо сказал Гомес. — Убейте меня кто-нибудь.
– И в результате они нас таки расхерачивают. Потому что эти товарищи, этот второй эшелон – те, кто контролирует наши эмоции, заставляет нас убивать людей, трахать чужих жен, голосовать за тори, пинать собаку.
Мисс Сазерлэнд покраснела и стала нервно теребить край своего жакета.
Тогда, неуклюже покачиваясь, Мартинес взглянул на свои ноги и приказал им двигаться. Он наткнулся на кого-то из друзей — они все теперь двинулись вперед. Они пересекли улицу, тяжело, с трудом, словно перешли вброд глубокую реку, и обступили лежавшего Ваменоса.
— Ваменос! — воскликнул Мартинес. — Ты жив?
— Я познакомилась с ним на балу газопроводчиков. Папе всегда присылали билеты, а теперь они вспомнили о нас и прислали билеты маме. Мистер Уиндибенк не хотел, чтобы мы шли на бал. Он не хочет, чтобы мы где-нибудь бывали. А когда я завожу речь о каком-нибудь пикнике воскресной школы, он приходит в бешенство. Но на этот раз я решила пойти во что бы то ни стало, потому что какое он имеет право не пускать меня? Незачем водить компанию с подобными людьми, говорит он, а ведь там собираются все папины друзья. И еще он сказал, будто мне не в чем идти, когда у меня есть совсем еще не надеванное красное бархатное платье. Больше возражать ему было нечего, и он уехал во Францию по делам фирмы, а мы с мамой и мистером Харди, нашим бывшим мастером, пошли на бал. Там я и познакомилась с мистером Госмером Эйнджелом.
Грэм внимательно на него посмотрел:
Лежа на спине, с открытым ртом и крепко зажмуренными глазами, Ваменос тряс головой и тихо стонал.
— Полагаю, что, вернувшись из Франции, мистер Уиндибенк был очень недоволен тем, что вы пошли на бал? — спросил Холмс.
— Скажите мне, о, скажите мне…
— Нет, он ничуть не рассердился. Он засмеялся, пожал плечами и сказал: что женщине ни запрети, она все равно сделает посвоему.
– То есть это не наша вина?
— Что тебе сказать, Ваменос?
— Понимаю. Значит, на балу газопроводчиков вы и познакомились с джентльменом по имени Госмер Эйнджел?
Ваменос сжал кулаки, заскрежетал зубами:
– А! Этого, друг мой, я не говорил. К этому меня не склонить. Я готов тебе написать целый том об этом, но если хочешь, чтобы я об этом заговорил, – ну, для начала я за это слишком дорого беру по твоим меркам. Это университетский уровень, научный обмен.
— Костюм… что я сделал с костюмом… костюм, костюм!
— Да, сэр. Я познакомилась с ним в тот вечер, а на следующий день он пришел справиться, благополучно ли мы добрались до дому, и после этого мы, то есть я два раза была с ним на прогулке, а затем вернулся отец, и мистер Госмер Эйнджел уже не мог нас навещать.
Приятели нагнулись к нему пониже.
– Так что?
— Ваменос!.. Он цел.
— Не мог? Почему?
— Вы лжете! — крикнул Ваменос. — Он разорван, он не может быть не разорван, он разорван весь… и подкладка тоже!
– Так что?
— Нет. — Мартинес стал на колени и ощупал костюм. — Ваменос, он цел, даже подкладка.
— Видите ли, отец не любит гостей и вечно твердит, что женщина должна довольствоваться своим семейным кругом. А я на это говорила маме: да, женщина должна иметь свой собственный круг, но у меня-то его пока что нет!
Ваменос открыл глаза и наконец дал волю слезам.
– Так что – как по-твоему, это все правда?
— Чудо, — рыдая вымолвил он. — Славьте всех святых. — Он с трудом приходил в себя. — А машина?
— Ну, а мистер Госмер Эйнджел? Он не делал попыток с вами увидеться?
— Сшибла тебя и скрылась! — Только сейчас Гомес вспомнил о машине и гневно посмотрел вдоль пустой улицы. — Счастье его, что он успел удрать. Мы бы его…
– А. Ну, не знаю. Вряд ли. В смысле, я просто подумал, что это интересная гипотеза. Может, от нее тебе станет легче. Даст возможность подумать о своем черепе иначе: один слой Очкариков, два слоя Амбалов. Почему бы им не сработаться, спросишь ты, почему они не сядут за стол переговоров под предводительством какого-нибудь мозгового У Тана[25] и не придут к согласию? Почему Амбалы постоянно расхерачивают все достижения Очкариков? А? Казалось бы, Амбалы должны понять, что это в их интересах – втянуть свои крошечные головки, не раскачивать лодку…
Все прислушались.
— Через неделю отец снова собирался во Францию, и Госмер написал мне, что до отъезда отца нам лучше не встречаться. Он предложил мне пока переписываться и писал каждый день. Утром я сама брала письма из ящика, и отец ничего не знал.
Где-то вдалеке завыла сирена.
– А ты что думаешь? – с искренним интересом спросил Грэм.
Кто-то вызвал «скорую помощь».
— К тому времени вы уже обручились с этим джентльменом?
— Быстро! — яростно выкрикнул Ваменос, ворочая белками. — Посадите меня! Снимайте пиджак!
— Ваменос…
– А! – Пока Джек гнул свою ооновскую линию, небольшой отсек его мозга работал и над этим. Какой вариант окажется лучше остальных? Что хочет услышать Грэм? – Ну, мой взвешенный ответ – наверное, нет; это мой взвешенный ответ.
— Да, мистер Холмс. Мы обручились сразу после первой же прогулки. Госмер… мистер Эйнджел… служит кассиром в конторе на Леднхолл-стрит и…
— Замолчите, идиоты! — орал Ваменос. — Пиджак! А теперь брюки, брюки, побыстрей! Вы знаете докторов? Вы видели, какими их показывают в кино? Чтобы снять брюки с человека, они разрезают их бритвой. Им плевать! Они сущие маньяки. О Господи, быстрее!
Сирена выла.
Он встал, прошелся как бы в поисках сигареты, вернулся, крутанулся вокруг своей оси на одной ноге, пёрнул и пробормотал, «обнаружив» пачку на ручке кресла:
— В какой конторе?
Друзья в панике все вместе бросились раздевать Ваменоса.
— Правую ногу, да осторожней. Побыстрее, ослы! Хорошо. Теперь левую, слышите, левую. Поосторожней! О Господи! Быстрее! Мартинес, снимай с себя брюки.
– Отвечает ветер буйный, он же Джек Лаптон.
— В том-то и беда, мистер Холмс, что я не знаю.
— Что? — застыл от неожиданности Мартинес. Сирена ревела.
— А где он живет?
— Идиот! — стонал Ваменос. — Все пропало. Давай брюки.
Он просиял; это он вытащил еще из одного отдела своего мозга, совсем крошечного, вероятно занятого Амбалами, но для каламбуров полный контроль и не требовался.
— Он сказал, что ночует в конторе.
Мартинес рванул ремень.
— И вы не знаете его адреса?
— Станьте в круг.
— Нет, я знаю только, что контора на Леднхолл-стрит.
В воздухе мелькнули темные брюки, светлые брюки.
– Мой взвешенный ответ состоит в том, что для немногих людей это может быть и так, – считается ведь, что у преступников есть дефектный ген; у них в мозгу что-то слегка коротит, и, глядишь, они опять вытаскивают полосатый свитер и мешок с надписью «КРАДЕНОЕ» из чулана под лестницей. Может быть, это так для всяких выродков. Но для большинства людей? Большинство людей не убивают других людей. У большинства людей Амбалы прижаты к ногтю, так я тебе скажу. Большинство людей держат в узде свои эмоции, так ведь? Это непросто, но это так. Ну, во всяком случае, контролируют в достаточной мере, да, а речь же об этом, мы же об этом говорим. И, не вдаваясь в неврологические объяснения, я бы сказал, что либо второй эшелон отлично знает, как ему рыбку съесть и все остальное, либо староста очень хорошо понимает, как с ними обращаться.