– На самом деле, – вставил Дункан, – Джина и Марина тоже были близки.

– Дева продиктовала вам письмо, Габриэль, – сказал де Вьен, улыбаясь.

Неужели? Джина не смогла вспомнить это имя, однако, дабы не обидеть мать девушки, притворилась, что так и есть.

Радость переполняла Габриэля, и он сразу же забыл все странные мысли, что вертелись в его голове последние несколько часов. Он извинился и отошел в сторону, большим пальцем сковырнул восковую печать и непослушными руками развернул пергамент.

– Это было давно, – продолжил Дункан. – Они познакомились летом в Вене, во время первой поездки Джины. Марина рассказала, что как раз думает переехать в Нью-Йорк.

– Как у нее дела? – с притворным интересом спросила Джина у Астрид.

– Все еще в Нью-Йорке, все еще работает над своим новым фильмом, но, полагаю, об этом вы и так знаете. В последнее время она мало что рассказывает.

Мой Свидетель,
до меня дошли хорошие новости о том, что по воле Бога вы нашли предназначенный мне меч там, где я предсказала. Я готова принять его из ваших рук, когда вы прибудете сюда, в Пуатье.
Я немного устала от постоянных расспросов. Первый раз меня допрашивали в Вокулере, и, насколько ты помнишь, отец Жан Фурнье даже подверг меня экзорцизму. Потом меня допрашивали в Шиноне, пока я ждала благоволения дофина, и допрашивали после того, как он меня принял. И вот теперь меня снова допрашивают, уже здесь!


Дункан улыбнулся и кивнул, но Джина заметила, как сжалась его челюсть. Он протянул руку.

– Был очень рад встрече. Думаю, нам с Джиной пора. У нас сегодня насыщенный день.

Читая письмо Жанны, Габриэль чувствовал, что улыбается. Он вспомнил, какое нетерпение проявляла девушка, как все эти «предосторожности» раздражали ее.

Астрид, казалось, была довольна их уходом, в отличие от Риккардо:

– Если вы задержитесь в Вене, мы бы хотели, чтобы вы присоединились к нам за ужином. Наши друзья будут здесь в восемь тридцать. В основном это люди с фестиваля.

– О, нет! – Астрид покачала головой, отчитывая его. – Не ставь их в неловкое положение. Вряд ли они хотят присутствовать на каком-то ужине с кучей унылых седовласых зануд. – А затем продолжила с заговорщицкой улыбкой: – У молодых влюбленных пар есть способы провести время получше.

Собралось много прелатов, не меньше дюжины, они подвергли меня испытанию многочисленными казуистическими вопросами. А тем временем каждый новый день приносит страдания добрым жителям Орлеана, которые взывают к помощи Бога. Меня убеждают, что я должна быть терпеливой, но я не ангел, я не умею страдать кротко.
Мне говорят, как важно убедиться, что я и есть настоящая Дева, и что королева Анжуйская, мать супруги дофина, едет сюда познакомиться со мной и убедиться, что я не лгу. Говорят, если я самозванка, то все мои слова – ложь. Королева Иоланда Арагонская скоро узнает, что я послана Богом.
Герцог Алансонский пришел развлечь меня. Я чувствую к нему большую симпатию, как и он ко мне, он будет надежным союзником в нашем деле. Но особенно я скучаю по моей Тени. Прошу Отца Небесного поторопить тебя, так как могу сойти с ума, если скоро не увижу тебя.
Написано в этот день – среда, 9 марта 1429 г.

– Что вы! Мы были бы рады! – возразил Дункан. – Но боюсь, что не сможем.

Джина посмотрела на него, не понимая, что происходит. Влиятельные фигуры, подобные этим двоим, были из тех людей, к которым Дункану непременно стоило присоединиться за ужином. Почему же он отказывается? Возможно, есть причина для такой реакции и она просто забыла о ней из-за провала в памяти? Она промолчала. Дункан поблагодарил за приглашение и повел Джину через вестибюль на улицу.

Габриэль свернул письмо и приложил его к губам. На мгновение он позавидовал герцогу Алансонскому, но последние слова Жанны уверили его в том, что она ценит его. И он останется подле нее, пока она не отошлет его прочь.

– Почему бы не поужинать с ними? – спросила она, как только они оказались на свежем воздухе. – Вроде интересные люди, которых мы вдобавок, как оказалось, знаем. Возможно, это было бы полезно для тебя.

– Вряд ли.

«Потеря Жанны станет для парня трагедией», – подумал Саймон, когда туман снова начал клубиться.

– Почему нет?

– Нужен перерыв? – спросила Виктория.

– Я сомневаюсь, что мисс Дю Белле – моя большая поклонница. С Мариной все получилось немного… неловко.

– Неловко? В каком смысле?

– Нет, – ответил Саймон. – Умираю, хочу посмотреть, как Жанна возьмет меч в свои руки.

Джина пыталась казаться расслабленной и все же чувствовала, как в животе у нее затягивается узел.

– Творческие противоречия. Личные противоречия. Она наняла меня, чтобы я написал партитуру для ее фильма, но у меня ничего не вышло.

Возникла пауза.

Дункан пожал плечами, явно надеясь, что Джина сменит тему, но его нежелание рассказывать только пробудило ее любопытство.

– Хорошо, но после этого мы должны будем сделать перерыв на обед.

– Почему тебе настолько неловко из-за этого?

Дункан замер на месте, сосредоточившись на своих словах.

– Договорились.

– Ты права, просто не хотел об этом вспоминать. – Он вздохнул, взъерошив волосы. – Марина приехала в Нью-Йорк через год после вашей встречи, сказала, что учится в киношколе и работает над первым полнометражным фильмом. Ты нас познакомила, и она меня наняла. Я не был уверен насчет проекта, но деньги, которые она предлагала, и то, кем были ее родители… В общем, я не смог отказать. Как бы то ни было, в конце концов я так и не закончил работу, и все же она решила мне заплатить. – Дункан отвернулся и продолжил: – Я этого не заслуживал, но сознавал, что мне нужны деньги. Так что взял их.

У Джины все сложилось: эта история и таинственный заказ, который Дункан обсуждал неохотно.

Суббота, 12 марта 1429 г.

– Нужны для этой поездки? Это все на деньги Марины?

Он кивнул, все еще смущенно глядя вдаль.

В Пуатье Жанну поселили в доме мэтра Жана Рабато, адвоката парижского парламента, который присоединился к королю двумя годами ранее. Не успели Габриэль с Жаном подъехать к дому адвоката, как юноша услышал знакомый голос, звавший его по имени.

Джина почувствовала облегчение. Это была история, в которую она могла поверить: он считал себя виноватым, когда столкнулся с матерью девушки, чьи деньги тратил, находясь здесь, – потому что в каком-то смысле подвел Марину.

– Поняла. Знаешь, я не думаю, что ты должен испытывать вину за то, что получил вознаграждение за свою незаконченную работу. Господь знает, что ты делал вещи, за которые не получил ни цента, так что теперь тебе причитаются деньги за то, что ты не делал.

Он повернулся в седле и почувствовал глубокое разочарование, увидев девушку, выбежавшую из дома им навстречу. На ней было длинное красное сюрко с разрезами по бокам, подол голубой юбки оторочен мехом и высоко подобран, чтобы не мешал бежать. Черные завитки с высокого лба скромно прятались под красной шелковой сеточкой для волос. На шее висел маленький мешочек, размером с грецкий орех.

– Спасибо. – Дункан наклонился и положил руки ей на плечи, прижавшись лбом к ее лбу. – Мне было стыдно рассказывать. Гора с плеч. Я ненавижу, когда у нас друг от друга есть секреты.

– Сколько их еще?

И только лицо у незнакомой девушки было ее, Жанны, как и глаза – большие, синие, полные радости. Она улыбалась и сияла своим чудесным светом. Жанна протянула руки Габриэлю, и он крепко сжал их.

Джина улыбнулась, пытаясь обратить свои опасения в шутку. Ей хотелось верить, что вопрос решен, и все же в ней проснулось чувство, которое она не могла определить, но которое, должно быть, связано с забытыми событиями. Моргнув, она увидела силуэт женщины, резко опускающую бокал с вином. Джина не видела саму женщину и что ее окружает – только бокал и больше ничего, что могло бы намекнуть, что это значит.

– Я не узнал тебя, – запинаясь, произнес он. – Ты такая… – Он не мог подобрать слово: «красивая» было слишком простым для нее.

Покинув отель «Захер», они двинулись по Кертнерштрассе. Небо становилось все темнее, и в магазинах вдоль улицы загорались огни. Джина ходила по этой улице раньше, во время своего тура по Вене, и вскоре четкие воспоминания вытеснили более смутные. Кертнерштрассе, на которой находились дизайнерские магазины, была любимым местом большинства танцоров. Здесь продавались платья, обувь или браслеты за тысячи шиллингов. Когда молодые девушки заходили в такой магазин, следом появлялись пожилые джентльмены, интересующиеся искусством, и через какое-то время радостные танцовщицы высыпали на улицу, нагруженные пакетами. Джина старалась быть непредвзятой, не осуждать их: у многих почти не было денег, не хватало даже на то, чтобы купить себе, друзьям и семье подарки на праздники. Благодаря своему состоянию она была избавлена от соблазна использовать поклонников, но знала, что другим устоять сложнее. Теперь она думала о Дункане – о том, как стыдно ему было принимать гонорар от девушки, у которой денег больше, чем таланта; компрометировать себя таким образом, и все ради того, чтобы они с Джиной могли отправиться в эту поездку вместе.

Она взяла его за руку, чувствуя, что ее подозрения рассеиваются. Джина знала, как больно Дункану зависеть от ее денег, как сильно он, должно быть, хотел побаловать ее сам. Что бы ни позволило им путешествовать, они здесь, и она постарается быть благодарной за это.

Жанна сделала гримасу и рассмеялась, и маленький завиток волос непослушно выскользнул из-под сеточки.

После Кертнерштрассе пара свернула налево, на Грабен, еще одну центральную улицу Вены: шестиэтажные белые здания выстроились аккуратными, величественными рядами, а в конце ее возвышалась церковь Святого Петра с медным куполом.

– Я не похожа на себя? – спросила она.

После посещения церкви Джина почувствовала голод. Они с Дунканом даже не подумали об ужине, но она предложила выбрать какое-нибудь заведение из расположенных вдоль аллеи. Район был многолюдным и веселым, ресторан за рестораном выходили на широкую улицу, столики располагались под гладкими квадратными зонтиками – коричневыми, красными, зелеными. Они выбрали место недалеко от большой готической колонны, увенчанной золотом, и заказали мясо с клецками, квашеную капусту и пиво. Пиво подавали в огромных кружках, но, к удивлению Джины, Дункан допил свой бокал, когда они были только на середине трапезы.

– Еще по одной? – спросил он.

– Ты – это ты, всегда, не важно, какое на тебе надето платье, – сказал Габриэль.

Она согласилась, хотя и не очень хотела. По дороге из ресторана на Штефансплац ноги Дункана слегка заплетались, а его рука тяжело лежала на плече Джины. Однако в поезде, при ярком освещении, он, казалось, протрезвел, болтая о местах, которые они могли бы посетить на следующий день. Поезд остановился на Нестройплац, и в вагон вошел мужчина: бледный, рябой и со шрамом над бровью. Он сверлил взглядом Джину и Дункана, и она предположила, что он, должно быть, понял, что наткнулся на американцев, поскольку вскоре начал петь с нарочитым американским акцентом:

– Дева скучала по тебе, – раздался мужской голос.

– For all those times you stood by me…

Она не узнала песню, которую мужчина продолжал напевать издевательски приторным тоном:

Юноша обернулся и увидел приближавшегося к ним герцога Алансонского. И он был одет не так, как в их первую встречу, более соответственно его титулу. Габриэль низко поклонился:

– For all the truth that you made me see…

– Это великолепно, спасибо. – Дункан попытался остановить мужчину, но его пение стало еще более пронзительным. – Нам выходить на следующей, – шепнул Дункан Джине, успокаивая, что ей не придется терпеть это слишком долго. Поезд подъехал к платформе, двери открылись, и через мгновение после того, как они сошли, мужчина выскочил следом и догнал их, продолжая петь. В конце концов Дункан развернулся к нему.

– Ваша светлость, простите, я не знал…

– Замечательно шоу, спасибо, но достаточно.

– Если вам понравилось, – ухмыльнулся мужчина, – почему бы вам не заплатить?

– Никакой обиды с моей стороны. Наша Дева сияет так ярко, что способна затмить всех и вся. Но я полагаю, вы привезли нечто такое, что горит даже ярче ее.

– А-а, так это вымогательство?

Дункан все еще пытался быть дружелюбным, но в его позе появилась определенная жесткость.

Невероятно, но Габриэль забыл о мече.

– Почему бы не поддержать местного певца? Это не слишком дорого.

Джина почувствовала запах алкоголя в дыхании мужчины.

– Конечно привез! Мы задержались, потому что жители деревни захотели сделать для него ножны.

– Давай, – подтолкнула она Дункана, надеясь быстро разрешить эту проблему.

Он вынул бумажник и протянул мужчине купюру.

Юноша спешился, похлопал коня и отстегнул ремни, которыми бесценный меч крепился к седлу. Жанна с нетерпением потянулась к завернутому в ткань оружию. Габриэль помог ей его развернуть.

– Спокойной вам ночи. – Дункан взял Джину за руку, и они пошли прочь.

Сердце юноши учащенно забилось. «В руках Жанны… кто знает», – вспомнил он слова де Меца.

Они вышли на улицу под темнеющим небом и поспешили от вокзала в направлении своего отеля, оставив позади на пустынной площади несколько человек. Джина не решалась оглянуться и поэтому не поняла, что мужчина преследовал их, пока не почувствовала, как руку Дункана вырвали из ее ладони. Нападавший опрокинул Дункана на землю и потянулся к его карману, пытаясь вытащить паспорт и бумажник. Джина застыла рядом, боясь оставить своего мужа, чтобы позвать на помощь, и в то же время чувствуя себя бесполезной из-за того, что ничего не предпринимает. Она закричала:

Наконец Жанна достала меч из тряпок, в которые он был завернут.

– Грабят! Полиция! Полиция!

На красных бархатных ножнах золотой нитью была вышита королевская лилия. Отполированное яблоко меча поблескивало. Даже спрятанный в ножнах, это был красивый, но по виду – совершенно обычный меч.

Мужчина повернулся и рявкнул, чтобы она заткнулась. Это дало Дункану необходимую передышку. Оттолкнув нападавшего, он вскочил на ноги и нанес тому сильный удар ногой в живот. Джина отшатнулась, потрясенная действиями мужа, в котором она никогда не видела ни намека на агрессию. Мужчина согнулся пополам, и Дункан снова пнул его, на этот раз в бок. Нападавший упал, потеряв равновесие. Дункан явно собирался ударить его и в третий раз, но Джина оттащила мужа:

Жанна смотрела на него широко раскрытыми глазами. Не касаясь рукоятки, она стянула бархатные ножны и ахнула. Стоявший рядом герцог от удивления округлил глаза – меч сиял золотистым светом. Медленно, благоговейно Жанна сжала рукоятку меча, и он ожил, вспыхнул как молния, светящиеся нити спиралью побежали вдоль лезвия к рукоятке, сплетаясь в какие-то письмена и символы. К удивлению Габриэля, некоторые символы показались ему знакомыми.

– Остановись, остановись, пожалуйста, хватит! Давай просто уйдем!

Дункан выпрямился, тяжело дыша и ощупывая карманы, чтобы убедиться, что он ничего не потерял, и начал пятиться, боясь отвернуться и отвести глаза от нападавшего. Доковыляв таким способом до пешеходного перехода, они с Джиной перешли на трусцу, перебежали улицу, миновали квартал и оказались в вестибюле своего отеля.

– Пресвятая Дева, – выдохнула Жанна и подняла меч высоко над головой.

– Вам нужно запереть двери, – сообщила Джина тому же клерку, который встречал их прошлой ночью.

И вдруг родилось чувство, что все в этом мире – осуществимо. Все возможно: победа, мир, освобождение осажденных, пища голодным, одежда нищим. Габриэлю чудилось, что он стоит у горящего очага и его огонь, такой яркий, разгоняет все тени сомнений, как первые лучи солнца рассеивают утренний туман. Страх исчез, словно в мире не осталось ничего, чего стоит бояться. Нет грубости, жестокости, зла и несправедливости. Габриэль и Жанна – сияющая как солнце, – пораженный и радостный герцог, дофин, Лаксарты, французы, бургундцы и англичане – все согреты этим светом, все любимы и вне опасности, и все будет хорошо, и в мире воцарится порядок…

– Что случилось, мадам?

Жанна спрятала меч в ножны, и постепенно свечение ослабло, но полностью не угасло. Дева не произнесла ни слова, но ее лицо выражало все, что испытывала она сама и окружающие ее люди.

– Какой-то мужчина напал на моего мужа, но мы сумели убежать.

Отныне Габриэль знал, что может меч в руках Жанны. Что Отец Небесный не просто на их стороне. Все благое и чистое свершится, когда Жанна взмахнет мечом над головой.

– Боже милостивый! – Клерк нервно выскочил из-за стойки и повернул ключ во входной двери. – Поверить не могу, что такое произошло в моем городе! Какой ужас. Вы ранены?

– Мы просто напуганы, – ответила Джина, в то время как Дункан все еще молча смотрел на дверь и тяжело дышал.

Впереди их ждет только победа. Поражения они не потерпят.

– Вы его разглядели? – спросил клерк, тоже выглядывая наружу. – Сможете дать описание полиции?

Никогда.

– Никакой полиции, – хрипло проговорил Дункан.

– Если вам неудобно, – сказал клерк, – я могу пообщаться с полицией за вас.

Кому: arikkin@abstergo.com
Тема: Новости о последней симуляции в «Анимусе»
Копия: vbibeau@abstergo.com
Доктор Бибо и я хотели бы встретиться с Вами в ближайшее удобное для Вас время, чтобы обсудить прорывные результаты, которые были нами получены в кратчайшие сроки – четыре дня.
Ниже я привожу несколько пунктов, которые говорят за продление отпущенного для исследования времени, так как его польза, как я полагаю, очевидна.
1. Вам известно, что в 1308 году Жак де Моле был заключен в башню Кудре. Вчера исторический субъект, Габриэль Лаксарт, в течение нескольких минут рассматривал письмена, оставленные Жаком де Моле и плененными вместе с ним тамплиерами на стене башни. Это единственные известные визуальные материалы, которые удалось запротоколировать за всю историю наблюдений начиная со второй половины XX века. По всей видимости, письмена, которые видел Лаксарт, до наших дней не сохранились. Насколько мне известно, наши криптологи весьма заинтересованы расширить знания о нашем Великом магистре, и, вполне возможно, в дальнейшем это позволит нам найти до сих пор неизвестные нам частицы Эдема. Доктор Бибо уже отправила запись в отдел криптологии. Мы бы не получили эту информацию от Габриэля Лаксарта, если бы сосредоточились исключительно на поиске меча Эдема.
2. Мы столкнулись с Наставником. Я уверен, что в кратчайшие сроки мне удастся установить его личность. До входа в «Анимус» мы не предполагали встречу с Наставником и не рассчитывали найти письмена, оставленные Жаком де Моле.
3. Мы получили бесспорные свидетельства того, что Жанна д’Арк обладала большой долей ДНК Предтеч. И можем предполагать, что она находилась под непосредственным влиянием Конса.
4. Относительно меча рады сообщить, что имеем предварительное визуальное подтверждение того, что Жанна д’Арк в битвах действительно пользовалась мечом Эдема – тем самым, что хранится в Вашем офисе. Официально прошу позволить мне изучить его более тщательно сразу же, как только завершится настоящая симуляция. Буду рад по этому вопросу получить ответ в самое ближайшее время.
С. Х.

– Я сказал – никакой полиции!

Алан Риккин не проводил нон-стопом никаких совещаний и встреч, вместо этого в своем любимом клубе «Blake’s» он потягивал шотландский виски и читал в мобильном письмо, написанное Саймоном Хэтэуэем. Оно было послано несколько часов назад. Генеральный директор сделал глоток – сладковатый, с нотками фруктов, пряностей, севильских апельсинов и бисквита, – покатал его во рту, глядя на антикварное волнистое стекло окна 1788 года, и только потом набрал текст: «Да по мечу. Нет по срокам. Заставьте его сфокусироваться».

Клерк посмотрел на Дункана, сбитый с толку его грубостью. Джина тоже была изумлена и вспомнила, как ее муж пнул нападавшего, а потом еще раз – с такой безумной решимостью, как будто сражался не за бумажник, а за свою жизнь. Откуда в нем это взялось?

– Ты не думаешь, что мы должны хотя бы сообщить об этом? – мягко спросила его Джина.

Честно признаться, Риккин уже начал жалеть, что позволил Саймону отправиться в идеалистический крестовый поход за «знаниями». Хотя, если он узнает, как вернуть мечу силу, поход вполне можно будет считать успешным.

– В этом нет никакого смысла. Полиция ничего не добьется. Этот мерзавец давно испарился, – выдохнул Дункан, явно стараясь сохранять спокойствие и аргументировать внятно. – Даже если они все-таки поймают его и решат судить, тогда нас задержат здесь или вызовут обратно в Вену, где бы мы ни находились, и мы проведем наш отпуск в зале австрийского суда, наблюдая, как какого-то подонка сажают в тюрьму на пять дней. Нет, Джина! Не после того, через что мы прошли, чтобы попасть сюда. – Его тон смягчился, и он обнял ее одной рукой. – Я был бы готов пожертвовать бумажником, но не временем вдвоем с тобой.

«Тонкий лед, – подумал Риккин. – В той или иной степени мы все по нему ходим».

Стоя напротив Дункана, Джина ощущала жар его тела, запах его пота, смешанный с вонью, исходившей от нападавшего мужчины, и не могла скрыть своей тревожности.

– В чем дело? – нервно спросил ее Дункан.

Но в случае с Саймоном Хэтэуэем было одно маленькое «но»: если профессор потерпит неудачу, он не просто утонет.

– От тебя пахнет этим вором.

– Пойду приведу себя в порядок, – проговорил он и направился к лифту. – Обсудим все завтра! – крикнул он через плечо клерку, который выглядел недовольным, но не мог противиться желаниям гостя.

Джина и Дункан поднялись в свой номер. Оказавшись внутри, Дункан стянул с себя рубашку, затем отправился принимать душ. Джина ждала, пока он закончит, все еще переживая шок, не в силах успокоиться. Образ, который пришел к ней ранее этим вечером, вернулся: женщина, опускающая бокал с вином. На этот раз Джина увидела ее лицо: бледное, с полными губами и большими широко расставленными глазами.

Его заживо поглотит то, что таится под этим льдом.

Кто эта женщина? Что бы это могло значить? И почему она сама так взвинчена? У нее не было никаких рациональных оснований думать, что Дункан когда-либо изменял ей. Она ни разу не уличила его во лжи, или в сокрытии фотографий и писем, или в том, что он улизнул, чтобы сделать частный звонок. Но так ли это? Возвращаясь к последнему дню у Валензе, она вспомнила, как Дункан разговаривал с кем-то по телефону. Он утверждал, что это была его мать, только обычно он общался с ней совсем другим тоном. «Я надеюсь, ты знаешь, что я никогда не хотел причинить тебе боль». Нет-нет, это был тон, который он мог позволить с Джиной или с любовницей!

Дункан вышел – чистый, теплый, завернутый в полотенце – и начал целовать ее. Джина сознавала, что он ищет способ отвлечься от случившегося, способ преодолеть возникшее между ними напряжение, и все же у нее это чувство не проходило.

– Дункан! – Она уперла ладони ему в грудь, сдерживая его напор.

Он еле слышно что-то пробормотал, продолжая целовать ее шею.

16

– Тот звонок, который ты сделал в гостевом доме в Валензе… ты звонил Марине?

Дункан резко прекратил ласки и удивленно посмотрел на нее.

– Ваши показатели за пределами нормы, – донесся до него голос Виктории. – Я возвращаю вас.

– Что? О чем ты?

– В день, когда мы уезжали с озера Валензе, ты куда-то звонил. Я слышала, как ты разговаривал.

Саймон отчаянно сопротивлялся. Он не хотел выходить из «Анимуса». Только не сейчас. Все, чего он желал, – смотреть на Жанну д’Арк, дивно наполненную радостью, глядящую на меч, светящийся почти так же ярко для него…

– Со своей матерью, я же сказал. Ты в этом сомневаешься?

– Я не знаю. Та пара сегодня…

…для Габриэля…

– Сегодня был нервный день. Мне тоже до сих пор не по себе.

Дункан нежно взял Джину на руки и опустил на кровать. Он больше не целовал ее, а просто обнимал, чтобы утешить, но вместе с тем это заставляло ее чувствовать, что он пытается контролировать ее.

…как светилась сама Жанна.

– Я думаю, нам нужно просто полежать вместе и расслабиться. Все будет хорошо. Мы в безопасности. Мы есть друг у друга, – проговорил он, гладя ее по волосам. – Верно?

* * *

Он не мог оторваться. Но сцена начала тускнеть и растворяться. Последнее, что растворилось в тумане, было лицо Девы.

Джина спала урывками, колеблясь между сном и явью – время от времени она замечала часы и Дункана, мирно спавшего рядом. Около четырех утра она внезапно выпрямилась, пораженная воспоминанием, связанным с женщиной, которая являлась в ее видениях. Они с Дунканом были на вечеринке в модном особняке, в который набилась сотня человек. Разгорелся скандал из-за очереди, образовавшейся у входа в уборную.

– Это было восхитительно, – сказал он, когда Виктория сняла с него шлем. – Меч… в руках Жанны.

Один из гостей настойчиво стучал в дверь:

Виктория кивнула, вид у нее был изумленный.

– Эй, тут люди ждут. Хватит трахаться!

Джина услышала голоса внутри и смех.

– Ничего подобного я не видела.

– Одну секунду! – крикнул мужской голос из-за двери.

Но человек в очереди не собирался ждать. Замо́к, должно быть, был слабым или дверь неправильно закрыта, потому что она распахнулась и показалась худенькая блондинка, задравшая юбку. С ней был еще один человек, молодой парень. Когда он услышал, как открылась дверь, то отскочил и обернулся. Это был Дункан.

Только сейчас, выйдя из «Анимуса», Саймон вдруг почувствовал, как болит его тело после тренировок ассасинов и как ему недостает сияния меча в руках Жанны. Он обливался по́том и испытывал невыносимую жажду, однако понимал, что надо завершать рабочий день, отправляться домой и немедленно лечь спать. Но он не мог. Требовалось продолжить исследования, и не потому, что поджимали сроки, установленные Риккином, а потому, что он приблизился к разгадке меча.

Джина развернулась и ушла, а он бросился за ней. Он клялся, что ничего не произошло, никакого секса. Блондинка прыгнула в уборную и затащила его туда, а он не знал, что делать.

– Я просто не хотел ее обидеть. Она же твоя подруга. Ты хотела, чтобы я с ней познакомился.

И тут ее осенило: то, что она сразу поняла тогда, ей пришлось заново осознать сейчас – девушка в уборной была той самой, которую она встретила в Вене прошлым летом, той самой, которую она попросила встретиться с мужем, надеясь, что она сможет дать ему работу и заплатит Дункану гонорар, на который теперь они устроили поездку: Марина Дю Белле.

«И потому, что ты очарован и вовлечен в историю Жанны д’Арк», – говорил ему внутренний голос. Он безжалостно отсек его.

* * *

Джина оглядела полутемную комнату, слишком взволнованная, чтобы спать. Ей пришлось встряхнуться, дабы избавиться от раздражения. Временами ей казалось, что только в движении она может разобраться в своих ощущениях, в то время как в положении лежа ее чувства становились запутанными и неразборчивыми. Сначала она обошла комнату, а затем вышла в холл, позволяя своим ногам и мыслям двигаться то в одном направлении, то в другом.

– Если я сейчас не приму душ, то умру, – извиняющимся тоном объяснил профессор Хэтэуэй. – Через полчаса встречаемся в «Буре».

Дункан ей изменял? Завел роман с дочерью аристократки? Он мог поддаться на ее лесть – он всегда тихо жаждал признания. А Марина, молодая, с хорошим вкусом и связями, поверила в него, предложила помощь, деньги. Что им двигало? Сочетание амбиций и похоти? Сочетание чересчур мощное, чтобы он мог сопротивляться.

Какое-то время ее убеждала собственная теория, но потом она быстро отвергла ее: это всего лишь теория. Вероятно, Дункан позволил себе немного поощрить интерес Марины, зная, что она может быть ему полезна, и зная, что в целом ее интерес для него ничего не значит. Отличалось ли это чем-то от поведения молодых танцовщиц в Вене, которые позволяли мужчинам постарше оплачивать их походы по магазинам? У Джины не было никаких доказательств того, что Дункан изменял ей, и доселе не возникало ситуаций, которые заставили бы ее думать, что он был неверен.

Саймон пришел в кафе на пять минут раньше Виктории, чувствуя себя значительно лучше, если не считать волчьего голода, который преследовал его последние дни, что он работал в «Анимусе». Его приветствовала та же самая официантка, которая обслуживала их утром. Саймон поискал глазами Пула в надежде, что парень не уволился: без него «Буря» будет не та.

Она вернулась в постель, но обнаружила, что не может лежать спокойно. Через некоторое время снова встала и принялась расхаживать по комнате. Дункан никогда не заставлял ее сомневаться в своей верности. Она знала, что не должна ничего подозревать, но она была сама не своя. Почему бы не успокоить саму себя, если есть такая возможность?

– Я жду коллегу, – вежливо сказал он Линдси, согласно бейджику на груди официантки, когда та предложила ему выбрать столик.

Она подошла к чемодану и открыла отделение на молнии, где Дункан хранил свою рабочую папку. Между ними была договоренность, что она не станет заглядывать внутрь, не станет совать нос в то, что писал Дункан, а дождется того времени, когда он будет готов представить все сам. Чувствительность Дункана даже научила ее отводить глаза, когда он открывал эту папку. И все же сегодня, движимая призрачным ощущением предательства, которое не покидало ее, она решила нарушить договор.

Джина бросила последний взгляд на мирно спящего Дункана, прежде чем отнести папку в ванную. По бокам были карманы. Левый заполнен нотами, а в правом лежали документы, которые Дункан посчитал необходимым взять в путешествие – медицинские карты, больничные счета – ничего неподобающего, так что на мгновение Джине стало стыдно за то, что она это делает. Она уже собиралась вернуть папку на место, как вдруг что-то выскользнуло из-под нот. Конверт. Она подняла его с пола и узнала адрес, написанный ее рукой: Фрэнку Рейнхольду, Сандовал-стрит, 112, Санта-Фе, Нью-Мехико.

В этот момент Саймона окликнули, и он увидел Анайю, которая махала ему рукой. С ней за столиком сидел молодой парень, по виду только что окончивший университет.

Письмо, написанное на озере Валензе. Может быть, Дункан просто забыл отправить его? Хотя она была почти уверена, что видела конверт на столе мисс Арнер перед тем, как они покинули гостевой дом. Возможно, существовало какое-то разумное объяснение тому, что он хранил его, и все же сомнения, вызванные этой находкой, побудили ее продолжить поиски. Следующий предмет, который она нашла, также был спрятан в дальнем конце, за листами с композициями. Открытка, адресованная ее самой близкой подруге Вайолет, сейчас живущей в Праге.

– Саймон! Иди к нам! – пригласила Анайя.



Девушка со своим другом сидела за столиком на четверых, и его аргумент, что его коллега сейчас подойдет, не мог послужить отговоркой. «Ну вот, упустил момент обсудить все наедине», – подумал Хэтэуэй, улыбнулся и подсел к обедающим.

Вайолет Шарп, Национальный театр марионеток, Прага.

– Саймон, познакомься, это Бен. Через несколько недель я уеду, и он займет мое место, – пояснила Анайя.



Джина заметила, что на подписи в открытке была та дата, когда произошел несчастный случай. Должно быть, она собиралась отправить ее в тот день. Она села на край ванны, чувствуя головокружение.

– Вам поставили высокую планку, – сказал Саймон. – В своем деле Анайя не знает равных.

По словам Дункана, они с Вайолет поссорились, пережили разрыв, так что Джина решила не видеться с ней в этой поездке. Между тем открытка начиналась с дружеского объявления о ее визите:



– У Бена тоже есть своя высокая планка, – сказала Анайя, и они улыбнулись друг другу, как раньше, словно между ними не было никакой пропасти. Но она была, и скоро эта пропасть станет материальной.

Дорогая Вайолет,

Хорошие новости. Я планирую прилететь в Прагу на следующей неделе! Не могу дождаться нашей встречи. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как мы виделись. Так много всего произошло после того, как ты уехала из Нью-Йорка. Мой мир рухнул. Худшее позади, как ты знаешь, и в последнее время я чувствую себя счастливее и буду еще счастливее, когда увижу тебя. Мне так не терпится узнать, как ты живешь в Праге. Перемены – это благословение, как хорошие друзья, за которых мы держимся на протяжении всей жизни.

Казалось, Анайя почувствовала то же самое, она повернулась к Бену и сказала:

С любовью, Джина

– Саймон большой знаток чая. И тебе стоит полюбить чай, если ты планируешь задержаться в Лондоне на какое-то время.

Текст записки еще больше встревожил ее – не было никаких указаний на какую-либо ссору, о которой упоминал Дункан, да и его описание прошедшего года как безоблачного, видимо, тоже было ложью. Согласно этой записке ее мир в Нью-Йорке рухнул.

– Да ну, здесь полно «Старбаксов», – сказал Бен. – И в здании «Абстерго» есть кофейня. Но попытка не пытка, да, Най?

Джина сидела неподвижно, не зная, что делать дальше, то ли разбудить Дункана и потребовать ответов на свои многочисленные вопросы, то ли отложить все это и подождать, пока мысли не успокоятся и она не сможет вернуться к критическому мышлению.

«Хорошо, что Анайя уезжает», – подумал Саймон. Он знал, что Кодари не любила, когда ее называли Най.

Почему Дункан соврал, что они с Вайолет в ссоре, почему он хотел оградить ее от подруги? Джина могла найти этому только одно объяснение: он хотел предотвратить встречу с Вайолет, у него была причина бояться, поскольку Вайолет владела информацией об их прошлом, которую Дункан скрывал.

И тем не менее он любезно посвятил американца в тайны хорошего чая и подсказал, что нужно выбирать из списка на черной доске меню. Виктория появилась, когда он рассказывал о роли Центра исторических исследований в разработке последней видеоигры, выпущенной «Абстерго индастриз», и вид у доктора был усталый.

Что он натворил? Что-то ужасное?

«Сжатые сроки, установленные Риккином, угнетают всех вокруг», – подумал Саймон, хмурясь и махая рукой Виктории. Женщина что-то нажала на экране телефона, после чего спрятала его в сумку и только затем махнула всей компании.

Джина хотела бы забыть все это, положить папку обратно и вернуться к любви, к Дункану так же просто, как раньше. Мысль о том, что она не любит его, не верит, что он был честен с ней, настолько выбила из колеи, что открытка выпала из ее дрожащих рук.

У Саймона завибрировал телефон, он посмотрел на экран и удивился – сообщение было от Виктории: «Ответ от Р. Нет по срокам. Да по мечу».

Только тогда Джина заметила фотографию на другой стороне. Открытка была из галереи ее отца, и изображение соответствовало ее видению: она стоит перед их с Дунканом портретом. Дункана было видно лишь наполовину, потому что его заслоняла другая фигура – мужчина, высокий, стройный, светловолосый. Он стоял так близко к Джине, что их плечи почти соприкасались. Он повернулся к ней, будто хотел что-то прошептать ей на ухо.

* * *

Черт возьми! Хэтэуэй поджал губы. Он был магистром тамплиеров, членом Внутреннего Святилища. Так почему же Риккин на его письмо отвечает Виктории, а не ему?! Саймон набрал ответ, хотя Виктория уже села за их столик: «Надо рассказать ему о реакции Жанны».

Джина вздохнула, а затем, собравшись с духом, натянула свитер и вышла в вестибюль отеля. Она захватила открытку с собой, чтобы иметь под рукой адрес, по которому они проживали в Берлине: Отель де Рим, Беренштрассе, 37.

Портье сидел за своим столом перед миниатюрным телевизором и смотрел сериал «Секретные материалы» на немецком языке. Мужчина, всецело поглощенный зрелищем, удивился внезапному появлению Джины и поспешил убрать звук.

«Как школьники, обмениваемся записками под партой», – подумал Саймон. Но лучше так, чем обсуждать дела при Анайе и Капитане Америке. Как никогда Хэтэуэй сожалел, что вынужден непринужденно болтать о пустяках. Он заказал «Большой завтрак» и жадно на него набросился, пока остальные его компаньоны говорили о ресторанах, привилегиях для работников («Но фитнес-залы развращают», – заметила Анайя, и бедный мальчик страшно сконфузился) и о достопримечательностях, которые обязательно нужно посмотреть, если оказался в Лондоне, и которые всегда почему-то так и остаются неосмотренными.

– Простите, что беспокою так поздно, – проговорила она, – могу ли я позвонить от вас? Муж спит, не хочу его беспокоить.

– Виктория, с тех пор как вы приехали, Саймон никуда вас, кроме «Бури», не пускает? – весело спросила Анайя.

– Значит, все-таки решились вызвать полицию? – с надеждой спросил клерк.

– Нет, у меня чуть больше свободы выбора, – улыбнулась доктор Бибо.

– Нет, никакой полиции. Мне нужно позвонить в другой отель.

– Пока вы здесь, вам обязательно стоит отважиться на милый ужин в «Bella Cibo» – нечто незабываемое. Жаль, что сейчас не лето, там есть великолепный балкон.

Мужчина казался разочарованным, но услужливо вытащил телефон из-за стойки. С помощью клерка она сначала набрала справочную и попросила его повторить номер по-немецки. Трубку сняли быстро. Джина объяснила женщине на линии, что она была гостьей в отеле несколько недель назад.

– Замечательно! Мисс Рейнхольд, что я могу для вас сделать?

– Спасибо, возьму на заметку!

Джина сама не была до конца уверена, чего ожидает, и все же предчувствие заставило ее спросить:

Саймон хотел сказать, что цены там за пределами его бюджета, но осознал, что на новой должности он может себе это позволить. Может быть, ему стоит пригласить Викторию в «Bella Cibo»? Он поморщился, когда юный американец в чай с молоком положил лимон, не подозревая, что молоко свернется. Хэтэуэю было любопытно: тамплиер этот юнец или нет? Должен быть, учитывая позицию, которая ему досталась, но он выглядит таким… таким…

– Я внезапно уехала, и мне интересно, вдруг кто-то оставил какие-то сообщения для меня?

«Я сноб, – с сожалением подумал Саймон. – Доведись мне встретиться с Жанной и Габриэлем, я бы и на них смотрел свысока».

– Сейчас проверю, мадам. – Женщина поставила звонок на удержание, в трубке заиграла музыка. Клерк откинулся на спинку стула и возобновил просмотр сериала, убавив громкость. – Мисс Рейнхольд?

– Да-да, я здесь.

– А я вот что скажу, – неожиданно для самого себя выпалил Хэтэуэй, – поскольку ты будешь здесь работать, беру на себя обязанность показать тебе город. Анайя абсолютно права: жаль будет, если ты так и не увидишь его красот.

– Извините за задержку. Для вас действительно есть сообщение. – Сердце Джины учащенно билось; она закрыла глаза. – От Грэма Бонафэра. Он просит связаться с ним как можно скорее, где бы вы ни находились. Он говорит, что это очень важно.

Анайя и Виктория удивленно посмотрели на него. Саймон покраснел. Бен его спас, радостно воскликнув:

Грэм Бонафэр. Имя было знакомым, и все же она не могла вспомнить того, кто его носил.

– Классно, Саймон! Лондон – один из исторических центров мира. И будет просто круто погулять по нему с директором Центра исторических исследований «Абстерго». Спасибо! – Бен улыбнулся, и Саймон еще больше пожалел о своем высокомерном отношении к парню.

– Он оставил для вас свой берлинский номер. Если у вас есть ручка, мисс Рейнхольд, я могу продиктовать его.

– Всегда рад. А сейчас долг зовет. – Он повернулся к Анайе. – Не уезжай в заснеженную Канаду, не попрощавшись.

Рука Джины так сильно дрожала, что она писала с трудом. Она подумала, не набрать ли ей этот номер прямо сейчас. Нет, сначала нужно успокоиться. Вернувшись в свою комнату, она положила листок с номером Грэма в сумочку, затем зашла в ванную, чтобы убрать папку, которую впопыхах оставила лежать на полу. Когда все было приведено в порядок и вернулось на свои места, она легла в постель.

– Не волнуйся, Бену потребуется несколько дней, чтобы освоиться и получить свою почетную белую шляпу.

Несколько часов она лежала без сна, терзаемая сомнениями, наблюдая, как Дункан мирно сопит рядом с ней. Она решила связать свою жизнь с этим мужчиной, полагая, что никто другой не способен понять ее так, как он. Ее Дункан. Одержимый ею. Только сейчас, в этой темной комнате, он казался сплошной скрытой тенью. Какую часть правды он утаивал? Как долго? Был ли Дункан, лежавший сейчас рядом с ней, тем человеком, за которого она его принимала?

Саймон настоял, что он платит за всех, и оставил щедрые чаевые, продолжая гадать, куда подевался Пул. Когда он подписывал чек, его телефон завибрировал – это было сообщение от Анайи: «Нужно поговорить».

«Не сейчас», – ответил Саймон. Было очевидно, что ее отъезд в них обоих всколыхнул былые чувства. И в этом не было ничего хорошего.

Глава четвертая

По пути к лифту Виктория сказала:

Дункан

Томс-Ривер, Нью-Хейвен, 1971–1992

– Простите, я получила ответ от Риккина по дороге в «Бурю».



Саймон яростно надавил на кнопку лифта.

Все детство Дункана настроение его матери определяло погоду в доме, точно было небом, под которым он жил. Когда ей было хорошо, он мог ненадолго забыть о ее существовании и целый день чувствовать себя свободным и ни в чем не виноватым – тусоваться после школы с друзьями, неторопливо идти домой с симпатичной дочерью соседа. Но затем внезапно, без предупреждения страх его матери прорывался наружу, и, войдя в парадную дверь, он заставал ее плачущей в объятиях отца. Ее красивое молочно-белое лицо искажалось, когда она всхлипывала:

– Неужели он не хочет, чтобы мы довели исследование до конца? Он что, намерен отключить «Анимус», когда часы пробьют полночь? – Хэтэуэй вздохнул. – Мы должны рассказать ему о мече, – твердо сказал он и полез в карман за телефоном.

– Как ты мог уйти так надолго? Как ты мог заставить меня волноваться?

– Прости, мамочка, я уже здесь. Пожалуйста, не плачь.

Виктория схватила его за руку:

Даже в юном возрасте Дункан сознавал свою порочность, будучи потрясенным тем, что его мать испытывает такую боль, наверняка считая, что он намеренно огорчил ее и даже получил от этого удовольствие. Он чувствовал себя совершенным злодеем и в течение последующих недель старался загладить вину, делал все, чего она хотела: слушал с ней классическую музыку или помогал по дому. Повзрослев, Дункан начал осознавать радикальность требований своей матери и то, насколько глубоко они с отцом подчинены ей.

– Давайте не будем сейчас на него давить. У вас есть еще несколько дней. Возможно, вы получите действительно важную информацию, которая его крайне заинтересует. Нужно отдать должное, он дает нам возможность ее получить.

Саймон кивнул. Раньше он уже видел частицу Эдема номер 25, но в тот раз он не испытывал к ней особого притяжения. И ему было интересно, какие чувства этот меч вызовет у него сейчас.

Это прозрение могло принести ему облегчение, но в то же время он пришел к пониманию, насколько трагична история ее жизни. И тот ужас, который она перенесла в прошлом, делал невозможным обвинять ее в чем-либо. Детство его матери во Франции было кошмаром: в течение нескольких лет она не знала, живы ее родители или мертвы, увидит она их когда-нибудь или нет; она все время боялась, что однажды кто-то из детей в ее городе, знавших, что она еврейка, расскажет немцам, и ее схватят и убьют. После войны она воссоединилась со своей семьей, но их осталась только половина. Отец умер от пневмонии, брат, отправленный жить в другую семью, сбежал и так и не был найден. Затем мать Дункана приехала с его бабушкой в Штаты и спустя пятнадцать лет вышла замуж за отца Дункана, кроткого сына польских иммигрантов, раздавленных Великой депрессией.

Когда двери лифта открылись, Аманда Секибо уже ждала их.

Родители Дункана открыли магазин канцелярских товаров и обустроили дом в Томс-Ривер, штат Нью-Джерси, который на первый взгляд казался таким же безопасным, как и любой другой. Но внутри дом отличался: он был темным и все внутри отдавало безнадежностью. Хорошо тем, кто верит, что жизнь – это игровая площадка, хорошо тем, кто может кататься по городу на скейтбордах или целоваться с девушками за кинотеатром, но Дункан постоянно был вынужден оставаться в поле зрения своей матери.

– Для вас посылка, профессор. Мне было велено не открывать ее. Она лежит в зале на выставочной витрине.

Именно поэтому он направил всю свою энергию на фортепиано. Его мать хорошо играла, и покупка пианино стала одной из немногих светлых сторон их жизни. Сидя на стуле у инструмента, Дункан порой переводил взгляд с нот на улицу, где другие дети играли в бадминтон или плескались в надувных бассейнах.

Между тамплиерами не были в ходу какие-то тайные рукопожатия или кодовые слова или иные знаки, которые Голливуд с радостью бы подхватил и растиражировал. Булавка – это был тот единственный предмет, по которому они узнавали друг друга, ее безобидную копию можно было найти в любом магазине подарков. Но опытный глаз безошибочно отличал настоящую булавку от простой копии. В «Абстерго», если это не оговаривалось отдельно, трудно было определить, является ли человек тамплиером или нет. И Саймон не знал, состоит ли Секибо в ордене, поэтому он просто кивнул в знак благодарности и вошел в зал «Анимуса».

Он открыл для себя музыку так же, как, по его мнению, другие одинокие дети сделали это до него – как средство выразить свои чувства, свое любопытство, все то, что он не мог высказать никаким другим способом. Мама ухватилась за его интерес и способности и сама давала ему уроки. Однако примерно к тому времени, когда ему исполнилось тринадцать, он превзошел ее в мастерстве, и она решила потратить отложенные деньги на учителя музыки, которая приходила к ним домой два раза в неделю. Ее звали Лилиан, и она была хорошенькой, доброй и немного застенчивой, в очках, с темными волосами, короткой челкой и мягким певучим голосом.

На вид посылка была самой обыкновенной, даже завернута в обычную коричневую бумагу. Саймон почувствовал легкое разочарование, о чем тут же сообщил Виктории. Она покачала головой, подтверждая, что и на нее посылка не произвела никакого впечатления.

Дункан обожал ее. Всю неделю он готовился к встрече, надеясь не только поразить ее своей игрой, но и найти другие способы произвести впечатление на эту редкую красивую гостью. Он прослушал всю классическую музыку, которая попалась ему под руку. Дункан также начал придумывать свои собственные пьесы, модифицируя те, которые Лилиан давала ему для практики. Ни одна из них не была особо оригинальной, но его первые попытки удивили Лилиан больше, чем он мог предположить.

Они развернули бумагу, в которую оказался завернут деревянный полированный футляр, на вид современный, без каких-либо рисунков или надписей, но сделанный искусно. Саймон и Виктория обменялись взглядами. Хэтэуэй набрал в грудь воздуха, открыл футляр и поднял крышку.

– Дункан, это прекрасно! – восхитилась она, положив маленькую бледную руку на грудь. – Можешь сыграть еще раз?

На жатом голубом бархате лежала частица Эдема номер 25. Тот самый меч, который откопали за алтарем церкви Сент-Катрин-де-Фьербуа. Но сейчас он казался еще более безжизненным, чем в тот момент, когда его увидел Габриэль. Саймон глубоко вздохнул и, взяв меч за рукоятку, вынул из футляра.

Конечно, он мог! Не было слов, которые он жаждал услышать так сильно, как похвала созданному им произведению. Играя, он не мог удержаться от улыбки и украдкой поглядывал, как она закрывает глаза или откидывает голову назад, обнажая бледную шею. Это было похоже на волшебство – иметь возможность вызывать такие эмоции у взрослой и прелестной женщины. Дункан словно переставал быть застенчивым тринадцатилетним подростком, который никогда бы ее не заинтересовал, и становился хозяином ее чувств. Сильным. Мужчиной.

– Ну что? – спросила доктор Бибо.

Он начал зацикливаться на будущем, где представлял себя успешным композитором, которым восхищались его сверстники и какая-нибудь нежная, романтичная женщина, как, например, его учительница фортепиано. Вскоре ничто другое не интересовало его так сильно, как написание музыки. Никакая легкомысленная игра с соседскими мальчиками и девочками не сравнится с тем, как Лилиан хвалила его, утверждая, что он особенный, что у него дар, чего его мать, не слишком озабоченная проявлением какой-либо доброты, никогда не делала.

– Ничего, – ответил Хэтэуэй и только тогда осознал, что они разговаривают шепотом. Он кашлянул и перешел на нормальный голос. – Совершенно очевидно, что он выведен из строя. Не хотите сами попробовать?

Если бы только этот дар остался их тайной, они с Лилиан могли бы продолжать в том же духе гораздо дольше, но в конце концов она поняла, что Дункану нужно больше, чем она может ему дать, и посчитала себя обязанной высказать его матери свое мнение. Она считала Дункана музыкальным гением, у которого при правильном обучении и поддержке был шанс стать очень талантливым композитором.

На щеках Виктории появился легкий румянец. Саймон на ладонях протянул ей меч. Осторожно она сжала рукоятку древнего меча:

– И вы сказали ему об этом? – спросила мама, пока мальчик подслушивал из соседней комнаты. – Вы внушили ему подобные мысли?

– Ничего.

– Я пыталась подбодрить его, если вы об этом.

Оба облегченно выдохнули, хотя явно были сильно разочарованы.

– Вас не для этого нанимали, – ответила мать строгим тоном, отчего ее эльзасский акцент стал еще более заметным.

– Хорошо, – Саймон выпрямился, – давайте посмотрим, возможно, Жанна каким-то особым образом его держит. – Он ослабил узел галстука и снял пиджак, со знанием дела поднимаясь на платформу «Анимуса». В этот раз Хэтэуэй сам застегнул все ремни, до которых смог дотянуться, пока доктор Бибо крепила остальные, а затем надела ему на голову шлем.

Дункан понял, что совершил ужасную ошибку, не помешав Лилиан поговорить с матерью. Он тут же разозлился на себя за то, что не смог предугадать такую реакцию. Лилиан недоумевала – разве каждая мать не будет вне себя от радости при мысли о том, что ее ребенок талантлив? Она не представляла, что за женщина Эстер Леви. По мнению его матери, музицирование было хобби, частью становления культурного человека, но нельзя допускать, чтобы это мешало учебе или карьере. Ни она, ни отец Дункана не смогли поступить в колледж, и даже по скромным стандартам большинства жителей Томс-Ривер они жили довольно бедно. Все накопленные средства были переведены на счет для обучения Дункана в колледже. Как и многие родители-иммигранты в Америке, его мать считала, что она отказывает себе в роскоши, чтобы позже Дункан мог ее себе позволить. В свою очередь она ожидала от него, что он в конечном итоге выберет надежную и прибыльную сферу, такую как финансы или юриспруденция, чтобы ее жертва не оказалась напрасной. Музыка была развлечением, фантазией о его художественном величии, которая только угрожала отвлечь его.

Тем не менее Лилиан надеялась убедить Эстер, и вскоре женщины вышли из кухни и попросили Дункана исполнить сочиненные им пьесы.

– Есть все шансы, что скоро состоится встреча Жанны с Наставником, – раздался в шлеме голос Виктории.

Его пальцы будто одеревенели, когда он заиграл, словно осуждение его матери проникло сквозь его кожу и суставы. Мелодии, которыми он так гордился, глядя, как слушает Лилиан, теперь звучали как безжизненные имитации. Одна пьеса была просто вариацией на главную тему из неоконченной симфонии Шуберта, другая – как вторая часть Первой сонаты для виолончели Мендельсона, а третья представляла собой модифицированный этюд Шопена.