Несколько лет она скандалила, караулила, не пускала Марусю домой, потом трудолюбиво уговаривала, пыталась писать заявления, подключать связи, но все усилия как о стену разбивались о Марусину слепую любовь.
Пока мы шли домой, безостановочно сыпал снег, и, казалось, снегопад не прекращался до самого конца зимы.
В конце концов, сообразив, что «так уж устроена Марусина душа: желать всегда находиться на грани жизни и смерти и получать от этого удовольствие», Люся отступила, прекратив всякие попытки спасти ее. А может быть, сделав однажды один из своих раскладов на Таро, Люся увидела там нечто такое, с чем бессмысленно бороться и чего нельзя избежать.
Теперь, имея за плечами двадцать с лишним лет брака и двух коротко стриженных сыновей, я возвратился на прошлой неделе в родной городок. \'На месте вырубленного леса и снесенного здания старой школы ныне простираются новые кварталы, где названия улиц напоминают об утраченном: Вороний проезд, Олений проспект, Ручьевое шоссе. Мой отец по-прежнему живет в нашем старом доме. Мама умерла несколько лет назад. Моя младшая сестра замужем, живет в одном из северных штатов и растит двух сыновей. У отца опухоль почки, и он страшно исхудал: его некогда мускулистые руки усохли и стали не толще веток. Он сидел за кухонным столом, изучая программу скачек. Я попытался убедить его бросить работу, но он помотал головой и сказал:
Освоив все премудрости гадания на картах, Люся отнюдь не была фаталисткой.
— Без работы тоска.
Девочки часто спрашивали ее, пытались вывести на разговор. Но он всегда заканчивался одним и тем же:
— Сколько еще ты сможешь ходить в мастерскую? — спросил я.
— Пока не помру, — сказал он.
— Как самочувствие? — спросил я.
— Скоро стану кормом для червей, — со смехом сказал он.
– Бабушка, а что будет со мной, когда я вырасту? Бабушка, а я выйду замуж? А кем я стану?
— Как тебе мысль о смерти, если честно? — спросил я. Он пожал плечами:
– От вас зависит, – бросала Люся. И потом добавляла: – Любая информация о будущем, неважно: нумерология, астрология или таро – да что ни возьми, хоть кофейную гущу, – это всегда тенденция. Карты показывают то, что может произойти с тобой, исходя из той тебя, что есть сейчас. Из твоих решений, из твоих состояний и мыслей. Но если завтра ты изменишься, то и прогноз изменится. Почти наверняка. Хотя бывают исключительные повороты в судьбе, которые, крути не крути – не выкрутишься.
— Это часть игры. Я думал, что когда станет совсем хреново, я вытешу себе гроб и лягу в нем спать. Так что когда помру, вам останется лишь заколотить крышку и зарыть меня на заднем дворе. о
Позже, когда мы смотрели по телевизору бейсбол и я уже выпил несколько банок пива, я спросил, помнит ли он, как мы ходили в лес.
Иногда Галя с Полиной заглядывались на Люсины многочисленные колоды. На многомерные, загадочные миры, где шут с цветком в руке путешествует по своей вселенной, встречая то императора, то древнюю жрицу, то огненного льва. Где герой то несется на волшебной колеснице, запряженной сфинксами, то замирает в обманчивом свете луны, загипнотизированный ее искажающей магией, а потом встречает новый рассвет.
Отец закрыл глаза и закурил сигарету, словно пытаясь вспомнить.
Бабушка Люся много рассказывала им о Таро.
— Ах да, припоминаю, — сказал он наконец. Я никогда раньше не задавал такого вопроса:
– Таро – это система знаний, – говорила Люся, зажигая желтые свечи, приглушая свет в красном бархатном абажуре с хрупким скелетом, – когда-то давно очень мудрые люди, наблюдающие картину мира и разбирающиеся в механизмах человеческой жизни, создали эту систему. Ее связывали и с каббалой, и с египетским древним культом, чего только не рассказывают…
— Это ты стоял тогда там за деревом?
– Мы можем сами себе гадать? – допытывалась Галя.
Он глубоко затянулся, медленно повернул голову и уставился на меня без тени улыбки.
– Наверное, для этого нужно обладать особыми способностями, – предполагала Полина, – уверена, я бы ничего не смогла понять.
— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — сказал он и выпустил изо рта серо-голубое дыхание жизни.
– Тема способностей и того, что нужно обязательно обладать каким-то даром ясновидения, чтобы гадать, сильно преувеличена, – отвечала Люся, разливая чай в тонкие, как скорлупа, круглые чашки. – Карты – это очень структурированная система, она четко поделена на сферы. Карты символизируют разные энергии, события, людей. Они связаны между собой и в разных сочетаниях могут поддерживать, усиливать, а могут ослаблять друг друга. Все это можно выучить и просчитать практически с математической точностью. Так что тут дело в желании учиться.
Трейсина Джексон-Адамс
Семь пар Железных башмаков
Девочки часто сидели, заслушавшись, до поздней ночи. Пока за окнами шуршал дуб, пока на столе, обливаясь воском, тлели мягкие жирные свечи. Пока Люся плела кружево тончайших раскладов и рассказывала, покачиваясь в кресле, о чем нашептал ей отшельник из девятого аркана…
Пер. С. Степанова
Но однажды бабушка Люся все же нащупала где-то в одном из ведомых ей миров нежную, призрачную нить Полининого будущего. Что-то такое привиделось Людмиле Алексеевне, что она взяла Полину за руку и, мягко пожав, сказала:
Трейсина Джексон-Адамс является автором множества рассказов и поэтических произведений, публиковавшихся в «Strange Horizons», «Weird Tales», «Speculon», «Icarus Ascending», «The Magazine of Speculative Poetry», «The Modern Art Cave» и других журналах.
Сюжет стихотворения «Семь пар железных башмаков» восходит к волшебной сказке «На восток от Солнца, на запад от Луны», героиня которой обречена странствовать в поисках своего возлюбленного, ставшего жертвой злых чар, пока не износятся семь пар железных башмаков.
– В твоей жизни будет особенный человек. Он приедет издалека, изменит твою жизнь. И изменит он твою жизнь дважды.
* * *
– Проси прощения, сука! Я хочу видеть, что ты понимаешь, как ты виновата! Тупая тварь!
Первую пару я износила,
вымаливая твое прощенье. Виноватая,
я искала, искала тебя, без сна, без еды, принимая как должное
тяготы, голод и холод.
Я тебя подвела. Так мне и надо.
Всю вторую пару я тебя ненавидела.
Шла за тобой, просто позабыв остановиться.
В третьей паре я много где побывала,
узнавая по запаху ветра погоду
на завтра. Больше змей не боялась,
чтобы не раздавить никого,
осторожно ступала. В четвертой
шла молча, не думая больше в которой.
Дальше шла к чуду одна
через года, словно волк
в высокой траве. Счет забыла тому,
как давно я слыхала рассказ о стране
от солнца к востоку и к западу от луны:
«Там я еще не прошла».
Вот лицом к лицу наконец мы стоим,
старше оба, и оба иные.
Я гляжу на тебя с расстоянья
семи пар железных башмаков,
радуясь, что не нашла тебя раньше,
ибо, как известно, железо развеивает чары
я на наш счет не имею иллюзий.
Взгляд мой ясен теперь,
и есть выбор,
чего не было прежде:
протянуть тебе руку или поцеловать
на прощанье — и прочь.
– Прости меня, прости, пожалуйста, – шепчет Маруся, умоляюще сложив на груди руки.
Он смотрит на нее. Он сжимает ей горло. Его тонкие маленькие пальцы похожи на скользких зубастых рыбок, которых Полина видела в реке.
– Извиняйся, – приказывает он.
И Маруся молит о прощении, снова и снова, сипящим горлом, полным слез. Ужас в ее глазах утраивает его силы и ярость.
Карен Джой Фаулер
Он встряхивает ее за шею, почти отрывая от земли, потом бросает на пол, и ее крупное тело, будто перышко, скользит, ударяется о батарею.
То, чего я не увидела
Он тут как тут, бьет ее ногой в живот, затем хватает ее за волосы, наматывая на руку тяжелую косу, и бьет наотмашь. Ее голова, дернувшись, откидывается назад.
Пер. С. Теремязевой
– Только руки об тебя марать…
Карен Джой Фаулер — автор нескольких романов («Sarah Carany», «The Sweetheart Season», «Sister Noon») и рассказов, которые публиковались во множестве журналов и антологий. Фаулер выпустила также два авторских сборника — «Artificial Things» и «Black Glass».
Писательница проживает в Девисе, штат Калифорния, преподает писательское мастерство. Она участвовала в основании литературной премии имени Джеймса Типтри-младшего.
«То, чего я не увидела» — провокационное произведение промежуточного жанра, опирающееся на фэнтези, хоррор, мистику, историческую приключенческую прозу, феминистскую литературу и временами перекликающееся с научной фантастикой. Впервые рассказ был опубликован в интернет-журнале «SCI Fiction» и, несомненно, стал одним из лучших рассказов года.
Он хватает табурет, что стоит тут же, возле окна. На этом табурете Маруся нередко сидит, глядит в окно, ждет Лешку домой.
Некролог Арчибальда Мюррея я обнаружила в «Трибьюн» пару дней назад. Сообщение было длинным из-за чреды пышных званий, следовавших за его именем и вызвавших в моей памяти события, свидетелями которых были он и я и которые, возможно, не понравились бы его детям. Лично я никогда не рассказывала о том, что тогда произошло, поскольку все, что я видела, не объясняет ровным счетом ничего, но теперь из всех нас осталась только я. Не стало даже Уилмета, который в моей памяти так и остался мальчишкой. И поэтому я считаю нужным кое-что рассказать, что и делаю.
Он замахивается и бьет Марусю табуреткой поперек спины. Видимо, ему становится неудобно – одним мощным ударом об пол он разбивает табурет, и в руке у него остается только ножка. Ножка-колотушка. Деревянная палка должна пробить голову.
Что-то подхватывает Полину, придает ей сил, и она одним рывком оказывается в комнате.
Иногда во сне я опять возвращаюсь в джунгли. Тиканье часов превращается в шум миллионов жующих насекомых, звук падающих с листьев капель — в гул, подобный тому, который стоит в голове, когда мечешься в лихорадке. Потом приходит Эдди в своей дурацкой шляпе и высоких сапогах. Он обнимает меня, как делал всегда, когда ему надо поговорить, и я просыпаюсь, чувствуя, что мне очень жарко, я очень стара и совсем одинока.
Она пришла из школы раньше обычного. Одно мгновение, пока Полина еще в оцепенении стоит на пороге, ей кажется, что над телом матери, неподвижным, уже даже не скрюченным, а распластанным, орудует хищная белобрысая птица, что птица рвет клювом куски маминой плоти, пьет ее кровь.
В джунглях ты никогда не бываешь одинок. Ты ничего не видишь в причудливой игре света и тени сквозь переплетение корней, листьев и лиан, но постоянно ощущаешь, что за тобой наблюдают.
Какое-то жуткое чувство впивается в Полину. Чувство такой силы, что перед глазами все плывет, сердце бесится, его ритм штурмует ребра, прокалывает каждый сосуд крошечной иголочкой, сносит все на своем пути.
И в то же время понимаешь, что, в сущности, ты никто. Ты просто вцепившаяся в землю мелочь. Эти призрачные тропинки протоптаны не для тебя. Если тебя укусит змея, то и черт с тобой, ты сам виноват, а не змея. И если тебя так и не вытащат из джунглей, ты превратишься в удобрение, как и все, что тебя окружает, а потом возродишься в виде перегноя или мха, папоротника, лишайников, муравьев, тысяченожек, бабочек, жуков. Джунгли кишат всякой живностью, а это значит, что в них кто-то постоянно умирает.
«Так вот он – гнев», – проносится в голове Полины, перед тем как она кидается на отца и вцепляется ему в волосы, что есть силы отдирая его от Маруси.
У Эдди как-то возникла мысль, что дурные черты человеческого характера можно исправлять разными видами рельефа: океан более всего подошел бы для фигляров, горы — для властолюбцев и так далее. Не помню, кого должна была исцелять пустыня, но в джунгли следовало отправлять эгоцентристов. Нас было семеро, и мы вошли в джунгли с ружьями в руках и любовью в сердце. Я говорю так сейчас потому, что не осталось никого, кто мог бы мне возразить.
* * *
Нашу поездку организовал Арчер. В то время он работал в Музее естественной истории Луисвилля, где ему платили за создание коллекции шкур и костей. Все прочие были любителями-энтузиастами и отправились в путешествие за свой счет, из любви к приключениям. Арчер пригласил Эдди (пауки), Рассела Макнамара (шимпанзе), Трентона Кокса (бабочки), который то ли не смог, то ли не захотел поехать, Уилмета Сиберта (крупная дичь), а также Мериона Каупера (тропическая медицина) и его жену, но Мерион ко времени отъезда только-только расстался с прежней супругой и завел новую, так что именно он и привез с собой Биверли Крисе.
Когда Полина очнулась в первый раз, она увидела окно. И поняла, что это незнакомое ей окно. Белое, с упавшими по бокам занавесками. Занавески медленно шевелились, похожие на слизней. Полина закрыла глаза.
Я отправилась с Эдди, чтобы помогать ему с сетями, силками и банками для пауков. Я никогда не принадлежала к числу тех, кто визжит при виде жука, а если бы и принадлежала, то за двадцать восемь лет совместной жизни с Эдди сто раз бы от этого излечилась. Чем больше ножек было у какого-нибудь существа, тем больше оно нравилось Эдди. Ну, может, и не совсем чем больше. Но до восьми — это уж точно.
Когда Полина очнулась в следующий раз, она снова увидела белое окно. Занавески по-прежнему шевелились. Ей казалось, что она видит сон про это окно, и она плывет по теплой реке, покачиваясь на воде, в такт странным шевелящимся занавескам.
Арчеру ужасно хотелось, чтобы в составе экспедиции были женщины, потому он и пригласил меня, только Эдди мне об этом не сказал. И правильно сделал. А то я бы подумала, что нужна только для того, чтобы готовить еду (хотя для этого, разумеется, имелись местные жители) и ухаживать за больными, чем мы, я и Биверли, в конечном счете и занимались, если дело касалось какой-нибудь пустяковой хвори и Мерион считал ниже своего достоинства ею заниматься. Возможно, я бы и не поехала, если б знала, что получила особое приглашение. В общем-то я научилась печь более или менее съедобный хлеб на углях костра, используя в качестве дрожжей местное пиво.
В следующий раз, когда Полина открыла глаза, окно загораживал темный высокий силуэт. Потом силуэт склонился над ней:
– Эй, привет, – произнес он откуда-то издалека.
Не буду рассказывать, как мы плыли, хотя и наше плавание не обошлось без неприятных моментов. Оказалось, что у Уилмета чрезвычайно чувствительный желудок; проблемы с ним начались еще в океане и возобновились, когда мы высадились на сушу. Рассел же оказался не дурак выпить, к тому же был человеком невезучим и мнительным, почему-то считавшим, что обожает игру в карты. Хотя было бы куда лучше, если бы он держался от карт подальше. Биверли была современной девушкой образца 1928 года и могла одновременно жевать жвачку, курить, стирать со своих губ помаду и наносить ее на твои. Арчер находил, что она и Мерион слишком уж беспокойная пара, и старался как-то их урезонить, говоря, что они причиняют мне неудобства, хотя на самом деле мне не было до них никакого дела. Я уже начинала бояться, что отныне так будет постоянно, и всякий раз, когда кому-нибудь захочется отдохнуть, станут говорить, что я нуждаюсь в отдыхе. Я так и сказала Эдди, что мне это совершенно ни к чему. Так что когда мы окончательно подготовились к поездке и отправились в путь, то считали, что знаем друг друга достаточно хорошо, и не слишком радовались тому, что узнали. И все же я думала, что все трения сойдут на нет, когда у нас появится настоящее дело. Но и в течение тех долгих дней, когда мы добирались до гор — все эти бесконечные поезда, автомобили, ослы, мулы и, наконец, пеший переход, — все шло достаточно гладко.
А потом кто-то другой держал ее за руку, пониже локтя, и что-то ковырял внутри, под кожей. Она закрыла глаза, ей было неприятно думать, что нечто поселилось у нее под кожей.
Добравшись до миссии Луленга, мы уже достаточно насмотрелись Африки — равнинной и горной, жаркой и холодной, черной и белой. Поскольку я и раньше о ней кое-что знала, то сейчас испытываю большое искушение сказать, что чувствовала именно то, что должна была чувствовать, и знала то, что следовало знать. На самом же деле все было иначе. К местным жителям я относилась совсем не так, как могла бы. Наши помощники меня совершенно не интересовали и не произвели на меня никакого впечатления. У многих из них были подпилены зубы, и лет десять назад они еще были каннибалами, во всяком случае, так нам сообщили. Все они были грязные, мы тоже, но я и Биверли хотя бы пытались с этим бороться и при каждом подходящем случае купались, при этом за нами непременно кто-нибудь подсматривал. Что это было — желание полюбоваться нашим телом или определить, каково оно на вкус, мне думать не хотелось.
Полина открыла глаза и поняла, что вечер. Окно было темным, но откуда-то лился мягкий электрический свет. Она моргнула, вдохнула-выдохнула, проверяя, может ли совладать со здешним воздухом. Осторожно шевельнула рукой.
– Ну надо же! Наконец-то! – услышала она женский голос, и возле ее кровати что-то задвигалось, потом мимо пронеслось нечто круглое в белом халате, и тот же голос выкрикнул куда-то в пустоту:
Отцы-миссионеры рассказывали, что не так давно по деревням водили на веревках рабов, и жители обводили те части их тел, которые хотели бы купить, когда этих рабов будут разделывать; после этого мне уже не хотелось знать ничего. Теперь во всех людях, которых мы встречали, я отказывалась замечать хоть какую-то красоту или доброту, хотя Эдди видел в них и то, и другое.
– Позовите Александра Львовича!
В Луленге мы провели три ночи и получили постель, хорошую пищу и возможность вымыть голову и постирать одежду. Мы с Биверли делили общую комнату, поскольку места не хватало и ей не смогли выделить отдельное помещение. В то время она поссорилась с Мерионом, сейчас уже не помню из-за чего. Да и вообще они были весьма шумной парой, постоянно кричали друг на друга, дулись, а потом затевали новую ссору. Не ахти какое развлечение для зрителей, зато его участники, очевидно, получали немалое удовольствие. Поэтому Эдди поселили вместе с Расселом, что совершенно выбило меня из колеи, поскольку я предпочитала просыпаться в одной постели с мужем.
Полининых сил хватило на то, чтобы увидеть, как над ней склоняется высокий человек, блеснули стекла очков, кто-то взял ее за запястье, плотно обхватив его пальцами. От этого прикосновения ей стало уютно, и она заснула.
Вечером, когда мы сели обедать, к нам присоединился управляющий-бельгиец, угостивший нас превосходным вином. Я не помню, как его звали, зато хорошо помню, как он выглядел — лысый здоровяк лет шестидесяти с белой бородой. Помню, как однажды он шутя сказал, что его волосы эмигрировали с головы на подбородок, где более сильное питание.
Потом она снова просыпалась и погружалась в сон. Но с каждым разом она задерживалась на «этой» стороне все дольше и увереннее, и почти каждый раз здесь ее ждал сильный человек, который протягивал ей теплую руку, и она оживала.
Эдди пребывал в прекрасном настроении и говорил больше обычного. Африканские пауки так восхитительно агрессивны. Многие из них имеют зубы и ведут ночной образ жизни. Мы уже, к слову, отправили домой десятки «черных вдов», с рисунком на брюшке в виде песочных часов, и несколько замечательных золотистых пауков-отшельников, с длинными тонкими ногами и темными шевронами на брюхе. В тот вечер Эдди особенно восторгался одним маленьким прыгающим паучком, который не сплетал собственную паутину, а потихоньку забирался в чужую. На нем не было красивого узора; когда Эдди его впервые заметил, то сначала принял за комочек грязи, запутавшийся в шелковых нитях. Но потом он увидел, как паучок распрямил лапы, подкрался к владельцу паутины и прикончил его, проявив при этом чудеса хитрости.
* * *
«Если тысяча пауков начнет одновременно плести паутину, они спеленают льва, — сказал бельгиец. Очевидно, это была местная поговорка. — Однако они ведь не собираются в стаи, правда? Черные такого не замечали. Впрочем, наука — это наблюдение, а в Африке не принято наблюдать».
У Гали не было четкого плана, но врач ей определенно подходил. Высокий, крепкий, смуглый, как бразильский орех. От него за километр пахло мужской силой, надежностью, большими возможностями. В общем, всем тем, что и требовалось для Галиного полного счастья.
Именно в те дни в Луленге началась охота на горилл, и я думаю, не надо обладать большой проницательностью, чтобы догадаться, что наша компания забыла о пауках. Бельгиец сказал, что всего шесть недель назад на одну из деревень напала стая горилл-самцов. Они разграбили запасы провизии и утащили с собой женщину. На следующий день нашли ее браслеты, но сама она так и не вернулась и, как опасался бельгиец, вряд ли когда-нибудь вернется. Гориллы продолжили преследовать это селение с таким упорством, что жителям пришлось его оставить.
Впервые Галя столкнулась с ним, когда забежала навестить Полину после того, как та, маленькая идиотка, полезла отцу под горячую руку. Хорошо хоть, не убил.
Галя не любила больницы, да и кто их любит? К Марусе она уже давно ходить почти перестала. Так и жить некогда будет, если каждый раз, как мать подставляется, проводить с ней дни напролет в палате. Но по младшей сестренке Галя соскучилась.
«Похищение женщины я категорически отрицаю и считаю это суеверием и желанием сгустить краски», — сказал Арчер. Он всегда говорил так официально, вы бы ни за что не догадались, что он из Кентукки. Да и вид у него был не очень — очки с толстенными стеклами, из-за которых его глаза казались выпученными, неухоженные волосы, рубашка с грязными манжетами. Налив всем принесенного бельгийцем вина, он, как я помню, самую щедрую порцию выделил себе. Ну разве не смешно, как отчетливо запоминаются пустяки?
Врач поднялся со стула, и сначала она увидела его коротко остриженный затылок, потом он повернулся, и она определила под накинутым белым халатом модные джинсы и пиджак. Лицо мягковато – интеллигент. Из таких веревки вить. Очки немного нелепые, зато часы. Все как надо, все правильно. И смотрел он правильно – по-мужски.
«Но вот остальная часть вашего рассказа меня заинтересовала. Если вам удастся добыть гориллу, я бы, пожалуй, купил бы ее шкуру, если, конечно, она не будет попорчена».
Бельгиец сказал, что все выяснит. А потом снова вернулся к своей излюбленной теме, не желая оставлять столь серьезный вопрос.
Галя определилась сразу. Она была рада, что сегодня надела короткое платье, не скрывающее ее упругие ноги, высокие колени.
«Что касается женщины, то я слишком часто слышал подобные рассказы, чтобы так легко сбрасывать их со счета, как делаете вы. Я слышал, бывали женщины из местных, которые так опустились, что это хуже смерти. Поэтому, пожалуйста, поверьте моему многолетнему опыту, сделайте одолжение, не берите с собой на охоту женщин».
– Добрый день, Александр Львович Гирс, врач Полины, – произнес он, и голос ей тоже понравился. Среднего тембра, с грозовыми тестостероновыми перекатами.
Сказано это было учтиво, и Арчеру, очевидно, понадобилось сделать над собой большое усилие, чтобы отказать. И все же он отказал бельгийцу, заявив, к моему изумлению, что если он оставит нас с Биверли в лагере, то не выполнит свою основную задачу. А потом высказал бельгийцу все, что он думает по этому поводу и что мы уже не раз слышали: гориллы совершенно неопасны и миролюбивы, хоть и обладают внушительными размерами и мускулами. Они добродушные вегетарианцы. Свои выводы он основывал на строении их зубов; все это он вычитал в статье профессора какого-то лондонского университета.
– Галина. – Галя подошла и протянула ему руку. – Я сестра Полины.
Потом Арчер сказал, что знаменитое описание гориллы Дю Шайю — сверкающие глаза, желтые зубы, невероятная свирепость — просто хитрая и сомнительная форма человеческого самоутверждения. Или хитроумная попытка оправдать охоту на горилл, что нужно было пресечь как можно скорее, дабы защитить их от полного истребления. Арчер собирался доказать, что Дю Шайю неправ, и помочь ему должны были я и Биверли.
Александр Львович («Хотя ей-то он, конечно, скоро будет никакой не Львович», – решила про себя Галя) слегка пожал ее ладонь, кротко улыбнулся и заметил негромко, себе под нос:
«Если одна из девушек убьет крупного самца, это будет все равно что застрелить корову. Тогда ни один уважающий себя мужчина не отправится через весь континент, чтобы повторить то, что сделала пара девчонок».
– Что-то раньше я не видел у Полины посетителей, кроме бабушки.
Нам он не говорил об этом ни разу, такая уж у него была манера. Он просто считал, что в этом состоит наш христианский долг, а уж мы вольны думать все, что нам хочется.
– А меня не было в городе, – нашлась Галя. – Поверьте, теперь я буду бывать здесь каждый день.
Конечно, у нас были винтовки. Готовясь к поездке, мы с Эдди тренировались на бутылках. Потом на палубе корабля я научилась неплохо стрелять по глиняным голубкам. Однако перспектива убийства добродушного вегетарианца меня совершенно не вдохновляла — кошмарное злобное создание подошло бы мне куда больше. Как я догадываюсь, Биверли испытывала примерно то же самое.
И Галя не соврала. Она с энтузиазмом взялась за дело. В ход шли обтягивающие грудь водолазки, узкие, как вторая кожа, тесные брюки, туго сидящие на бедрах, точеные щиколотки и копна каштановых волос.
Но в ту ночь она ничего не сказала. Уилмет — самый младший участник экспедиции, двадцатипятилетний блондин с розовыми щечками и маленькими крысиными глазками, ростом ниже каждого из нас на целую голову — захватил в поездку коробку английского печенья и после каждого обеда съедал одну штучку под нашими взглядами. При этом он каждый раз объяснял, почему не может поделиться с нами, хотя никто его и не спрашивал. Печенье было ему необходимо для нормальной работы желудка; нужно было растянуть его запас как можно дольше и тому подобное; от этого печенья зависит его здоровье и жизнь, и дальше в том же духе. Если бы он постоянно об этом не говорил, никто не обратил бы на это печенье никакого внимания.
К ее удивлению, Александр Львович, которого она сразу отнесла к категории мужчин, высоко ценящих женскую привлекательность, и с которым, по ее разумению, у нее не должно было возникнуть проблем – так вот, к ее удивлению, Гирс не обращал на нее никакого особенного внимания. Будто, оценив ее при первой встрече, он списал ее со счетов, вынеся неутешительный вердикт.
Это было абсолютно необъяснимо. Непохоже, что он был женат. Кольца не носил, пропадал днем и ночью в больнице…
Но однажды мы увидели, как он и Биверли, склонившись друг к другу, о чем-то шепчутся, причем он протягивает ей одно из своих драгоценных печений. Она взяла, даже не взглянув на Мериона, который, перегнувшись через стол, сказал, что тоже не прочь попробовать печенья. Уилмет ответил, что осталось так мало, что поделиться уже невозможно, и тогда Мерион опрокинул стакан с водой прямо в коробочку с печеньем, чем совершенно его испортил. Уилмет встал из-за стола и вышел. Так что обсуждение предстоящей охоты с участием девушек протекало в весьма натянутой обстановке.
Галя искала и пыталась найти в его взгляде, рукопожатии хотя бы намек на заинтересованность, но наталкивалась лишь на прохладную вежливость.
В ту ночь, проснувшись под противомоскитной сеткой в жару и поту, я решила, что у меня малярия. Мерион выдал мне хинин, который я должна была регулярно принимать, но все время об этом забывала. В джунглях запросто можно подхватить и куда более опасную болезнь, особенно если собираешь пауков, поэтому я бодро решила, что малярия пока подождет. Кожа у меня горела, словно в огне, особенно руки и ноги, пот стекал ручьями, я была словно кусок тающего от жары масла. Решив разбудить
В один из визитов Гале показалось, что она почти нащупала некий едва уловимый импульс, напряжение, возникшее, когда она входила в палату Полины.
Биверли, я встала, но тут же приступ прошел, да и Биверли на месте не оказалось.
Гирс как раз выходил, и они столкнулись в дверях. Она налетела на него, окунувшись в кедровый запах его кожи и туалетной воды. Он задержался, пропуская ее.
Она вернулась под утро. Я хотела поговорить с ней об охоте на горилл, но я поднялась рано, а она проспала чуть не до полудня.
Они замешкались. Это длилось всего мгновение, но у Гали словно сердце выросло наполовину. Ритм его вдруг стал как будто объемнее, глубже, расходясь по всему телу плотными толчками.
Она решилась и, якобы споткнувшись, прислонилась к широкой, уже немного грузной фигуре Гирса, прижалась к нему спиной, поясницей, почувствовала тепло его дыхания на своей макушке, на кончиках ушей.
Позавтракав в одиночестве, я отправилась прогуляться по территории миссии. Было прохладно, где-то тихо шумел ветерок и пели птицы. На западе виднелись три горы, над двумя из них курился дымок. Подо мной лежали вспаханные поля, банановые плантации и шпалеры роз, образующие арку, ведущую к церкви. Как часто мы разбиваем сады вокруг домов, которые почитаем. Чтобы попасть к Богу, мы сперва проводим себя через Эдем.
– Прошу прощения, это моя вина, – его голос прозвучал совсем близко и довольно безучастно.
Я зашла на кладбище, где меня и нашел Мерион. На этом кладбище я насчитала три могилы растерзанных львами людей; все трое были англичанами. Стоя над их могилами, я размышляла о том, как все это странно и печально, когда человек рождается, потом няня возит его в колясочке, потом он ходит в школу, а кончает могилой, заваленной камнями, чтобы ее не раскопали гиены. Я предпочла бы умереть более комфортабельной смертью, дома, от чего-нибудь такого, что изобрели американцы. В это время у меня за спиной кашлянул Мерион.
Он осторожно сделал шаг назад и отстранился, создав между ними бездну, которой до этого момента Галя предпочитала не замечать.
В моем представлении настоящий врач должен выглядеть совсем иначе, однако я считаю, что Мерион все же был хорошим врачом. Во всяком случае высокооплачиваемым, это уж точно. Что касается его внешности, то он напоминал злодея из какого-то фильма с участием Лилиан Гиш — плотный, небритый и весьма симпатичный, если бы привести его в порядок. При ходьбе он размахивал руками, из-за чего занимал несколько большее, чем нужно, пространство. В его самонадеянности было что-то такое, что меня почти восхищало, хотя, в принципе, больше раздражало. Он нравился мне больше прочих, и я думаю, он об этом догадывался.
Полина в этот момент приподнялась на подушках, оперлась тонкими плечиками и не мигая смотрела на них, растерянно улыбаясь. Маленькая дурочка.
— Полагаю, вы хорошо спали, — сказал он. Искоса взглянув на меня, он отвел взгляд. — Полагаю, вы хорошо спали. Полагаю, вы и ухом бы не повели, если бы Биверли среди ночи отправилась ко мне на свидание.
Сначала Галя опешила. Целый день не могла прийти в себя. Затем, пораскинув мозгами, решила не спешить и пошла к бабушке Люсе.
А может быть так: «Полагаю, Биверли никуда не отлучалась в эту ночь».
– Погадай мне на одного человека, – попросила она как-то вечером.
Или так: «Полагаю, что вы-то спали прекрасно».
Через два дня Полину должны были выписать, а Галя все еще не получила приглашение даже на чашку чая в больничной столовой.
Поскольку его слова можно было не считать вопросом, я не стала затруднять себя ответом.
– Опять? – Люся сурово нахмурила брови. – Не стану я тебе гадать, сколько можно по всяким пустякам меня дергать!
— Итак, — сказал он затем, — что вы думаете о затее Арчера? И не дав мне ответить, сказал:
– Нет-нет, на этот раз все очень серьезно! – воскликнула Галя и тут же поняла, что для нее все действительно очень серьезно.
— Святые отцы рассказывали, что месяц назад здесь была экспедиция из Манчестера и они добыли целых семнадцать штук. Среди них четыре детеныша — очаровательная группа для Британского музея. Надеюсь, они и нам что-то оставили. — Потом, понизив голос, добавил: — Я рад, что у меня появилась возможность поговорить с вами с глазу на глаз.
Было в Галиных словах нечто искреннее, что заставило смягчиться Людмилу Алексеевну. Однако расклад Любовный Оракул был неумолим.
В истории, которую поведал нам бельгиец, был один деликатный момент, о котором нельзя было говорить при всех, но он, Мерион, будучи врачом, а также больше мужчиной, нежели Арчер, поскольку именно к нему обращались за помощью женщины, узнал то, о чем умолчал бельгиец. У похищенной гориллами женщины были месячные. Поэтому бельгиец выражал надежду, что мы с Биверли не полезем в горы, если окажемся в тягостном состоянии женской>природы.
И раз уж он был врачом, я ему сказала прямо и откровенно, что за меня можно не беспокоиться — нерегулярно и очень немного; я приписывала это тяготам пути. Я думала его успокоить, но оказалось, что Мериона заботило совсем другое.
– Видишь пятерку мечей рядом с твоим королем? Это плохо. Эта ситуация принесет много горечи, противоборства, а потом может обернуться для тебя стыдом. – Люся ткнула пальцем в карту, изображающую трех мужчин, стоящих на ветру у моря, с разбросанными вокруг мечами. – Этот человек тебе не по зубам, имей в виду.
— Биверли слишком упряма и не хочет меня слушать, — сказал он. — Она чересчур молода и беспечна. Но вас она послушает. Такая серьезная, разумная, зрелая женщина, как вы, могла бы се немного приструнить. Для ее же пользы.
Галина припомнила, что рассказывала Людмила Алексеевна раньше.
– Но, ба, ты же сама говорила, что все не окончательно!
Маловероятно, чтобы такая женщина, как я, могла бы возбудить самца обезьяны, услышала я. Что ж, даже в дни своей юности я не принадлежала к женщинам, о которых поэты слагают стихи, но из слов Мериона выходило, что я уж вообще ни на что не гожусь. Часом спустя мне было от всего этого смешно, и Эдди от души повеселился, когда я ему обо всем рассказала, но в тот момент я сочла себя оскорбленной.
– Да, но в данном случае тебе не нужно ждать особого расположения, на мой скромный взгляд. А там делай, как считаешь нужным, я ни на чем не настаиваю, – Люся откинулась в кресле и закурила. – Нальешь нам чаю?
Больше всего меня рассердило, что он ни на секунду не усомнился, что я соглашусь. Арчер был уверен, что я немедленно брошусь спасать горилл. Мерион был уверен, что я брошусь спасать Биверли. Как возмущали меня эти мужчины — они собирались манипулировать мной, играя на моей слабости, как они ее понимали.
Той ночью Галя почти не спала. Она лежала, глядя в потолок и гадая, не упускает ли свой шанс.
Мерион оказался еще хуже, чем Арчер. Как он самодоволен, как спокойно пользуется каждым удобным случаем, принимая его как должное. Еще ни одна белая женщина в мире не видела диких горилл — нам предстояло быть первыми, — а я должна была от всего этого отказаться только потому, что он меня об этом попросил.
Врач, хирург, привлекательный мужчина, идет в Москве на повышение, холост, воспитан. Много ли в их городе приезжих москвичей? А тридцатилетних холостых москвичей?
— Я проделала весь этот путь совсем не для того, чтобы не увидеть ни одной гориллы, — сказала я как можно вежливее. — Вопрос лишь в том, буду я в них стрелять или просто смотреть.
Галя выведывала про него у медсестер, распивая с ними чай, подолгу засиживаясь в палате, угощая тем, что принесла Полине.
На этом мы с ним и расстались, и, поскольку мои собственные чувства не делали мне чести, я очень захотела поскорее от них избавиться. Я разыскала Эдди и провела остаток дня, вынимая из банок экспонаты, накалывая их на булавки и прикрепляя к ним бирки с названиями.
Девочки и сами были не прочь обсудить столичного гостя. Гирс приехал сюда практиковаться у старого известного кардиолога, местного светила, который уже несколько лет как собирался на заслуженный отдых, но профессия пока не отпускала.
На следующее утро Биверли объявила, что, уступая пожеланиям Мериона, она остается в лагере. Уилмет тут же заявил, что у него что-то неладно с желудком, поэтому он тоже останется. Это оказалось для нас полной неожиданностью, поскольку он был среди нас единственным настоящим охотником. Мерион заметался — в горах врач нужнее, чем в лагере, но, как я догадывалась, он предпочел бы отдать Биверли гориллам, нежели Уилмету. Он начал суетиться, носиться с какими-то никчемными мелочами, и весь день прошел в тайных переговорах — Мериона с Арчером, Арчера с Биверли, Рассела с Уилметом, Эдди с Биверли. За обедом Биверли сказала, что передумала, а Уилмет каким-то невероятным образом тотчас выздоровел. На следующее утро мы отправились в путь в полном составе, но в весьма взвинченном состоянии.
Галя не могла взять в толк, почему Александр – про себя она называла его именно так – смотрит на нее словно сквозь стену. Раньше она с подобным не сталкивалась. Возможно, существует какая-то вероятность, что он не хочет мешать работу с личной жизнью, и в этом случае, пока ее сестра остается его пациенткой, он будет соблюдать дистанцию. Скорее всего. Он зрелый мужчина, с такими даже она еще не встречалась. Самому взрослому ее поклоннику было двадцать семь. Может быть, в Москве люди играют по другим правилам, более сложным, чем местная бесхитростная возня…
Чтобы подняться на гору Микено, нашему отряду из семи человек потребовалось едва ли не двести носильщиков. Дорога была трудной, нам приходилось перебираться через сплетения корней, прорубаться и ползти сквозь заросли бамбука. То и дело попадались длинные полосы грязи, на которых было невозможно удержаться. Дорога шла круто вверх. Больше всего доставалось сердцу и легким, а не ногам, и хотя было не жарко, мне все время приходилось вытирать лицо и шею. Чем выше мы поднимались, тем больше я начинала задыхаться, напоминая рыбу, вытащенную из воды.
Понемногу она наполнялась решимостью. Скоро Полину отпустят, и он как-то даст о себе знать.
Нас, женщин, поставили в середине отряда, а спереди и сзади шли вооруженные винтовками мужчины. Много раз я оскальзывалась и начинала катиться вниз, но меня вовремя подхватывали. Эдди терпел невероятные муки, когда мы проходили через очередную паутину, не остановившись, чтобы взглянуть на ее архитектора, а Рассел мучился от мысли, что наши носильщики удерут вместе с оружием при первой же опасности. Но если бы мы без конца останавливались перед каждой паутиной, то неизвестно, когда бы смогли разбить лагерь, а с ружьями в руках было невозможно прокладывать себе дорогу. Через некоторое время Биверли начала призывать горилл, чтобы те взяли ее на руки и тащили остаток пути на себе.
Засыпая под утро, Галя таяла в первых рассветных грезах о том, каким прекрасным может стать будущее, которое ее ждет.
Наконец мы выдохлись окончательно и продолжали подъем, часами не разговаривая.
Худшим в этой истории было то, что Галя, кажется, узнала обо всем последней.
И все же мы были в отличном настроении. Мы видели следы слонов, огромные углубления в грязи, наполовину заполненные водой. Мы видели поляны дикой моркови, буйство розовых и пурпурных орхидей, траву на лужайках — такую мягкую, что, казалось, она тает под ногами. Теперь Эдем был для меня не розовым садом, а вот этими лесами, где обитают гориллы, — с дождями и туманами; с кривыми стволами деревьев, обвитыми лианами; с золотистыми мхами, серебристыми лишайниками; с треском и жужжанием мух и жуков; с запахом котовника.
Утром во вторник она собиралась на пары, и, выбегая из подъезда бабушки Люси, увидела, как подъехало такси.
Дверь открылась, из такси вышел Гирс. В расстегнутом бежевом плаще он напоминал какого-то актера из французского кино.
Наконец мы остановились. Носильщики сбросили поклажу на землю, и у нас появилась возможность отдохнуть. Ноги у меня опухли, колени занемели, мне отчаянно хотелось есть и спать; я уснула еще до заката. А потом внезапно проснулась. Температура, такая приятная в течение дня, резко упала. Мы с Эдди, завернувшись в одеяла и свитеры, так тесно прижались друг к другу, что буквально сплелись в клубок. Он беспокоился о наших носильщиках, у которых не было одеял, но они, впрочем, могли разжечь костер. Тем не менее, на рассвете они пришли жаловаться Арчеру. Тот поднял плату на десятицентовик каждому, поскольку им действительно пришлось нелегко в ту ночь, и все же человек пятьдесят от нас ушли.
Галя радостно шагнула ему навстречу. Но тут Гирс наклонился, протянул руку, помогая кому-то выбраться из автомобиля.
Утро мы провели в лагере, залечивая ссадины и царапины; одни искали пауков, другие упражнялись в стрельбе. В пяти минутах ходьбы от лагеря был ручей с маленьким прудиком, в который я и Биверли опустили усталые ноги. Здесь не было ни москитов, ни диких пчел, ни мух, и уже одно это превращало его в рай земной. Однако не успела я об этом подумать, как на меня накатил приступ малярии, отчего рубашка на спине сразу взмокла.
Галя сморгнула набежавшую от ветра слезу. Из машины показалась Полина.
Когда я пришла в себя, Биверли продолжала свой рассказ, начало которого я пропустила. Вероятно, речь шла о бывшей жене Мериона, которая ему напропалую изменяла. Позднее мне казалось, что где-то я уже об этом слышала, наверное, потому, что так оно и было.
Выпрямляясь, Полина пошатнулась, и Гирс с превеликой осторожностью, словно хрупкую статуэтку, подхватил ее, враз утопив в своих огромных руках.
— А сейчас он, кажется, думает, что обезьяны оставят меня в покое, если я сама не стану их соблазнять, — сказала она. — О боже!
— Он говорит, что их привлекает менструальная кровь.
Галину затошнило. Они медленно двигались к дому. Гирс кутал Полину в полы своего плаща, помогая ей идти и одновременно защищая от ветра.
— Тогда мне можно не волноваться. Рассел говорит, что Бурунга говорит, что мы их даже не увидим, потому что ходим в одежде. Она слишком громко шуршит во время ходьбы. Он сказал Расселу, что охотиться нужно в голом виде. Мериону я еще об этом не говорила. Приберегла на особый случай.
Галя отступила внутрь двора и тут услышала голос Людмилы Алексеевны:
Я понятия не имела, кто такой Бурунга. Явно не наш повар и не главный проводник, чьи имена только и удосужилась узнать. Меня слегка удивило (сейчас я понимаю, насколько же мало), что Биверли смотрела на эти вещи совсем по-другому.
– Приехали, наконец! Скорее проходите, я сварила кофе, а разогревать его нельзя. – Люся вышла на балкон и абсолютно не выглядела удивленной.
— Ты будешь стрелять в обезьян? — спросила я и внезапно поняла, что хочу получить какой-то особенный ответ, только не знаю какой.
Полина и Александр? Что за бред… Ему почти тридцать, а она – старшеклассница. Ей только исполнилось семнадцать…
— Вообще-то я не убийца, — сказала она. — Скорее добродушный вегетарианец. Той разновидности, которая питается мясом. Но Арчер говорит, что поместит мое фото в музее. Знаешь такие фотографии — на плече ружье, нога на туше убитого зверя, глаза смотрят вдаль. Детишек будет не оторвать от такой картинки, правда?
Галя проводила их взглядом. Она не видела глаз Гирса, он склонился к Полине и говорил ей что-то, а Полина улыбалась, глядя в обращенное на нее лицо.
У нас с Эдди не было детей; Биверли, возможно, понимала, какой это больной вопрос. И Арчер избегал говорить со мной на эту тему. Она сидела в лучике света. Ее волосы, короткие и густые, аккуратной шапочкой прикрывали уши. Обычно каштанового оттенка, от солнечного света они сделались золотистыми. Биверли нельзя было назвать хорошенькой, и вместе с тем она притягивала к себе взгляды.
О свадьбе сначала речи не было. Главное в другом. Странным образом, Полина сама не поняла как, но в ее жизнь вошел свет. Иначе не скажешь.
— Мерион все подсчитывает, во что ему обошлась моя поездка. Получается, что расходы себя не оправдали. — Она шлепнула по воде ногой, подняв мелкие брызги, которые, словно бусины, засверкали на ее голых лодыжках. — Как тебе повезло. Эдди — самый лучший.
Проснувшись однажды утром, она почувствовала, что почти здорова. И даже не оттого, что тело чувствовало себя лучше: кожа по-прежнему была ей как будто мала, вся стянулась от множества отеков и швов и походила на плохо сидящее платье. Дело было в том, что впервые за много лет Полина проснулась без страха. И какая-то смутная, но железная уверенность, что отныне все будет хорошо, расцветала в ней день ото дня, потому что она знала: скоро откроется дверь, и войдет человек, который спасает ей жизнь.
Что правда, то правда, это было понятно любой женщине. Я ни разу не встречала мужчины лучше, чем мой Эдди, и за все сорок три года нашей супружеской жизни я всего лишь три раза пожалела, что вышла за него замуж. Я говорю это сейчас потому, что мой рассказ подходит к самому важному моменту. И я не хочу, чтобы об Эдди из-за меня плохо подумали.
— Ты все еще его любишь, да? — спросила Биверли. — После стольких лет.
Он приходил, садился рядом, и на нее снисходил сладкий покой. Он снимал повязки, оплетающие ее руки, ноги, грудь и живот. Осторожно, будто распаковывая сверток с подарком. Он обрабатывал швы, нежно оголяя новорожденную кожу, затем брал в руки маслянистую желтоватую мазь, и этот камфорный запах стал едва ли не самым желанным воспоминанием дня. Его пальцы уверенно скользили по контурам зарастающих ран, втирали лекарство в гематомы, многоцветные, переливающиеся, как бензин в весенней луже.
Я сказала, что да.
Она не сразу задала себе вопрос: почему он сам занимается перевязкой, да еще дважды в день? И естественно, приходящий ответ дарил ей такую безумную надежду, что она одергивала себя и говорила: «Нет, этого не может быть».
Биверли покачала золотистой головкой.
Он был деликатный, немного строгий, особенно когда не разрешал ей резких движений. В его глазах, сливовых, выпуклых, очень серьезных, светилось участие, понимание. Но самое главное в нем (и она знала это сразу) было то, что рядом с ним отступала любая болезнь. Страх, боль – все притуплялось. Он успокаивал одним своим присутствием, больные расслаблялись и воодушевлялись. Он с почтением относился к недугу, но не боялся его. Он словно разрушал болезнь, глядя прямо в ее суть, обнаруживая законы, по которым болезнь рождалась, развивалась и умирала.
— Тогда держись за него покрепче, — сказала она мне. Или не сказала? Что она вообще мне сказала? Я столько раз повторяла в памяти этот разговор, что теперь совершенно запуталась.
Гораздо позже, уже в Москве, он объяснял ей, что болезни не объявляются сами по себе, как незваные гости. Для появления недуга всегда подготовлена почва. Чаще всего самим пациентом.
А вот дальше я помню все абсолютно отчетливо. Биверли сказала, что устала, и пошла прилечь в свою палатку. Придя в лагерь, я увидела, что мужчины играют в бридж. Меня затащили за карточный стол, поскольку Расселу не нравились его карты и он считал, ему повезет больше, если рядом с ним появится пустое место. Итак, я и Уилмет оказались против Эдди и Рассела, а Мерион и Арчер стояли неподалеку, курили и наблюдали за игрой. Из-за палаток доносился смех носильщиков.
«Ничто не берется из ниоткуда. Тело – не только наша оболочка, но и лучший друг. Оно многие годы обслуживает наши печали, наши стрессы и неправильный образ жизни. Абсорбирует горечь, растворяет обиды, и все это очень сильно влияет на химию организма», – говорил он.
Я бы предпочла играть в паре с Эдди, но Рассел сказал, что бридж слишком опасная игра, чтобы муж и жена играли в одной паре, тем более что рядом находятся ружья. Он, конечно, шутил, но по его лицу сказать это было нельзя.
«Сердце… его ритм дает нам возможность жить, и вспомни, как сильно он меняется иногда даже просто от того, что видят твои глаза, от того, что обоняет твой нос». – он улыбался и целовал ее в нос.
Во время игры Рассел рассказывал о шимпанзе и их жизни. В то время о них практически ничего не знали, так что все это были только предположения. Думаю, то же самое относилось и к гориллам. В природе существует естественный ход вещей, говорил Рассел, который легко можно понять с точки зрения логики; просто нужно знать учение Дарвина.
Когда Полина более или менее оправилась и настало время выписываться, он вошел в палату и прикрыл за собой дверь.
Я не считала, что поведение пауков можно понять с точки зрения логики; да и шимпанзе тоже. Поэтому я не слушала. Я играла в карты, но тут до меня стало долетать одно и то же слово. Самец то, самец это. Ля-ля-ля, доминирование. Выживают сильнейшие, ля-ля-ля. Естественный отбор, природа с ее зубами и когтями. В общем, чепуха. Потом возник спор, можно ли ожидать, согласно теории Дарвина, что произойдет социальное перерождение моногамных супружеских пар и у всех самцов появятся гаремы. Приводились доводы за и против, но меня они не интересовали.
– Нам нужно поговорить, ведь правда? – сказал он, положив тяжелые влажные ладони на ее руки. И по телу сразу разлилось знакомое блаженное спокойствие.
Открыв карты, Уилмет обнаружил, что у него только одна червовая, а закончили мы с тремя. Я уже упоминала, как Биверли говорила, что в музее Луисвилля будет выставлена ее фотография, если она убьет обезьяну.
– Правда, – тихо ответила она, стыдясь смотреть ему в лицо и не в силах оторвать от него взгляд.
— В общем-то я приехал сюда не ради фотографий, — сказал Арчер, — но сделать снимки тоже входит в мои планы. И взять несколько интервью. Для журналов и, конечно, для нашего музея. Моя цель — рассказать обо всем людям.
– Ты не можешь вернуться туда. К человеку, который так обращается с тобой.
После этого началась дискуссия на тему, что лучше для спасения горилл — чтобы одну из них убила Биверли или я. В конце концов было решено, что фотография Биверли в тропическом шлеме может вызвать нежелательный ажиотаж, тогда как моя внешность этому не поспособствует. Если Арчер действительно решил отбить у людей желание охотиться на горилл, решили мужчины, то ему нужна именно такая девушка, как я. Конечно, прямо они об этом не сказали, но суть была такова.
– Я…
Уилмет потерял взятку, которой намеревался закончить игру. Мы проиграли, и вдруг я увидела, что червей у него только четыре, правда с тузом и королем, и все же открывать карты было с его стороны ужасно глупо. Я и сейчас так считаю.
– Подожди, пожалуйста, дай мне договорить. – он ласково прервал ее. – Я просто не пущу тебя туда. Я тебя забираю.
— Я думал, вы мне поможете, — сказал он, — а так из-за вас мы вытянули только две взятки. — Как будто я была в этом виновата.
Рот Полины высох, пропала слюна, горло сжалось. Она силилась понять, правильно ли она расценила услышанное. Но разум отказывался.
— Главное — это вытянуть, — сказала я и внезапно расплакалась, ведь он был очень маленького роста, и сказать такое было очень нехорошо. Мои слезы удивили меня больше, чем всех остальных, и что самое поразительное, мне было на это наплевать. Я встала из-за стола и пошла в свою палатку. Я слышала, как Эдди извиняется, как будто это я открыла карты.
«Этого не может быть».
«Резкая смена обстановки», — услышала я его слова. Эдди всегда лучше меня знал, что со мной происходит.
Ее замутило, и, пытаясь сглотнуть набегающую дурноту, она закрыла глаза. Ей хотелось взять стакан с водой, но руки были крепко сжаты пальцами Гирса, и она не осмелилась пошевелиться.
Однако извиняться за меня — на него это не похоже. В ту минуту я ненавидела его не меньше, чем остальных. Зайдя в палатку, я взяла флягу с водой и ружье. Никто из нас не ходил в джунгли в одиночку, поэтому никому и в голову не могло прийти, что я делаю.
– Тебе плохо? – С закрытыми глазами его голос показался еще ниже, еще объемнее, он словно заполнил все пространство в ее голове.
– Нет, мне хорошо.
Он сказал:
Небо стали заволакивать тучи, и вскоре похолодало. Я не знала, куда идти, и ориентировалась по следам антилоп. И разумеется, заблудилась. Я решила все время поворачивать направо, а потом, возвращаясь, налево, но в этой местности мой план не сработал. У меня был свисток, но я так разозлилась, что не стала им пользоваться. Я решила положиться на Эдди, который находил меня всегда и везде.
– Я хочу защитить тебя. Я хочу сделать тебя счастливой.
Кажется, я шла больше четырех часов. Дважды лил дождь, после него в джунглях еще сильнее пахло свежей зеленью. Иногда выглядывало солнце, и тогда на листьях и мхах сверкали тяжелые капли воды. Я увидела следы какой-то кошки и сняла ружье с предохранителя, но потом мне все равно пришлось закинуть его за спину, потому что тропинка вела через сплетения корней. Она была едва различима и часто исчезала совсем.
Означали ли эти слова слова любви, она не могла понять. Но они означали конец ее прежней жизни.
Один раз я запуталась в паутине. Это был искусно сплетенный купол замечательного бледно-зеленого цвета. Никогда я не держала в руках таких прочных нитей. Паук оказался большим, черным, с желтыми пятнами на лапах и, судя по количеству трупов, перетаскивал свои жертвы в центр паутины, прежде чем спеленать. Я бы прихватила его с собой, но мне было не во что его засунуть. Конечно, по отношению к Эдди это было предательством, но так я сравняла счет.
* * *
В следующий раз я схватилась за что-то похожее на листок. И получила сильнейший ожог.
Солнце перешло на западную сторону дома, а мы все еще сидели, и я старался как можно ровнее приладить стекло к рамке.
– А что случилось с вашими родителями?
Дороге в лагерь полагалось идти под гору, я же пошла вверх. Я хотела с возвышения оглядеть окрестности и таким образом сориентироваться. К этому времени я немного успокоилась и страдала в основном от бесконечного подъема. Снова пошел дождь, и я нашла небольшое укрытие, где можно было присесть и заняться обожженной рукой. Мне полагалось быть замерзшей и очень напуганной, но ничего этого не было. Боль в руке утихала. Джунгли были прекрасны, а шум дождя звучал, как колыбельная. Помню, как мне захотелось остаться здесь, в этом месте, навсегда. Потом мне стало жарко, и это — желание пропало.
– Отец подался в монастырь. Слава Богу, оставил мать в покое. Она теперь с бабушкой. Галя говорит, помогают друг другу.
Мои размышления прервал какой-то звук — треск в зарослях бамбука. Повернувшись, я увидела, как задвигались листья и показалась чья-то черная и большая, как у медведя, спина. У горилл странная манера передвигаться — они опираются на ноги и пальцы рук, при этом их руки так длинны, что спина почти не сгибается. Я видела гориллу лишь одно мгновение, потом она пропала. Но я ее слышала и хотела увидеть еще раз.
– В монастырь?!
Я знала — другого шанса у меня не будет; даже если потом мы и увидим обезьяну, мужчины все равно не дадут мне ее рассмотреть. Мне стало совсем жарко. Рубашка промокла от дождя и пота; брюки тоже. И при каждом шаге они издавали громкое шуршание. Я сняла с себя все, оставив только носки и сапоги. Сложила одежду на том месте, где сидела, взяла ружье и полезла в бамбуковые заросли.
– Да. Недалеко от города. Я же говорила, он сильно верующий был. Не знаю, может, схорониться хотел от интересантов каких-то. А может, и просто от греха подальше. Как ослабел здоровьем, так туда отправился. Служит вроде в типографии.
Обогнула скалу, подлезла под бревно, перелезла через корень, обошла дерево и увидела самую прелестную лужайку, какую можно представить, и на ней трех горилл — самца и двух самок. Наверное, это был его гарем. А может, семья — отец, мать и дочь. Выглянуло солнце. Одна из самок руками приглаживала шерсть другой, обе мигали на солнце. Самец сидел среди зарослей дикой моркови, выдергивал одну морковку за другой и ел, правда, без особого энтузиазма. Я видела его профиль и седину в шерсти. Он слегка шевелил пальцами, как человек, весь ушедший в музыку. Цветы — розовые и белые — кругами располагались в том месте, где когда-то был пруд. Одинокое дерево. Я стояла и смотрела — долго-долго.
Полина подвинула фотографию. На ней крупная красивая женщина и невысокий, очень худой мужчина с тонкими, почти совсем белыми волосами.
Потом подняла ружье. Уловив движение, самец посмотрел в мою сторону. Встал. Он оказался куда больше, чем я думала. На его темнокожем лице я увидела удивление, любопытство, тревогу. И что-то еще. Что-то такое человеческое, что сразу заставило меня вспомнить, что я всего-навсего не слишком молодая голая женщина. Уже за одно это я могла бы его застрелить, но я знала, что так нельзя — убивать животное только за то, что оно оказалось более похожим на человека, чем ты ожидал. Самец начал ритмично бить себя по груди, эти удары сразу привлекли внимание его женщин. Оскалил зубы. Потом пошел прочь, уводя за собой все семейство.
– Я помню, он давно хотел. Мне нравилось в детстве ходить с ним в храм. Он тогда уже брал послушание, ему поручали набирать тексты для церковных книг. Он раскладывал такие трафареты, – она очертила пальцами в воздухе прямоугольник, – и заливал их чернилами. Потом он их переворачивал, и получались буковки…
Я смотрела на них сквозь прицел ружья. Несколько раз я могла выстрелить — пожалеть его женщин, освободить их. Но я не видела, чтобы они хотели освободиться, а Эдди вдобавок учил меня, что нельзя стрелять в раздраженном состоянии. Гориллы покинули лужайку. Я почувствовала, что замерзла, и пошла к своей одежде.
Я помолчал, представляя себе пухлые жидкие слова: «Христос Воскресе». Или что там еще пишут в церквях.
Там стоял Рассел с двумя проводниками и разглядывал мои аккуратно сложенные брюки. Мне не оставалось ничего иного, как пройти мимо них, взять брюки, вытряхнуть из них муравьев и натянуть на себя. Пока я одевалась, Рассел стоял ко мне спиной и не мог выговорить ни слова. Я чувствовала себя не лучше.
– А мама… мама вроде как тронулась. – Полина опустила глаза, уставилась на свои руки, терпеливо проталкивающие фотографию под лепестки креплений.
— Эдди, наверное, рвет и мечет, — сказала я, чтобы хоть как-то сгладить неловкость.
– Ой, простите!
— Мы все себе места не находим. Ты хоть что-нибудь нашла? Так я узнала, что Биверли исчезла.
– Да чего уж простите. Это же не из-за тебя она. Знаешь, я даже рада, я ни с кем об этом не говорила. С Сашей как-то неловко. А Галя никогда ее, кажется, не любила. Так что это ты меня прости, сама не знаю, зачем я все это тебе рассказываю.