Кэсс знает о традиции и о том, как она возникла. Поскольку она самая крутая женщина на планете, она сказала мне ехать. Они со своей регби-компанией устроят вечеринку в чьем-то доме в Эрлс-Корт, как и каждый год. Одна из вещей, которые мне нравятся в этой женщине, – это то, что она не знает, что такое пассивная агрессия. Если Касс говорит «всё в порядке», значит, всё в порядке. Если это не так, она скажет прямо. Однажды я хотел, чтобы она пошла со мной на лекцию в Festival Hall, посвященную народу хайда-гуай, их культуре и языку. Она сказала, что ей это понравится так же, как мне пойти в паб «Три великих короля», чтобы посмотреть, как Валлаби играют со Спрингбоками. Я всё понял. Я пошел на лекцию в одиночестве и законспектировал ее, в то время как она сидела в пабе и смотрела регби.

Она занимается своими делами, я занимаюсь своими. И одно из моих дел – это встреча каждого второго Нового года с друзьями по универу. Я подозреваю, что этот раз вполне может быть последним.

В 2009-м организовывала всё Симона, хотя была очередь Гаэль. Но она выпала из-за встречи выпускников. Гаэль не жаловалась. Она никогда не жалуется. Какая-то часть меня считает, что мы с Гаэль – близнецы, разлученные при рождении. Если бы я был женщиной, я хотел бы быть Гаэль. Она просто всё понимает. Ты можешь сказать ей что угодно, и она не осудит тебя. Касс думает, что я тайно влюблен в нее, но всё же говорит: «Поезжай на Майорку со своими друзьями!» и не сходит с ума из-за этого. Я не влюблен в Гаэль, но я люблю ее. Вроде как сестру, которую ты защищаешь и о которой заботишься, и всё такое. Хотя она последний человек, который нуждается в защите.

«Майорка», – сказала Симона. «Ни за что!» – сказали мы. «Вы офигеете», – сказала она. Нет, зная Симону, она, наверное, сказала что-то вроде «Я думаю, вы будете удивлены», потому что она окончила пансион благородных девиц. Она была права. Когда я отправляюсь в классное место, я рассказываю об этом: «Эй, народ, я нашел этот отличный бар, прикольный ресторан, крутой остров! Вам стоит это увидеть». Я никогда никому не рассказывал о Дейе, кроме Касс. Никто, кроме нас и местных жителей, никогда не должен знать об этом волшебном, нетронутом, причудливом уголке острова. Иначе все придут и всё испортят, а поэты, и художники, и танцоры уйдут неизвестно куда.

Мы арендовали так называемую «финку» – что-то вроде бывшего фермерского дома с бассейном и тропинкой к морю. Пляж не был частным, хотя, глядя на него, вы могли так подумать. Дом стоял на мысе, и из каждого окна открывался вид на море, а брызги морской воды, разбивающейся о скалы, гипнотизировали, как фейерверк. Мне очень понравилось. Как и со всем, что мне нравится, я хотел поделиться этим с Кэсс, но она была в пабе в Кенсингтоне. В том же году Симона приехала с парнем – Жаком. Он вписался так, как будто мы знали его десять лет. Она должна была остановиться на нем. У мерзкого ублюдка, за которого она в конце концов вышла замуж, были миллионы, три дома и двое детей-подростков, но Жак… Реально, Жак умел играть на саксофоне.

Парни, жены, братья и сестры, мне пофиг. Но в том же году Гаэль пригласила своих родителей. Мы всегда говорили, что можем приехать с кем угодно, но серьезно, родители? Втайне мы все боялись, что нам придется держать себя в руках в присутствии старшего поколения, и про себя бормотали, что она слишком много себе позволяет. Кевин и Ифа оказались потрясающей компанией. Они оба были невероятными рассказчиками, и за каждым приемом пищи мы помирали от хохота. Они интересовались всеми нами и не боялись задавать прямые вопросы. Когда я показал Ифе фотографию Кэсс на телефоне, она поинтересовалась, собираюсь ли я жениться на ней. Когда я сказал, что не уверен, что готов остепениться, она рассмеялась.

– Ну, молодой человек, если то, что я слышала, правда, у вас должны быть весьма натренированные ноги, чтобы гулять еще!

Мика так смеялся, что аж заплакал.

Еще одна вещь, благодаря которой всё прошло как надо, – это музыка. Эта парочка, Кевин и Ифа, умели заставить всех нас и смеяться, и плакать. Владелец местного бара тоже был ирландцем, из Керри, и принял их как своих с первого же вечера, когда мы пришли. Кевин играл на гитаре, Ифа пела, Гаэль удивила всех нас своей игрой на ирландском барабане. Жак присоединился со своим саксофоном, и результат получился эклектичным и причудливым – лучшее развлечение за много лет. У нас была самый веселый Новый год, и мне было стыдно за мысль, что он должен стать последним.

Естественно, я ожидал, что Симона разозлится и помрачнеет, – ведь в центре внимания были другие люди. Но она не разозлилась. Она смеялась и хлопала вместе со всеми, как будто довольная происходящим. Кто знает, может, так и было. Возле бассейна я надел солнечные очки и притворился, что читаю, одновременно наблюдая за представлением. Она рассмеялась в ответ на какой-то комментарий, который прошептал ей Жак, провела пальцем по его груди, проскользнула мимо нас, прыгнула в воду, вылезла мокрая и блестящая, и, светясь влажным купальником, всё еще прилипшим к телу, предложила нам еще сангрии.

Я распознал этот ход. Она намеревалась соблазнять. Но не Жака и точно не меня. Она нацелилась на Мику. Бедный ублюдок!

Однажды, когда мы еще учились в университете, я просидел свою первую утреннюю лекцию, осознавая только то, что у меня вот-вот начнется адская мигрень. Я пошел домой, задернул шторы и лег в постель полностью одетый. Думаю, я провалялся около трех часов. Когда я проснулся, то ощущение ваты в голове всё еще присутствовало, но боль утихла. Была середина дня, и Дхана с Симоной еще несколько часов не ожидалось дома. Я сбросил одежду и, ступая как можно мягче, чтобы не тревожить голову, пошаркал на кухню за стаканом воды.

Как только я повернул за угол, я услышал ее голос. Я остановился, не желая выходить голышом прямиком к Дхану и его подружке. Но она не могла обращаться к Дхану, поскольку говорила по-французски, быстро и жаргонно. Я понял основную суть.

– Ты не понимаешь всех обстоятельств. Он забавный, интересный – парень, которого радостно и без смущения представляешь друзьям. Он без ума от образа французской горничной, а в постели его энтузиазм компенсирует недостаток техники. Но я имела в виду другое. Я на нем практикуюсь.

Другой женский голос, чуть ниже по высоте:

– А как же канадец? Я бы тренировалась на нем.

– Он американец! С Аляски, второй раз на него и не посмотришь. Совершенный бронлё. Неудивительно, что они делят квартиру. Классические бездельники и неудачники, не следящие за гигиеной. А мы с тобой, шушу, заслуживаем лучшего.

Другая девушка пробормотала что-то невнятное.

Симона рассмеялась резким хрипловатым тоном, которого я раньше за ней не замечал.

– Считай, что сейчас мы катаемся по детским маршрутам. Оттачиваем свои навыки.

Я вернулся в спальню и запер дверь. В голове эхом отдавалось одно слово: бронлё. Примерно можно перевести как «идиот».

Она играла с ним. Я понятия не имел, как сообщить эту новость Дхану, но он должен был знать.

В итоге я всё организовал с помощью Аланис Мориссет. У двоих ребят в нашей группе были связи с Джазовым фестивалем в Монтрё. Когда до меня дошли слухи, что Мориссет будет петь там, я попросил кое-кого о помощи и взял два билета. Дома мы постоянно слушали ее Jagged Little Pill, и посмотреть ее выступление вживую было лучшим подарком, который я мог преподнести другу на день рождения. План был готов. По моему предложению Гаэль и Ловиса пригласят Симону на какой-нибудь девичник. Мика предложил скинуться на приличную гостиницу, и я купил билеты на поезд. В ночь на день рождения Дхана я готовил сюрприз ему и Симоне. Она никак не могла догадаться о том, что я задумал. Les jeux sont faits – ставки сделаны.

Он был в восторге. Вдвойне приятно было видеть раздражение Симоны. Она присоединилась к приветствиям и поздравлениям за столом, хотя ее восторг был намного слабее, чем у Мики и Ловисы.

Гаэль сыграла как по нотам.

– Монтрё? О, Дхан, какой облом! Ты всегда можешь остаться здесь, если умираешь со скуки из-за этой Мориссет. У нас с Симоной есть планы посетить Merci La Vie в Институте изящных искусств, поесть морепродуктов и поотбиваться от мужчин. Я смогу соблазнить тебя такой перспективой?

– Ты сможешь соблазнить меня! – сказала Ловиса, и разговор съехал на секс.

Три недели спустя мы с Дханом упаковали чемоданы и сели в поезд до Монтрё, полные восторга и полностью снаряженные для двух дней на музыкальном фестивале. Чистое белье, сменная рубашка, два грамма кокаина, бутылка текилы и немного холодного пива в дорогу. Это важно, так как поездка заняла больше часа. К тому времени, когда мы сошли с поезда CFF Interregio, мы были уже достаточно нетрезвыми и намеревались тусоваться два дня подряд.

Бросив сумки в отеле, мы отправились на улицу. Музыка была повсюду, народ толпился от бульвара и сада на берегу озера до уличных кафе. Мы взяли рёсти, еще пива и наблюдали за людьми с террасы, ухмыляясь восторженным новичкам и старой гвардии, демонстрирующей свою искушенность. Дхан рассказал мне о концертах, на которых был в Лондоне, а я – о важных вехах своего студенчества в Монреале. Мы бродили среди толпы, направляясь к озеру, чтобы полюбоваться видом. То же самое озеро, которое мы видели каждый день в Женеве, но под другим, новым для меня углом.

В отеле мы оценили щедрость Мики. Два люкса в четырехзвездочном отеле с фруктовыми вазами, бесплатной бутылкой шампанского и большими двуспальными кроватями. Этот чешский супергерой в своей сдержанной манере сделал для нас всё возможное. Мы приняли душ, переоделись, выпили шампанское и по полной затянулись коксом. А потом под кайфом отправились на вечернюю программу. Атмосфера была фантастической, погода – приятной, и мы были в самом центре событий. Я это знаю, потому что мы продолжали говорить друг другу одно и то же.

Концерт проходил в Майлс Дэвис Холл, менее чем в десяти минутах ходьбы от нашего отеля. Нам потребовалось больше часа, чтобы добраться туда. Даже не припомню, почему так долго, но мы точно останавливались на дозаправку больше двух раз. Ну, по крайней мере, я не забыл взять билеты.

Мои воспоминания об остатке ночи туманны. Мы танцевали и пели вместе с Аланис, орали друг другу «Она потрясающая» около трехсот раз, аплодировали и махали руками, пока они не заболели. После мы, спотыкаясь, брели по улицам и болтали с парой, которая была на том же концерте. Мы немного выпили с ними, а потом решили вернуться в отель и выпить текилы на балконе. Я продолжал напоминать себе, что нужно рассказать Дхану о Симоне, но срочность почему-то пропала. Хотя в обеих наших комнатах были балконы, у Дхана вид был лучше, поэтому мы открыли бутылку, опустошили мини-бар в поисках безалкогольных напитков и сидели, вспоминая вечер и любуясь на открывающийся вид. Мы старались не шуметь, но не могли удержаться от восторгов. В конце концов зазвонил телефон. Это был менеджер отеля, который от имени всех гостей недвусмысленно сказал нам войти внутрь и закрыть дверь.

Почему-то мы решили, что это самая смешная вещь, которую мы когда-либо слышали. Мы закрыли балконные двери и, хихикая, рухнули на кровать. Я налил нам еще выпить, и мы сели на подушки, превознося достоинства текилы и коки. К тому времени мы говорили о кока-коле, потому что кокаин у нас давно закончился. Я набрался куража и рассказал Дхану о том, что подслушал. Это, казалось, отрезвило его на секунду. Потом он сказал: «Мне плевать на Симону», – и снова начал смеяться. Я с облегчением присоединился и вскоре уже не мог остановиться, слезы катились по моим щекам.

Без предупреждения Дхан наклонился и поцеловал меня. Я был ошеломлен, потому что не было даже намека на то, что он интересуется мужчинами. Мои сексуальные предпочтения не были секретом. Если он или она хочет, я в игре. Я ответил с энтузиазмом, который меня напугал. Дхан мне всегда нравился, но я хорошо это скрывал. Мы были соседями по квартире, вот и всё. Та ночь изменила всё. Уже светало, когда наша страсть наконец иссякла. Мы заснули на влажных сбитых простынях. Последнее, что я помню перед тем, как отключился, был рассказ Дхана о том, как в Монтрё записывали «Дым над водой», а его рука гладила мои волосы на груди.

Когда я проснулся, мои голова и кишечник подавали сигналы тревоги. Сторона Дхана была пуста, и я услышал, что он в душе. Я со стоном поднял с подушки раскалывающуюся голову, оделся и пошел в свою комнату. Это было не просто похмелье, а тот ужасный посткокаиновый отходняк, когда ты как будто сдулся. Я выпил бутылку газированной воды и долго стоял под прохладным душем, думая о том, что, черт возьми, будет дальше.

Телефон зазвонил, когда я одевался.

– Алло?

– Слушай, приятель, нам нужно выезжать из отеля. Уборщики уже дважды постучали. Мы пропустили завтрак и должны были выехать час назад. Ты готов? – Его тон был совершенно нормальным.

– Эм… да, почти.

– Ладно. Увидимся внизу через пять минут. Давай что-нибудь поедим, а потом на поезд домой.

– Ты не хочешь потусоваться? Еще немного послушать музыку?

– Я чувствую себя не очень. Хочу вернуться домой и выспаться в своей постели.

– Хорошо. Увидимся внизу.

Он ждал в вестибюле и быстро улыбнулся мне, но встретился со мной взглядом только на секунду. Я сдал ключи, и по дороге на станцию мы нашли кафе. Мой желудок бурлил, но мы наелись углеводов, при этом стараясь не смотреть друг на друга. Было больно. В конце концов, мне пришлось затронуть эту тему.

– Ну, чтобы не было неловкости между…

Он прервал меня.

– Эй, что произошло в Монтрё, останется в Монтрё, ладно? Это был один раз. Больше не повторится.

Его слова глубоко ранили меня, и я начал понимать. То, что я чувствовал по отношению к Дхану, было бóльшим, чем просто влечение. Я любил его. Прошлая ночь вполне могла разрушить наши отношения, и всё потому, что я не мог упустить такую возможность. Почему я так долго не мог осознать свои чувства?

Это был худший момент, чтобы расставлять все точки над i, так как физически я чувствовал себя мешком с дерьмом, но выбора не было.

– Ты прав. Один раз, и мы оба были не в себе. Забудем об этом.

Будто это было возможно.

Дхан вытер остатки еды на тарелке куском хлеба.

– Да, давай. И, Кларк. Мы никогда больше не говорим об этом. Ни друг другу, ни кому-то еще. Никто никогда не узнает, хорошо? – Впервые за это утро он посмотрел мне в глаза.

Зачем мне делиться близостью и нежностью прошлой ночи с кем-то еще? Это было мое и только мое.

– Узнает о чем? – Я выдавил улыбку. – Память стерта, идем дальше. Ты будешь доедать эту картошку фри? Я еще не наелся.

Дхан криво ухмыльнулся, а в глазах что-то блеснуло. Что-то, чего я раньше не видел.

– Бери. Ты столько ешь, что должен быть вдвое больше. Почему я плаваю через день, не ем мясо и всё равно набираю вес? В то время как ты практически не занимаешься спортом, ешь всякую хрень и не набираешь ни грамма жира.

– Быстрый метаболизм, приятель, – сказал я, угощаясь остатками его еды. – К тому времени, как мы вернемся в Женеву, я снова буду голоден. Возможно, я даже загляну к Мике и Ловисе, чтобы поблагодарить их за помощь в организации этих выходных. А также помочь им во всем, что останется от воскресного обеда.

Он смотрел на меня, его взгляд был мягким.

– Это был чудесный подарок на день рождения. Спасибо. Я незабываемо провел время.

Я встретился с ним взглядом.

– Я тоже.

Это был подходящий момент, чтобы прерваться.

– Мне нужно в туалет. Попросишь у официантки счет?

Я сдержал свое обещание и никому не рассказал, что произошло той ночью. Я бы, наверное, молчал до самой смерти, если бы не Гаэль. У этой женщины есть чутье на недосказанности. Она наблюдала за нами, заметила изменения в динамике и напрямую спросила, верна ли ее догадка. Я всего лишь подтвердил правду. Всё в порядке. Гаэль можно доверять секреты.

Гаэль, сегодня

Рождество с семьей в 2019 году было худшим. Я думаю, что, если бы погода была лучше и мы могли больше гулять, удушающее напряжение уменьшилось бы. Саутволд – прекрасный уголок с фантастической береговой линией, простирающейся на многие мили. Идеально подходит для того, чтобы погулять и сжечь калории после рождественского пудинга. Тем не менее три дня непрекращающегося дождя, плохо скрываемое хвастовство брата и сестры, часы тоскливых телепередач, прерываемых обильными, тяжелыми приемами пищи, и я была готова лезть на стену.

Моему невыносимому брату, который с каждым годом становился всё более напыщенным, запретили упоминать текущую политическую ситуацию из опасения, что они с сестрой подерутся. Мы с Орлой были одного мнения насчет всего этого удручающего хаоса, просто она была в десять раз более страстной в этом вопросе. Неудивительно, я полагаю, поскольку ей приходилось жить с его последствиями. Но Брайан придерживался диаметрально противоположной точки зрения и использовал любую возможность, чтобы подтвердить свои рассуждения. Что еще хуже, его жена, пустышка, не имеющая собственного мнения, соглашалась со всем, что он говорил.

Сытые по горло склоками отпрысков, родители предупредили всех, что еще одно упоминание о политике, и нас попросят уйти. Меня это вполне устраивало. Как ирландский журналист, работающий в Брюсселе, я тоже ужасно устала от дебатов.

Мы должны были поехать в шале в Альпах только в понедельник, но уже на второй день Рождества я позвонила Ловисе, чтобы узнать, могу ли я провести с ней выходные в Женеве. Что угодно, лишь бы сбежать от семьи. Она сразу же согласилась, потому что провела Рождество в одиночестве.

– Ты можешь приехать завтра? – спросила она. – Мы могли бы пойти в бар «Харрис» и наклюкаться. Как в старые добрые времена.

Только Ловиса до сих пор использует такие слова, как «наклюкаться». Шестидесятилетняя в сорокалетнем теле. Я взбодрилась от одного ее голоса.

– Разумеется. Если не получится с самолетом, сяду на поезд. Мне нужно выбраться отсюда, иначе я серьезно рискую совершить братоубийство.

Когда я вышла из самолета в аэропорту Женевы, светило солнце, небо было голубым, и мое настроение сразу поднялось. Три дня тусовок со старой подругой в городе, где мы учились, компенсируют моральный ущерб, нанесенный моими кровными (или кровавыми) родственниками. Квартира Ловисы была приличного размера и располагалась в красивой части города. Зная стоимость аренды в Женеве, я была удивлена, что с зарплатой в НПО она может себе это позволить. Я не задавала вопросов, просто была благодарна за свободную комнату.

Казалось, она была рада меня видеть и смеялась над моими ужасными историями о Рождестве в кругу семьи. Ее кожа была золотистой, а фигура – подтянутой. Я сказала, что она прекрасно выглядит.

– Спасибо. Я вернулась из Ганы только двадцатого числа. Загар еще не сошел.

– Чем ты занималась в Гане? Опять дела с матерями-подростками? – спросила я.

– В этот раз нет. Наша команда обучала медсестер и акушерок. Это было намного лучше моей обычной работы. Знаешь, Гана – такое красивое место. Я подумала: может быть, в следующий раз, когда мы вместе будем встречать Новый год, нам стоит отправиться куда-нибудь вне Европы.

– Мы не всегда ездили в Европу, – возразила я. – Мы были в Нью-Йорке.

– Один раз, – сказала Ловиса. – За двадцать лет мы только раз посетили другой континент.

Я задумалась.

– Кажется, ты права. Может быть, из-за того, что я так много путешествовала и повидала так много мест, встретиться с вами в европейском городе – это как приехать в свой второй дом.

– Кстати, о вторых домах: пошли в «Харрис». Нас там уже ждет пара мохито.

В субботу мы сели на поезд до Лозанны и побродили вдоль озера на пронизывающем ветру. Мы отправили Симоне сообщение, чтобы узнать, хочет ли она присоединиться к нам, но она не ответила. Ловиса казалась замкнутой и гораздо менее разговорчивой, чем прошлой ночью. Я списала это на похмелье и особо не волновалась, наслаждаясь видом озера Леман. Это зрелище никогда не приедалось. Когда похолодало, мы укрылись в кафе на берегу и заказали cafés crèmes.

– Всё поверить не могу, что будет уже двадцать лет, – сказала Ловиса, глядя на горы за водной гладью.

Из всех нас Ловиса больше всего хотела говорить на эту тему.

– Знаю. Странно вышло, что я первый раз организую именно двадцатую годовщину. – Я остановилась, вспомнив 2009-й на Майорке, одну из самых счастливых наших встреч. – Двадцать лет. Иногда всё произошедшее кажется дурным сном.

Она посмотрела на меня своими глазами цвета бутылки «Бомбей Сапфир».

– Я снова ходила к психологу. Впервые за пятнадцать лет почувствовала, что нужно.

– Из-за годовщины? – спросила я.

Она пожала плечами и сделала глоток кофе.

– Вопрос в том, годовщины чего. Знаю, знаю, ты говоришь о смерти Дхана. Я тоже. Но еще я говорю о смерти моих отношений, смерти нерожденного ребенка Симоны, смерти всей нашей невинности. 2000 год был самым ужасным годом в моей жизни. Я искренне верю, что, если бы нас не было друг у друга и я не нашла психолога, я бы не протянула так долго.

Ответить было нечего. Вопреки моей воле, разум вернулся к тем ужасным месяцам. Полицейское расследование, та кошмарная встреча с семьей Дхана, допрос, расставание Мики и Ловисы, Симона, идущая на аборт с ребенком Дхана, попытка самоубийства Мики и слезы, все эти слезы. Я глотнула кофе и покачала головой, как будто это могло освободить меня от цепей, приковывающих к прошлому.

– Это тот же самый психолог? – спросила я. Это был банальный вопрос, но я не могла придумать, что еще сказать. Свой настоящий вопрос я задать не решилась.

Ловиса покачала головой.

– Нет, новый. Она смотрит скорее с точки зрения прогресса, а не прощения. Прошло много времени с тех пор, как я простила всех нас за ту роль, которую мы сыграли. Мику, Симону, Кларка, себя и даже Дхана. Всех, кроме тебя.

Я подняла голову, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Кроме меня? Почему я осталась в стороне?

Она потянулась через стол и убрала прядь волос с моего лба.

– Потому что, Гаэль, тебя там не было.

Может быть, дело было в материнском жесте или блаженном тоне, но во мне закипел гнев, и мне нужно было срочно уйти, иначе я бы выдала что-то злобное. Я пошла к стойке, чтобы спросить официантку, где туалет. Запершись в блестящей кафельной кабинке, я села и вздохнула.

Каждый раз одно и то же. Гаэль не виновата. Гаэль там не было. У Гаэль нет причин чувствовать себя виноватой. Нам хуже. Мы присутствовали в момент смерти друга. Ее там не было. Я дышала и дышала, пока челюсть не начала расслабляться. Наконец я вышла из кабинки и ополоснула лицо и руки. Только после этого я вернулась в кафе.

У Ловисы на лице было другое ее любимое выражение – беспокойство.

– Гаэль, прости, я расстроила тебя? Я не хотела.

Я допила свой подостывший кофе.

– Нет. Просто… может, что-то из этого стоит оставить между тобой и психологом? Понимаешь, о чем я?

Мы расплатились и молча пошли обратно к вокзалу.

В тот вечер я предложила посмотреть фильм. Мы заказали пиццу, надели пижамы и сели рядом на диван, смеясь над девчачьей комедией. Когда кино закончилось, Ловиса вылила остатки вина в бокалы и выключила телевизор. Мы беззаботно болтали о недооцененных женщинах-комиках и грызли корочки от пиццы. Симона написала сообщение, что катается на лыжах с сестрой и поедет сразу в шале. Она прислала нам обеим сердечко и свою фотографию на склонах.

Как всегда, ее красота ослепляла. Она всё еще выглядела максимум на тридцать, несмотря на то что за последние пару лет нам всем исполнилось сорок. Когда мы впервые встретились, ее сногсшибательная красота причиняла мне боль. Как и богатство Мики, внешность Симоны, казалось, давала ей несправедливое преимущество в мире, и меня это всегда возмущало. Но сейчас уже нет. После смерти Дхана я перестала завидовать.

– Эта девушка могла бы носить мешок и выглядеть привлекательно, – сказала Ловиса. – Кажется, она совсем не стареет. Где-то у меня есть фотография с того раза, когда мы были на Кефалонии. Когда это было? В 2003-м?

Она вскочила и открыла шкаф.

– Нет, Кларк повез нас в Берлин в 2003 году, помнишь? Кефалония, скорее всего, была в 2005 году. Организовывала Симона. Вспоминаю все наши встречи, и… Знаю, что нам не позволено иметь фаворитов, но мне больше всего понравились острова. – Мои глаза слипались, и я была готова ко сну.

– Вот! Кефалония и правда была в 2005-м. К старости мы становимся забывчивыми. – Ловиса плюхнулась на диван рядом со мной с фотоальбомом. Настоящие фотографии, наклеенные на прозрачную пленку, каждая подписана аккуратным почерком Ловисы. Эта женщина была анахронизмом, и я любила ее за это.

Мы прижались друг к другу и рассматривали фотографии, вспоминая и напоминая друг другу забытые детали. Там была Симона, стоящая на пляже в Старой Скáле, прикрыв глаза рукой и закрывая лицо от солнца. Мы сравнили снимок с фотографией, которую получили только что. Ловиса была права: Симона почти не изменилась.

Наверное, виноваты были вино, тепло и усталость, но на многих групповых фотографиях я видела пятерых друзей и одну тень. Место, где должен быть человек. Были и кадры последнего вечера. На большинстве я отсутствовала, потому что фотографировала. На одном групповом снимке с автоматическим спуском мы вшестером сидели за обеденным столом в той маленькой комнате. Я почти чувствовала вкус подгоревшего супа, запах пивного сыра, тепло огня, дружбу и чертовски неудобное платье. На этой фотографии что-то было не так, но я не могла понять, что именно. Снова всплыло это мучительное сомнение. Как будто там все эти годы было что-то очевидное. Я была слишком близко, чтобы разглядеть это.

Когда мы перевернули последнюю страницу, сложенные коричневые бумажки упали мне на колени, как осенние листья. Одна из них свалилась на пол. Я подняла ее, развернула и узнала запачканную жиром настольную салфетку из 1999 года. Это была салфетка Кларка, и на ней были цитата из «Великого Гэтсби» Фицджеральда, вдохновляющие послания от каждого из нас и пятна двадцатилетней давности от рыбного супа и красного вина. Даже несмотря на ужас всего происходящего тогда, Ловиса сохранила наши сувениры. Я разворачивала одну салфетку за другой, видя ее аккуратный почерк, свои собственные пьяные каракули и характерный почерк Симоны, Кларка, Мики и, о боже, Дхана.

Через секунду я уже была там, полная уверенного оптимизма в отношении каждого из нас, царапала слова любви и надежды и не могла удержаться от того, чтобы не вставить тайную шуточку. У меня защипало в носу, и слезы, которые, как мне казалось, давно высохли, триумфально вернулись. Я оплакивала их, тех шестерых молодых идиотов, которые думали, что новое тысячелетие принадлежит им.

Ловиса закрыла альбом, и мы молча сидели, глядя на языки пламени в электрическом камине. Ни у нее, ни у меня не было сил двигаться.

– Гаэль? Я хочу извиниться за сегодняшнее. Я думала об этом и поняла, что слова о том, что мне не нужно было прощать тебя, потому что тебя там не было, в некотором смысле обесценивают твое горе. Этим я несправедливо преуменьшаю твои чувства, заявляя при этом о своем горе и вине. Я сожалею о своем эгоизме.

Я высморкалась в салфетку от пиццы.

– Всё в порядке. Правда.

Всё правда было в порядке. Я пережила это и могла обойтись без терапевтических разговоров из вторых рук.

– Спасибо, что сказала. Мне стыдно, что я так бестолково выразилась. Понимаешь, мое намерение было противоположным покровительственному. То, что я хотела сказать сегодня утром, было своего рода признанием.

Больше я не могла выносить откровения о прошлом. Я выпрямилась, чувствуя действие вина.

– Мне нужно переспать с этим. – Я наклонилась, чтобы расцеловать ее в обе щеки. – Доброй ночи. Спи крепко, и спасибо, что сохранила наши воспоминания. Увидимся утром.

Когда я уходила, она тепло улыбалась, глядя на искусственное пламя.

Что до меня, то я лежала в гостевой спальне с опухшими глазами и болью в горле. Мой эмоциональный мозг бормотал успокаивающие мантры и советовал поспать. Мой журналистский мозг добавил новые улики в папку с пометкой «Действительно ли это был несчастный случай?». Эту папку я, скорее всего, никогда не закрою.

«Потому что, Гаэль, тебя там не было».

Мика, 2011

Как по мне, мы стали слишком самодовольными и европоцентричными. Я первый, кто скажет, как важно гордиться своей родиной, своим континентом и восхищаться всем, чего он достиг. Тем не менее это не должно быть в ущерб другим странам, континентам, местам, которые могут предложить что-то другое. Культурная открытость позволяет нам учиться вести дела иначе. Она не дает нам закостенеть, переходя от патриотизма к национализму. Мы не всегда правы.

Только послушайте, как я тут проповедую. Раньше я часто так высказывался, скорее монологом, чем в диалоге, особенно когда мы с Ловисой еще были вместе. Мы попали в эту ловушку самодовольства, думая, что всегда правы. Поскольку мы сходились во взглядах на политику, религию и образ жизни – mens sana in corpore sano, в здоровом теле здоровый дух, – мы оба думали, что всё знаем лучше всех. Мы осуждали своих друзей. Если честно, мы осуждали всех. С тех пор я изменился. Ловиса – не очень. Я до сих пор вижу осуждение в ее глазах, и такие моменты заставляют меня думать, что наше расставание было к лучшему. Вместе мы были бы невыносимы.

Чтобы немного встряхнуться, я предложил Нью-Йорк. И не просто предложил, если честно. Я преподнес эту возможность так же, как преподнес тогда шанс прыгнуть в ледяное озеро – как опыт, который мог быть полезен каждому. И посмотрите, что из этого вышло.

Нет, это было совсем не то же самое. В канун Нового года Нью-Йорк мог предложить что угодно. Я снял нам квартиру в Гарлеме, заказал билеты на шоу, поискал рестораны и праздничные мероприятия, которые мы могли бы посетить, чтобы максимально использовать несколько дней в городе, который никогда не спит. К моему удивлению, все были согласны.

Ловиса горела энтузиазмом больше всех. Она уже несколько раз говорила, что мы должны уехать куда-нибудь подальше. Однако она объясняла это в основном тем, что нам требовалось солнце, а его в Нью-Йорке не особо много. Мне удалось привлечь ее на свою сторону, упомянув знаковые места, известные нам по фильмам: Центральный вокзал, Эмпайр-стейт-билдинг, Бруклинский мост, Центральный парк, Нью-Йоркская публичная библиотека, Таймс-сквер и Пятая авеню. Насколько я понимаю, Кларк хотел туда меньше других. Этот человек был полностью убежденным еврофилом и не собирался возвращаться в Соединённые Штаты. Но даже он, никогда не бывавший в Нью-Йорке, согласился, что было бы забавно съездить в какое-нибудь совершенно новое место и поиграть в туристов.

У меня была дополнительная причина поехать в Америку – язык. Мы, как лингвисты, всегда скрыто соперничали между собой. Это никогда не демонстрировалось явно, но всякий раз, когда мы были в другой стране – Германии, Греции, Франции, Испании, – один из нас всегда говорил на местном языке лучше, чем остальные. Гаэль провела год в Мюнхене, поэтому, естественно, лидировала в Берлине (хотя Симона изо всех сил старалась конкурировать). Греческий Ловисы помогал нам в Кефалонии, французский Симоны был задействован в Женеве или на Корсике, а Кларк в своей непринужденной манере был нашим помощником на Майорке.

Мои языки – чешский, русский, французский и английский – ставили меня в невыгодное положение. Естественно, мы бы никогда не вернулись в Чехию. Вероятность того, что мы проведем Новый год в Москве или Санкт-Петербурге, также была невелика. Единственным моим преимуществом было сотрудничество с американскими разработчиками в моем новом бизнесе. Я провел много месяцев в Кремниевой долине, ища подходящих специалистов для создания своего приложения-переводчика. Я понимал Америку. Мне было там комфортно, будь то Сан-Франциско, Нью-Йорк или Хьюстон. Вот почему я выбрал «Большое яблоко» как площадку для игры на равных.

Все прекрасно провели время. Мы с энтузиазмом вошли в образ туристов. Ничто не было слишком безвкусным, дешевым или банальным, потому что такой опыт бывает раз в жизни. Мы сели на паром до Статен-Айленда. Мы поднялись на лифте на вершину Эмпайр-стейт-билдинг. Мы облетели Манхэттен на вертолете. Мы ездили в Гарлем и обратно на метро или в желтых такси, вскрикивая от новизны ощущений, как будто в кино. Мы ели каджунскую еду в подвале, блины в закусочной, хот-доги на улице и обедали пятью блюдами в Мясном районе Манхэттена в канун Нового года. Всё было именно так, как должно было быть, и хотя мы не должны расценивать какой-либо из наших совместных праздников как личную победу, я думаю, все согласятся, что это была одна из лучших наших встреч.

В день Нового года Симона и Ловиса встали рано, собираясь идти на распродажи. Мысль о том, чтобы пробиваться сквозь агрессивную толпу ради выгодной покупки, казалась адской, поэтому я откосил. Гаэль всё еще была в постели, а Кларк предложил им пройтись вместе до центра города, прежде чем он отправится к мемориалу Граунд-Зиро. Его друг погиб там во время терактов 11 сентября, и он хотел почтить его память. Это была одна из тех прогулок, к которым не стоит присоединяться. Они все ушли, и я открыл свой ноутбук, чтобы ответить на несколько писем. Когда Гаэль встала, мы решили съездить на метро до Центрального парка. Хотелось использовать возможность съесть слойку без воплей Симоны о том, что сыр в выпечке – это ересь.

1 января 2012 года было холодно. Мы с Гаэль вышли со станции «Коламбус Сёркл» наружу, в морозный день. Я натянул шляпу на уши, а Гаэль надела перчатки и взяла меня под руку. Мы гуляли по дорожкам, фотографировались, любовались пейзажами, приветствовали конных полицейских и пропитывались атмосферой Нового года. Миновав стоянку с лошадьми и телегами, мы ненадолго задумались о том, чтобы дать одному из пони немного размяться, но Гаэль заметила, что после прошлой ночи разминка больше требуется нам самим. Вскоре очарование заиндевевших ветвей и голубого неба рассеялось, и ощущение замерзших ног и холодных лиц погнало нас из парка в кафе. Мы сели у окна и, лениво наблюдая за прохожими, пили какую-то чокамокку и ели слойку с голубым сыром.

Мы вместе хихикали над какой-то жертвой моды, которая шла по улице в нелепых ботинках, когда Гаэль задала вопрос.

– Ты злишься на нас после прошлой ночи?

По правде говоря, всё было даже хуже. Я был взбешен недальновидностью своих университетских друзей и разочарован тем, что они не смогли оценить щедрость моего жеста. Я же пытался сделать всё правильно.

– Нет. Конечно нет. Каждый имеет право отказаться от подарка, и даритель не должен принимать это близко к сердцу. Я ни на кого из вас не сержусь, хотя думаю, что вы пожалеете о своем решении.

Она кивнула, продолжая есть слойку ножом и вилкой.

– Я не могу говорить за других, только за себя. Спасибо, что предложил нам возможность инвестировать в свою компанию. Я думала об этом всё утро. Мое решение остается тем же, как и причины, по которым я говорю «нет». Моя основная причина – недостаток средств, но вторая – это золотое правило: я никогда не смешиваю дружбу и бизнес. Дело не в доверии, поскольку я знаю, что ты блестящий предприниматель. Я просто не хочу, чтобы финансовые обязательства как-то влияли на нашу эмоциональную связь.

Я рассмеялся, качая головой. По сути, Гаэль передала мне микрофон, и пришло время признаться кое в чем перед камерами.

– Хорошо, я хочу тебе кое-что рассказать. Если ты считаешь, что это достаточно важно, можешь поделиться с другими. Скажу только, что я не думаю, что это еще кого-то касается.

– Мика, сегодня я не журналист. Я твоя подруга, и ты не должен мне ничего объяснять. К тому же у меня похмелье. Моя голова не готова к серьезному дерьму. Я едва могу справиться с тем, чтобы заказать еще один кофе.

Она подала сигнал бариста, чтобы тот налил еще две порции.

– Я говорю тебе это, потому что ты моя подруга. Ты была рядом со мной в худшие моменты моей жизни. В 2000 году большинство людей думали, что я сошел с ума, зациклившись на поиске трупа. В некотором смысле я полагаю, что потерял чувство перспективы. Мое неустанное стремление найти Дхана заключалось не в том, чтобы увидеть тело и признать, что он мертв. Дело было в том, что я не мог позволить ему сбежать просто так.

Подошел бариста с еще двумя кружками какой-то шоколадно-кофейно-зефирной штуки, и Гаэль вздохнула. Было ли это предвкушением кофе или из-за моих излияний, я не знаю.

Она облизала ложку и подперла щеку рукой.

– Давай, выкладывай.

– Хорошо. Я впервые услышал об этой концепции перевода в 1997 году. Когда мы учились в университете, идея искусственного интеллекта и перевода находилась в зачаточном состоянии. Но некоторые уже делали первые шаги от теории к практике. Друг рассказал мне об этом стартапе, и мне стало любопытно. Кроме того, всем было очевидно, что у меня есть стартовый капитал. Даже один из наших профессоров подписался под предложением. Думаю, тебя не удивит, что посредником в сделке был Дхан. Бизнес-план был блестящим, расчеты расходов казались точными, а с финансированием в целом всё было в порядке. Я дал Дхану тридцать штук баксов как одному из четырех участников проекта.

– Потрясающе! Зачинателем твоего нынешнего бизнеса, оказывается, был Дхан! Он был бы в восторге, увидев, какого успеха ты добился.

Я покачал головой и закрыл глаза.

– Что? Что такое, Мика?

– Всё не так, Гаэль. После смерти Дхана я был совершенно не в себе, как ты, наверное, помнишь. После того, как я встал на ноги и сдал выпускные экзамены, я связался с компанией, чтобы проверить, как идут дела. Это был первый раз, когда я лично контактировал с кем-то, потому что все предыдущие сделки проходили через Дхана.

Гаэль поставила кружку. Она явно знала или догадывалась, что будет дальше.

– В начале 1999 года проект выдохся. Дхан «вложил» мои деньги в проект, который уже терпел неудачу и окончательно накрылся через три месяца.

– Мика! – голос Гаэль опустился до шепота.

Я открыл глаза.

– Знаю. Что такое тридцать штук для богатого чешского парниши? Курам на смех, да? Нет. Мне их дали в доверительную собственность. Доверительную, ха! Родители доверили мне их, чтобы я использовал их с умом. И я выбросил всё ради одной амбициозной идеи. Мне потребовались годы, чтобы оправиться от этого морально и финансово. Когда пыль улеглась, я вернулся к этой идее с холодной головой. Я признал, что моя первоначальная реакция была верной. Это была хорошая концепция. Не та идея, которую группа двадцатилеток может воплотить в жизнь за пару месяцев, а то, что команда тщательно отобранных экспертов могла бы разработать за несколько лет. Что я и сделал. Я вернул свои тридцать тысяч, Гаэль, и даже больше. Да, вы должны инвестировать. У нас будет очень счастливый набор акционеров.

– Не сомневаюсь, так всё и будет. Но я не буду одной из них. Ты для меня больше, чем дойная корова. – Она взяла свой кофе и задумалась. – Когда ты вложил эти деньги?

– 17 июня 1998 года. Контракты у меня есть, но не то чтобы они стоили чего-то, кроме полученного урока.

Она изучала меня взглядом.

– Спустя полтора года ты всё еще не знал, что компания разорилась? Это не похоже на тебя, Мика. Ты же всегда тщательно расставляешь все точки над «i». Хочешь сказать, что даже никогда не проверял, как дела?

Солнце садилось, и я снова пересел в тень. Может, поэтому я и хотел ей всё рассказать. У Гаэль было безошибочное чутье на детали.

– Я не мог проверить. Я доверился Дхану. Он делал регулярные доклады, и согласно им у меня были все основания для оптимизма. Но моя интуиция подсказывала мне, что что-то не так. Мой план состоял в том, чтобы спросить у него о том, какие там новости, первого января. Я бы предложил прогуляться по лесу, и мы с Дханом отстали бы. Я знал нужный обходной путь. Когда я убедился бы, что мы одни, я бы прижал его и заставил ответить на пару вопросов. Но этого не произошло. Потому что накануне этого разговора он прыгнул в озеро и исчез. Как рыба с крючка.

Гаэль, сегодня

В воскресенье утром, когда я встала, на кухонном столе рядом с коробками из-под пиццы лежала записка от Ловисы.

Доброе утро! Я надеюсь, ты выспалась. Меня разбудил звонок из офиса. Там взлом. Чертовы мерзавцы! Как босс, я должна поехать туда и написать заявление в полицию. Понятия не имею, какие там повреждения или потери, пока не увижу своими глазами. Кто, черт возьми, грабит благотворительный фонд на Рождество? Сама разберись с завтраком, а я позвоню около обеда. Мика прилетает в два, так что, если я не вернусь к тому времени, можешь впустить его? Л.

Ругательства Ловисы были еще мягче, чем у моей матери. Я приготовила себе французские тосты и кофе, проглядывала газеты до одиннадцати, а потом решила сходить в супермаркет за продуктами для наших выходных в шале. Ловиса позвонила мне, когда я была на кассе. Она собиралась пробыть там еще пару часов, и я заверила ее, что встречу Мику. Мне пришло в голову, что надо освободить ему комнату. В конце концов, Мика попросился в гости раньше меня. Потом я подумала о шуме, который он поднимет, настаивая, чтобы я спала на кровати, а он на диване. Оно того не стоило.

Что-то подтолкнуло меня подойти к шкафу и достать фотоальбом, который мы изучали прошлой ночью. Я пролистнула его, ища групповой снимок, который меня так раздражал. Меня опять что-то зацепило. Как будто некоторые элементы картины были не отсюда… как-то нарушался баланс. Я просмотрела каждую деталь на столе, все карты и символы, посуду и стаканы. Стену позади нас. Одежду. Наши улыбающиеся молодые лица. Затем я обратила внимание на язык тела Дхана.

Он выражал нечто совершенно противоположное его улыбающемуся лицу. Сначала я подумала, что его напряженная согнутость вызвана тем, что он наскоро вернулся, заведя таймер, но это было не так. Это я прибежала от камеры, хихикая от спешки. Вот она я, с широкой улыбкой, широко раскрытыми глазами, с ужасной стрижкой.

Я закрыла голову Дхана большим пальцем, сосредоточившись только на его позе. Он был собран, как спринтер, плечи в напряжении, торс слегка отвернулся от остальных. Возможно, это была просто доля секунды, в которую сделан кадр, но на его лице был идеальный фотографический «чиз». Его тело говорило на другом языке. Оно было полно страха. Он хотел сбежать.

Внезапно я решила встретить Мику в аэропорту. Это было в основном продиктовано страстным желанием увидеть его и совсем чуть-чуть – желанием поговорить с глазу на глаз до возвращения Ловисы. Я ждала у ограждений в зоне прибытия, внимательно изучая каждую волну путешественников, проходящих через двойные двери. Наконец появилась длинная стройная фигура в пуховике и шапке-бини. Он не ожидал, что кто-то его будет встречать, и зашагал в сторону поездов. Я поспешила за ним и схватила его за руку.

– Гаэль! Что ты здесь делаешь? Какой приятный сюрприз! – Он поцеловал меня в обе щеки и крепко обнял.

– Я ваш приветственный комитет. Вы хорошо долетели, сэр? Могу я взять вашу сумку, сэр? Боюсь, лимузин в гараже, сэр, так что нам придется ехать поездом.

– Этот лимузин очень ненадежен. Знаете, я не могу вспомнить ни одного случая, когда бы я приехал в Женеву и он бы работал. По-моему, дело в водителе.

– По-моему, тоже. Классно выглядишь! Здоров как бык. Всё еще бегаешь? – Я ускорилась, чтобы успевать за его широкими шагами.

– Конечно. Весной планирую заняться триатлоном. У тебя какие новости? И где Ловиса с Симоной?

Он стоял ко мне лицом, пока мы ехали под землю на эскалаторе. Стоял он на две ступеньки ниже, и наши головы были почти на одном уровне.

– Я в порядке, если не считать дерьмового Рождества. Не спрашивай – семья. С Ловисой всё в порядке, если не считать дерьмового взлома ее офиса. Она сейчас там, разговаривает с полицией. Симона встретит нас в шале. Она катается на лыжах с одной из своих сестер. – Тут мне в голову пришла мысль. – Вы все на этой неделе собираетесь заниматься зимними видами спорта и вести здоровый образ жизни? Я не уверена, что смогу это выдержать.

Подъехал поезд. Мы нашли пару мест, и Мика поднял свой чемодан на багажную полку с такой легкостью, как если бы это был шоколадный батончик. Он сидел напротив меня, его темно-серые глаза щурились в улыбке.

– Боже мой, нет! Кроме сноуборда, беговых лыж, горных прогулок и скалолазания всю дорогу будут пиво и пирожные. – Он подался вперед и сжал мое колено. – Тебе понравится après ski. Как там Брюссель?

Я пожала плечами.

– Уверена, ты читаешь новости. Последние четыре года всё одно и то же. Журналисту пытаться написать что-то новое о ситуации – это как пытаться высиживать камни. А как Братислава?

Мика встал, чтобы помочь женщине в хиджабе уложить чемодан на полку. Она поблагодарила его по-французски и усадила ребенка за столик напротив.

– Братислава? Прямо сейчас там минус шестнадцать и темно. Не то чтобы я обращал на это внимание, потому что работа невероятно увлекательна. Приложение для перевода сейчас в третьей итерации, и оно популярно как никогда. Все эти годы исследований наконец-то принесли свои плоды. И под плодами я имею в виду арбузы.

Я засмеялась.

– Полагаю, на языке Мики это значит «массовый успех». Или на языке Гаэль – «ты зарабатываешь достаточно, чтобы пачкой денег задушить осла».

Мика заразительно рассмеялся. Мусульманка и ее ребенок отреагировали застенчивыми улыбками, а две пожилые дамы одарили его оценивающим взглядом.

– Как всегда, язык Гаэль побеждает. Да, по словацким меркам моя зарплата исключительна. Сейчас она, пожалуй, равна зарплате работника швейцарского супермаркета.

Из поезда мы пересели на трамвай и приехали к Ловисе почти ровно в четыре. О нашей хозяйке не было ни слуху ни духу. Мы с Микой начали спорить о том, кому должна достаться свободная комната, и он поставил свой чемодан за диван. Я соорудила примитивную закуску из сыра, мясного ассорти и хлеба с бутылкой дешевого столового вина из магазина, в котором я была утром. Мы сидели за столом, жевали, болтали и обсуждали новости. Я не видела этого парня два года, и каждый раз при встрече вспоминаю, как сильно он мне нравится.

– …потому что большинству систем перевода не хватает нюансов. Обеспечить точный перевод без культурного контекста вообще невозможно. Знаю, знаю, кому я рассказываю. Но как только мы берем фразы, которые при буквальном переводе не имеют логики, и помещаем их в культурный контекст, значение меняется. Вот что делает наше приложение намного более сложным, чем любая другая доступная программа языкового перевода. Сейчас мы работаем только на европейском уровне, хотя наши инвесторы видят, какой важный ресурс мы создали. Это выход на мировой рынок, друг мой.

– Да будет долгим твое правление! – сказала я, поднимая бокал. – Теперь я жалею, что тогда не инвестировала. Ты давал нам шанс.

Мика помрачнел и откинулся на спинку стула. Жуя кусочек бри, я ждала, когда он будет готов заговорить.

– Гаэль, я предложил тебе и всем остальным возможность инвестировать, потому что это была не моя идея. Ничего нового или оригинального; просто я развил ее, как смог, и с помощью нескольких блестящих IT-экспертов и выдающихся переводчиков продвинулся чуть дальше. Что тебе нужно понять, так это то, что…

Мой телефон зажужжал. Это было сообщение от Ловисы: «Выезжаю, буду дома к шести. Л.»

Я посмотрела на Мику.

– Она едет. Но ты что-то говорил о приложении для перевода. – Я сохранила легкость в голосе. – На самом деле, я хотела спросить тебя об этом. В прошлом году я встретила профессора Ли, когда он приехал в Брюссель, чтобы обратиться в ЕС за финансированием своего исследования. Он согласился дать интервью. Я думала, что он сможет рассказать мне какие-то секреты, но в итоге всё было ужасно уныло. Я упомянула твое приложение, и он вспомнил, что участвовал в изначальной идее. И самым забавным было…

Мика замер.

– Было?..

Я скрестила руки и посмотрела ему в глаза.

Он уставился на меня, его челюсть затвердела. Потом он засмеялся.

– Я должен был догадаться. Думаю, в глубине души я и догадывался, поэтому и рассказал тебе. Потому что из всех именно ты не остановилась бы на полученной информации. Самым забавным было то, что проект развалился из-за отсутствия финансирования. Так что ты сложила два плюс два и поняла, что мои инвестиции не дошли до них. Я прав?

Я кивнула.

– Что приводит меня к мысли, что Дхан надул тебя на тридцать штук. Я права?

Он несколько секунд обдумывал ответ, почесывая щетину.

– Да, стыдно признаться, но именно это и произошло. Я сам долго не мог это принять. Это были не просто деньги, это было предательство. Я до сих пор не знаю, как он думал, что это сойдет ему с рук. Я понятия не имею, что он сделал с деньгами, и в данных обстоятельствах у меня не было абсолютно никаких шансов попросить его семью вернуть их. – Он покачал головой, его взгляд был отстраненным, затем он снова посмотрел на меня. – Ты правда встретила профессора или просто накопала информацию?

Я пожала плечами и виновато ухмыльнулась. Мне нужно было сохранить его расположение, потому что был еще один жизненно важный вопрос.

– Понемногу и того, и другого. Я действительно встретила его в Брюсселе, но с памятью у него не очень. Пришлось выяснить остальное при помощи нескольких звонков. Мика, когда ты узнал?

Наступила долгая тишина, а в комнате вокруг нас становилось всё темнее. Наконец мы услышали, как где-то в здании хлопнула дверь. Должно быть, пришла Ловиса.

Я подняла голову и посмотрела в глаза Мики, затененные в сумеречном свете.

Когда он заговорил, его голос был едва громче шепота.

– За день до того, как мы расстались на Рождество. Я зашел к ним в квартиру с намерением выбить дерьмо из этого лживого ублюдка. Но, конечно, он уже уехал. То, что я говорил тебе раньше, – правда. Мой план был в том, чтобы разобраться с ним на Новый год. Но я собирался не просто задать несколько наводящих вопросов. Я хотел отомстить.

Его прервал звук ключа Ловисы в замке.

Он схватил меня за руку.

– Факт остается фактом, Гаэль, ему всё равно сошло это с рук.

Он встал, когда дверь открылась.

– Ловиса! Рад видеть тебя!

– Привет, Мика! Какого лешего вы тут сидите в темноте?

Ловиса, 2013

Когда подошла моя очередь снова организовывать встречу, я немного схитрила. Последнюю часть года я провела в Демократической Республике Конго, работая с матерями-подростками, поэтому идея устроить вечеринку для моих университетских друзей не была в моем списке приоритетов. Почему-то казалось неприличным выбирать виллы или апартаменты с ванными комнатами, в то время как молодые жертвы изнасилования пытаются осознать, сколько на них свалилось дополнительной ответственности, связанной с неожиданным материнством. Было начало декабря, когда я поняла, что нужно действовать быстро, чтобы не подвести остальных.

Поэтому я схитрила. Я позвонила коллеге в Женеве, которая работала в той же организации. У ее матери был семейный дом на Корсике, который она могла бы сдать надежным арендаторам. Каким-то чудом его еще не забронировали, и я сняла его по нелепо низкой цене. Без всяких обсуждений я отправила нашей группе подробности, даты и стоимость и сказала: или это, или ничего. Они согласились на это. Лучше всего то, что это снова был остров.

Одна из самых счастливых встреч была в Дейе, на Майорке, в 2009 году. Она должна была стать одной из самых грустных, поскольку это была десятилетняя годовщина, но этот остров нас очаровал. Я повторяю, что когда-нибудь вернусь туда, но я знаю, что не вернусь. Этого не повторить. На Корсике я настолько приблизилась к воссозданию радости Дейи, насколько могла.

А еще это был год, когда я впервые влюбилась после Мики. Я смирилась с одиночеством после того, как встретила и потеряла родственную душу. Я по-прежнему время от времени страстно желала секса, но скорее как китайской еды навынос, и его почти так же легко было найти. А любовь – нет. Главным образом потому, что я упаковала саму идею в ящик в подвале с надписью «Вещи, которые я больше никогда не увижу». Хотела бы я добавить туда еще кое-что – его лицо, когда я рассказала ему о том, что мы с Симоной сделали. К сожалению, этот образ выжжен в моей памяти, и его никогда не получится оттуда удалить.

В тот день, когда я прибыла в тренировочный лагерь в Киншасе, я увидела человека, которому сразу же доверилась. Его звали Фабрис; он был конголезцем и гидом для врачей, медсестер и переводчиков, работающих в организации «Врачи без границ». Люди говорят, что глаза – окна души. Глаза Фабриса были французскими окнами в пол с видом на костры, музыку и закаты, которые можно увидеть только в Африке. Его доброта даже в мелочах, вежливость и чувство самоконтроля вызвали у всех нас симпатию к этому худощавому, поджарому мужчине. И всё же именно потеря контроля, пламя внутри него – вот что привлекло одного мотылька к его огню.

В миссиях НПО, после того как дневная работа завершена, случается много секса. Дело не в похоти, а в комфорте. Каждый ищет теплое место, утешение близостью, безопасную гавань и (как правило) добровольного партнера. Злоупотребления случаются, я этого не отрицаю, и это еще один уровень самоконтроля, над которым нужно работать. В целом, тихая близость в палатке – это не физическое удовлетворение, а скорее жажда нежности и безопасности, это моменты, когда мы можем исцелиться от истощающих психику дней. Я использовала такие возможности, когда могла, и не стыжусь этого. Ты отдаешь столько же, сколько получаешь.

Фабрис не был просто «утешительным одеялом». Внутри меня всё загоралось, когда я видела его, и это лишь отчасти было вызвано физическими побуждениями. Несмотря на всё, что этот человек успел повидать, он обладал сострадательным умом и оптимистичным взглядом на будущее. Это, в сочетании с интеллектуальным анализом того, как этого добиться, делало его неотразимо привлекательным в моих глазах. Мы допоздна засиживались у костра, вполголоса разговаривая о социальных переменах и улучшении нашего мира. Или вставали рано, приносили воду и проводили вместе час, измельчая листья понду, чтобы приготовить хотя бы один питательный обед для наших молодых матерей. Фабрис поддерживал меня.

Во время одной из изнурительных пятичасовых поездок в Киншасу на престарелом джипе мы с Фабрисом были одни. Из-за бандитов, воров и похитителей останавливаться было рискованно, тем более после того, как мы набрали скудный набор лекарств, которые могли себе позволить. Мы попросились на ночлег на огороженной территории миссии, взяли по миске риса и заснули в машине. Мои кости похрустывали, мышцы болели, кожа была покрыта пóтом. В ту ночь мы лежали в объятиях друг друга, касаясь, целуя, обнимая, лаская и отпуская. Это было совсем не похоже на мое обычное представление о занятиях любовью, но его прикосновение было таким нежным и мягким, что я сдалась.

На рассвете муссон бил по крыше джипа, как боевые барабаны. Мы разомкнули объятия и выползли наружу, смывая липкий пот и принимая естественный душ под напором дождя. Никогда в жизни я не была такой одинокой и такой живой.

Мы вернулись в лагерь, и он пробирался в мою палатку почти каждую ночь, если только не был на ночном дежурстве. Мы обнимались, целовались и занимались любовью так долго, что засыпали вконец измотанными. У него было единственное правило – без проникновения. У нас не было презервативов, и угроза ЗППП была постоянной – мы почти каждый день обучали людей тому, как избежать распространения инфекции. Однажды я пошутила, что мы должны снимать на видео, как мы следуем своим же заповедям, и делиться этим со своими учениками. Его тело напряглось, и он замолчал. Я больше никогда не упоминала об этом.

Я любила его! Я любила его так сильно, что ощущала постоянный огонь, он горел в животе, в сердце, в паху.

Даже когда я делала прививки или демонстрировала, как кормить из бутылочки, мои пальцы были недовольны. Всё, что им было нужно, – это его кожа. Мой разум был сосредоточен на сложной задаче – как взять его с собой на Новый год. У него был паспорт, но не было визы. Купить билет на самолет так поздно было практически невозможно. Как отреагируют мои друзья? Его французский был идеальным, так что мы все могли разговаривать, но что они подумают? Кого волнует, что они подумают! Главный вопрос заключался в том, как отреагирует он. Преданный волонтер, посвятивший себя поддержке развивающихся стран, берет неделю отпуска, чтобы слетать с экзотическим бойфрендом на европейский остров, выпить вина, поиграть в легкие игры и съесть столько, что этим можно было бы прокормить весь местный комплекс в течение года. Я не могла подвергнуть себя осуждению.

Он отвез меня в аэропорт, сказал не волноваться и поцеловал на прощание. Слезы текли по моему лицу весь полет, и я так часто сморкалась, что мужчина рядом со мной пересел на другое место. Он, наверное, подумал, что я простужена или чего хуже.

В ожидании автобуса я устроила себе строгий разговор. Ты проведешь неделю в богатой стране, с горячей и холодной водой, полным холодильником, мягкой кроватью с чистыми простынями, в хорошей компании, ни о чем не беспокоясь. Как ты смеешь всё портить, чувствуя себя виноватой и скучая по человеку, который остался там? Наслаждайся этой неделей, пользуйся каждой привилегией, восстанавливай себя и возвращай всё это добро ему, им всем.

Нам всегда требовался день, чтобы акклиматизироваться. Столько всего изменилось. Симона только что вышла замуж, Кларк только что развелся, Мика загорелся своим деловым (и романтическим) партнером, а Гаэль всё время в поисках новой истории или романа. Я решила не делиться Фабрисом. Наши празднования были безопасны, но я понимала, что иногда лучше хранить свои секреты. Нити, связывающие Фабриса и меня, были такими тонкими и хрупкими, но всё же эта связь была самой прочной, которую я когда-либо знала. Не делиться ни с кем – кроме Мики.

Я бы никогда никому не призналась в этом, даже своим лучшим друзьям, но я так и не оправилась от потери любви всей своей жизни. Мы с Микой были созданы друг для друга. Ужас смерти Дхана и аборта Симоны вдобавок к нашей собственной эмоциональной уязвимости разрушили наши шансы в самом начале. Тем не менее я верила, что у нас будет еще одна возможность. Люди слишком легко используют выражение «родственная душа». Правда в том, что когда ты встречаешься со своей родственной душой, ты это понимаешь. Обстоятельства могут разлучить вас, но есть часть тебя, более глубокая, чем сердце, более глубокая, чем интуиция, просто грубый инстинкт, который говорит тебе, что это оно. Это недостающая часть головоломки, которую ты искала. Для меня это Мика.

Я любила его. Я хотела, чтобы он был счастлив. Если он не будет со мной – это грустно, но лучше, чем пытаться принудить его к тому, чего он не хочет. Мой психолог предполагает, что моей мотивацией для организации встреч на Новый год было поддержание этого контакта, я хотела держать дверь открытой, независимо от того, как сильно я страдаю, видя его с другими женщинами. Я думаю, что она слишком упрощает.

В 2013 году нас было восемь. Мы впятером, плюс муж Симоны, девушка Мики и лучший друг Кларка. Мы очень старались, проявляли инклюзивность, оптимизм, любознательность и энтузиазм, но неделя оказалась полным провалом. Кларк, его приятель и муж Симоны ввязались в какое-то соревнование мачо, которое порождало постоянную агрессию во всём, что мы делали. Мика отказался принимать в этом участие и отмахнулся от их игр с выпивкой, занятий спортом и дебатов, объяснив их сексуальной неудовлетворенностью. Это, впрочем, никак не сблизило его с кем-то из нас. Вместо этого он замкнулся в себе, милуясь со своей хорошенькой словацкой девушкой. Я даже имени ее не помню, только брови.

Мы с Гаэль не могли отказаться от активности, потому что нужно было поддержать Симону. Мы гуляли по великолепной сельской местности, наслаждались едой, и у нас даже было несколько хороших моментов. Я ела свежие овощи, каждый день мылась в душе и даже постриглась у Микиной подруги. Она хорошо поработала. Во всём этом были практические преимущества, но обычного эмоционального подъема у меня не случилось. Когда я прощалась, я задавалась вопросом, встретимся ли мы еще и стоит ли встречаться. Эти люди были моими самыми близкими друзьями. Представляя себе жизнь без них, я прослезилась.

Хотя ничто не сравнится со слезами, которые я выплакала, когда обнаружила, что моя виза в Демократическую Республику Конго аннулирована. Я не могла вернуться. Я провела десять дней в хостеле в Марселе, ежедневно ходя в консульство и отстаивая свое дело. У меня не было связи с Фабрисом; там не было ни телефонов, ни компьютеров, ни даже факса. Через команду в Женеве я узнала, что вся наша НПО была выдворена из страны, им пришлось покинуть наш комплекс, наших пациентов, наших помощников и нашу команду на местах. ООН согласилась выслушать наше обращение и попытаться вести переговоры от нашего имени, но это заняло бы месяцы, если не годы. Друзья собрали достаточно денег, чтобы отвезти меня домой, в мою квартиру, где у меня, по крайней мере, были преимущества системы связи. Этого было мало. Конго закрылась и отказала нам в возвращении. Все эти молодые девушки, все их дети, все эти люди, пытающиеся помочь… Мы ничего не могли сделать, кроме как оставить их на произвол судьбы.

Восемь месяцев спустя я получила электронное письмо из миссии, где мы когда-то останавливались. Отец Али рассказал мне, как убежище захватили местные ополченцы. Благодаря тому, что их предупредили заранее, он и другие религиозные лидеры смогли спасти многих жителей и их детей. Сеть помогавших нам медсестер, водителей и охранников рассеялась, предоставленная сама себе. Фабриса он не упомянул.

Гаэль, сегодня

Зимние виды спорта – безумная идея, и людям, которым нравится бросаться вниз с горы на бешеной скорости, на мой взгляд, стоит провериться. Ловиса, Мика и Симона выросли на лыжах и сноубордах, а детство Кларка на Аляске привило ему непреходящую страсть к природе. Я же представляю себе занятия спортом в виде приятной прогулки по пляжу к пабу, в идеале поздней весной или ранней осенью. Погода не слишком жаркая, не слишком холодная и прекрасно подходит для того, чтобы выпить пинту настоящего эля в саду паба. Зимой в Швейцарии даже есть «спортивные каникулы», когда семьи мчатся в альпийские горы, усиленно тренируются и едят фондю. Это не для меня, спасибо! В этом мы с Дханом всегда были согласны. Зимой, как говорил Дхан, вся деятельность должна быть посвящена Великому Негулянию. Он весь год регулярно плавал в красивом бассейне с подогревом и горячим джакузи на улице. Однажды зимой, пока остальные катались на лыжах, я присоединилась к нему – только ради джакузи. Я прекрасно понимала, какое это удовольствие – сидеть в теплой воде, от которой поднимается пар, в то время как снежинки падают тебе на голову.

Казалось уместным, что к двадцатой годовщине мы вернулись в Женеву. Этот город – капризная дива. Иногда она выходит на сцену в ярком солнечном свете, со снежными вершинами, сверкающим озером – попробуй не влюбиться в нее на всю жизнь! В других случаях она холодна и угрюма, отказывается выступать, закутывая свое великолепие в серые мокрые облака. Сегодня она злобно бросала нам в глаза мокрый снег и хлестала по щекам острым, как бритва, ветром. Мы с Микой и Ловисой в очередной раз отправились на азиатский рынок, чтобы купить очередную порцию ингредиентов для нашего банкета, взяли напрокат машину, и Мика повез нас из города в сторону гор.

Как только мы поднялись над хмурым туманом, отражение солнца в снежном ландшафте заставило всех потянуться за солнечными очками. Голубое небо, покрытые снегом леса и чистые асфальтированные дороги, обозначенные красными столбами, направляющими снегоочистители, указывали на то, что мы находимся в горах. Уже должны быть. Швейцария прекрасна, мы знаем это лучше, чем многие. Но всё равно у меня перехватывает дыхание. С приподнятым настроением и в предвкушении мы ехали по потрясающей местности, фотографируя возвышающиеся над ней ледники и затененные долины. Мика вел машину мимо очаровательных деревень с закрытыми ставнями и старинными стенами, которых становилось всё меньше по мере того, как мы проезжали последние километры до нашего шале. Напряжение поднялось по моему позвоночнику и перешло в плечи. Здесь слишком далеко до любых магазинов. Мы будем отрезаны от цивилизации. Если место дерьмовое, все будут винить меня. Почему я выбрала его так безумно далеко?

Когда мы, наконец, достигли вершины заснеженной дороги, шале было освещено, как пряничный домик, и облегчение затопило меня, как теплая волна.

– Смотрится чудесно! – воскликнула Ловиса. – Именно так, как я себе представляла.

Мика припарковался багажником к двери.

– Выбор – супер! Мы и правда в самом сердце природы. Эй, Симона, ты нас опередила!

В дверях стояла хрупкая фигура, освещенная заманчиво теплым интерьером.

– Где вы были? Я тут схожу с ума одна! Этот дом скрипит и стонет! После двух часов, проведенных здесь в одиночестве, мои нервы на пределе. Почему так долго?

– Старая добрая Симона, – пробормотала я.

Мы вышли, размяли затекшие конечности и потащили сумки в дом. Симона обняла Ловису и меня, но наибольшее воодушевление досталось Мике. Справедливо. Она не видела его два года, а мы были постоянным явлением в ее жизни.

– Я думала, вы уже несколько часов назад приедете. Это жуткое место. Когда я приехала, здесь никого не было, но код от ящика с ключами сработал, так что я смогла зайти внутрь с холода.

– Вот почему я всем про это рассказала, – сказала я так сладко, как только могла. – Тот, кто приезжает сюда первым, открывает дом и делает его уютным.

Она поняла намек и прекратила свои драмы.

– Алонзи! Огонь зажжен, и я приготовила любимые пирожки Гаэль – минс-пай.

Минс-пай – это старая шутка. Минс в переводе с французского означает «тонкий», а по-английски это «фарш». Классическое британское нутряное сало и консервированные фрукты в тесте, посыпанные сахаром, никак нельзя назвать «тонкими». Но мы всё равно их съели, потом выпили горячего шоколада и разлеглись на диванах у камина. Мне понравилось это место. Спальни были на двух верхних этажах – три вверху, три внизу. По обоюдному согласию три женщины заняли второй этаж, отправив двоих мужчин наверх.

Ловиса хотела принять ванну, а Мика сказал, что позвонит домой, поэтому мы с Симоной начали готовить ужин – настоящее фондю. Симона, единственная подлинная швейцарка среди нас, сама выбирала ингредиенты. Сырная смесь муатье-муатье – наполовину грюйер, наполовину вашерен; немного картофеля, хрустящий хлеб и приправы для фондю – чеснок, мускатный орех и перец. Она надела фартук, который висел на обратной стороне кухонной двери, и начала давать мне инструкции. Не то чтобы мне нужно было рассказывать, как приготовить фондю, но ее властный тон и фартук в забавном стиле французской горничной казались уместными. Я вспомнила рассказ Кларка о поездке в секс-шоп, так что держала рот на замке, улыбалась про себя и подчинялась приказам.

Во время работы мы спокойно болтали. Лыжный отпуск Симоны с сестрой, мой побег от семьи, последние новости с работы. Затем она так резко вдохнула, что я подпрыгнула. Я со стуком выронила нож, которым резала картошку.

– В чем дело? – спросила я более резким тоном, чем собиралась.

У Симоны были огромные глаза, она говорила дрожащим шепотом.

– Вот он снова. Кто-то ошивается вокруг шале. Слушай, я ничего не выдумываю. Он вернулся.

Я проследила за ее взглядом и увидела темную фигуру в капюшоне за кухонным окном. Пульс участился, и я сглотнула.

– Наверное, консьерж проверяет, что мы благополучно добрались. Я схожу и переброшусь с ним парой слов. Мы не хотим, чтобы кто-то рыскал по соседству, большое спасибо.

Я вытерла руки и прошла в гостиную, Симона за мной. После этого громкий стук в дверь заставил нас обеих вздрогнуть и схватиться за руки. Я посмотрела в глазок и узнала лицо Кларка, уставившееся на меня.