И вот однажды утром я проснулся и подумал, что Морганой, Ца­рицей воздуха и мрака, руководит страх. Все так просто! Почему по-

— Думаю, есть вещи, которые лучше обсуждать в домашних условиях, — ненавязчиво заметила она. — Но здесь определенно есть над чем поразмыслить, должна вам заметить.





еле стольких лет она вдруг решилась действовать? Значит, что-то ее толкнуло, и это что-то — страх. Моргана боится.

Оказалось, что большинство отданного — разумеется, в тот же облюбованный Дэвидом приют одиноких матерей — просто мусор или барахло, с которым дети давно перестали играть. По утверждению Дэвида, инициативу проявила Молли: она считала, что подарки будут бессмысленны, если они отдадут вещи, с которыми не жалко расставаться. Так что между детьми и Дэвидом было достигнуто соглашение при одном воздержавшемся (Том выступил, таким образом, пассивно-потерпевшей стороной). Было решено пожертвовать что-то из текущего арсенала игрушек. Том пожертвовал свою радиоуправляемую машинку и почти немедленно об этом пожалел. Именно здесь и содержалась психологическая мотивация его преступной деятельности: отдав одно, он жаждал немедленного возмещения.

Что могло вызвать такой страх? Думай! Чего бояться тьме, если не света, открывающего тайны пустого сердца? Чего бояться злу, если не блага?

Я спрашиваю тебя, Бедуир: кто стоит между Морганой и исполне­нием ее чудовищных желаний? Чье правление возвещает начало Летнего Царства? Кто Летний Владыка?

— Артур, — отвечал я. Мирддин сам много раз нам это говорил.

— Да, да. Артура она и боится. Сила его на этом свете растет, и ей это — нож в сердце. Когда сила Артура возрастает, ее идет на убыль, а для Морганы нет ничего горше.

Да, она боится Артура. Но еще больше она боится меня. Ибо это я поддерживаю Артура. Он силен моей силой. Без меня ему не устоять, он еще не настолько окреп. А значит, чтобы победить Артура, надо прежде уничтожить меня. И она вне себя от ненависти и страха.

Из-за этого страха, заключил я, она уничтожила селения Дивного Народа. Почему? Потому что погибель ее — в последних из детей Атлантиды. Да, это так. Это мне было явлено, но лишь самая суть. Я не знаю, что это за погибель.

Потому, чтобы спасти себя, она должна истребить весь Дивный Народ. Значит, скоро она попытается уничтожить Аваллаха и Хари- ту, как уничтожила Дивный Народ в Броселианде и Белина в Ллио- нессе. Она должна стереть с лица земли их всех, чтобы хоть немного унять неумолимый страх. И опять-таки она должна покончить со мной.

Отравленное питье и кинжал — но тут помешал Пеллеас. Да, это было бестолковое, детское покушение. На мой позор, оно едва не уда­лось: я ждал от Верховной блудницы чего угодно, но не этих ребяче­ских хитростей.

Это само по себе загадка, но ответ проще простого. Мы с Пеллеа- сом были в ее власти, но уцелели. Почему? Я скажу: у нее не было сил нас уничтожить. Все ложь! Все в ней — ложь! Она может околдовать и заморочить, но не может убить. Говорю тебе, не может, иначе бы непременно убила.

Мирддин словно позабыл, кто с ним, и воображал, что говорит с Пеллеасом. Неважно. Слова его меня зачаровали. Я видел в них скрытый свет правды, такой ослепительной, что ее и вымолвить страшно.

По возвращении домой с Томом была немедленно проведена беседа и получены все необходимые гарантии насчет его будущего поведения. Мы также пришли к соглашению о справедливом воздаянии, соответствующем масштабу проступка (запрет смотреть телевизор на неделю, «Симпсонов» — на месяц). Но главный разговор ждал меня впереди.



— Каким же я был ослом! Как и все остальное в Моргане, сила ее хваленого колдовства — ложь! Да, по большей части хватает и этой силы, к тому же она заметно выросла в последнее время. Броселианд был первым предвестием.

— Я что-то не понимаю, — сказала я Дэвиду, как только мы остались наедине. — Ты все-таки объяснись. Я не понимаю, чего ты добиваешься — что все это значит.

О да, Моргана не теряла времени даром. Собирала рассеянные ни­ти подвластных ей сил, объединяла разрозненные пряди своей мощи, точила оружие — вот чем она занималась со времени неудавшегося покушения. И во многом преуспела.

— Что именно?

— Ты делаешь из наших детей моральных уродов.

Не сомневайся, она собиралась со мной покончить. И поскорее — до того как Артур укрепится в Свете, до того как расцвет Летнего Царства лишит ее силы творить зло.

Только, пожалуйста, не надо говорить, что у каждого есть свои странности, не надо, не надо об этом, пожалуйста. Потому что это все равно неправда. И не может быть правдой, если в этом мире слово «странный» имеет хоть какой-то смысл. Иначе бы оно просто ничего не значило. Ведь странно не смотреть «Кто хочет стать миллионером?», когда все не отрываются от телевизоров? Странно считать «биг мак» отравой и «пищевым мусором», когда миллионы людей почти ничем другим и не питаются. Вот видите: всегда можно нарисовать еще один кружок, размером поменьше, внутри большого круга и отнести себя к «странному» меньшинству или «нестранному» большинству. Я, например, автоматически попадаю в кружок людей, которые уже не считают чем-то особенным раздачу воскресного обеда алкоголикам в парке, которые привычно распространяют игрушки собственных детей среди неимущих, однако этим кружком я могу обвести лишь собственный дом. Это и будет моим определением «странности». А также безвыходности и одиночества.

Значит, ее цель — найти меня и уничтожить, тогда уже ничто не сможет ее остановить. Она будет все возрастать в силе, по мере того как брошенные ею зерна дадут всходы. И не исчислить бед, которые она причинит.

— Это в самом деле странно.

Не буду тебе лгать, я впал в отчаяние. Я все понял; я все видел яс­но, но был бессилен предупредить. Душа моя скорбела. Быть может, уже поздно. Я рыдал от своей никчемности.

— Что странно?

И все же Живой Свет дал мне силы заглянуть в самую тень отчая­ния, в жуткую сердцевину того, что я ненавидел и чего страшился всю жизнь. И я увидел... вот что я увидел; хвала Спасителю, я увидел, что моя единственная надежда — в сражении с ней. Я — и никто иной — должен встать на ее пути.

— Твое беспокойство.

Слабая надежда, подумаешь ты. Однако я рассудил, что это мое единственное оружие и никто не даст мне другого. Что ж, я принял его с раскрытым сердцем и просил Бога о мудрости, дабы правильно вое- пользоваться этим оружием.

— Беспокойство здесь ни при чем. Беспокоиться можно сколько угодно, хоть до белой горячки. Надо пытаться как-то решать проблемы.

Потом я стал ждать. Я постился и молился, а когда понял, что час наступил, то пришел на это место. (Я понял, что Мирддин говорит о скале, на которой я его отыскал.) Я не думал, погибну я или останусь в живых, — говорю тебе, это было уже неважно! Я охотно бы отдал жизнь, чтобы навсегда разделаться с Тьмой.

— Скажи мне, какие ты видишь проблемы?

Удивительно, но едва я ступил на эту дорогу, как покой снизошел на меня в обличье разумения. Ибо я понял наконец, что Моргана ско­вана страхом — страхом перед Артуром, передо мной, перед Царст­вом Лета, как ни хотела бы это скрыть.

— Какие проблемы? Ты действительно спросил это, я не ослышалась? Ты не видишь никаких проблем в нашей жизни — так прикажешь тебя понимать?

– Еще бы, – Алексей, похоже, не очень вникал в рассказ. Для него важно было видеть сына, слушать его привычную длинную и запутанную речь. Обычно он вникал, старался, во всяком случае. Где совсем уж было запутано, задавал наводящие вопросы. Сегодня просто смотрел и любовался, и думал, как он будет объясняться с Ларой.

Господь и Спаситель, так и есть! Видишь? Спутник всякого вели­кого зла — неодолимый страх. Та, что кажется Владычицей страха, на самом деле — его рабыня.

— Я понимаю, в чем ты видишь проблемы. Что тебе кажется проблемами. По это не значит, что это проблемы и для меня.

– Ну вот. Огненный шар. Он сначала выкарабкивался очень медленно, а потом – раз! И полетел. Как ракета. Почему?

— То есть тебя не волнует, что твой сын становится Артфулом Доджером?



— Он больше не будет трогать чужие вещи. Перед нами стоят куда более важные вопросы.

Хорошо, что на последних словах про «Раз!» Леша очнулся.

— Вот тут-то я и перестала тебя понимать. Я совершенно запуталась, Дэвид. Я не понимаю, что это за глобальные вопросы, которые так тебя волнуют, что ради них можно забыть обо всем: о сыне, обо мне, о всей нашей семье…

И это ее слабость! Великий Свет! Это ее уязвимое место. Царица воздуха и мрака не сознается в своем страхе, в своей невыносимой ела- бости даже самой себе. Она должна казаться бесстрашной и неуязви­мой, исполненной той самой уверенности, которую утратила навсегда.

— Я не могу объяснить тебе. Все время пытаюсь, и никак не получается.

– Скорость набрал. Так, Мих, всегда в жизни. Сначала долго учишься, и тебе кажется, ты на месте стоишь, а потом раз – и полетел со всеми своими знаниями.

Да, но я-то страшился. Великий Свет, Ты ведаешь, что я познал ужас смерти и отчаянье слабости. Я пережил поражение и горе. Я ис­пытал постыдную беспомощность, да, и жалкое бессилие плоти.

— Ну, попробуй еще раз.

– Я вот тоже сразу же об этом подумал. Но Матвей-то все проспал. Ты представляешь? Он меня предал, да?

Все это я изведал и выдержал. Я осушил налитую мне чашу и не отвернулся от нее. Я понял, что в этом моя сила. Залог моей будущей победы.

— Бесполезно.

– Здрасте! Разве можно так про друга? Предательство – это, Мишка, про другое.

— Сделай еще одну попытку.

Теперь видишь? Дивно, не правда ли? Замысел Господень тонок, но сколь же искусен и славен в своей тонкости! Аминь!

— Просто… понимаешь, — этим своим «понимаешь» Дэвид сейчас напомнил мне Ребекку, — хочется другой жизни. Лучшей. Мы неправильно живем.

Алексей почувствовал, как напряглась Лара. Он не хотел начинать разговор сейчас, не время. Он должен был объяснить все подробно.

— Мы? Это ты про нас? Это ты — ты писал свой паршивый роман, а не «мы». Ты вел в газете рубрику, выставляя там всех дебилами и моральными уродами. А я пыталась хоть как-то улучшить самочувствие людей, которые обращались ко мне за помощью.

Скажу тебе, я ликовал. Я вложил обретенное разумение в свою боевую песнь, я сковал из него меч и щит. Я облекся им, как доспе­хами, и направил коня навстречу испытанию, которого так долго стра­шился.

– Предательство – это когда твой друг или самый близкий человек, а предателем становится всегда самый близкий, вдруг делает что-то страшное, непоправимое. Это сложно объяснить. Пока рядом с тобой предателей еще не было. Но они будут. Но иногда это и не предательство совсем, а человек ошибся, что-то сделал такое, за что ему самому стыдно. Или не по собственной воле.

Я представила, как пошло это звучит со стороны, но Дэвид и впрямь разозлил меня не на шутку. Я же хороший человек, в конце концов, я доктор! Да, у меня был роман, да, была связь на стороне, но это вовсе не значит, что я стала плохой и что я должна раздать все, что у меня есть, или должна смотреть сложа руки, как мои дети «жертвуют» свои игрушки.

Здесь Мирддин замолчал и протянул руку. Я поспешно вложил в нее кубок. Уже совсем стемнело. Холодало. Я подумал, что к утру выпадет сильная роса, но мы у костра останемся сухими.

— Понимаю, я слишком много прошу от тебя. Может быть, даже взваливаю непосильную ношу. И ты вольна выбирать самостоятельно, жить тебе с этим или остаться в стороне. Это твое дело. Но ничего не поделаешь — я не могу по-другому. Пелена спала с глаз моих, Кейти. Я прожил напрасную жизнь.

Леша метнул быстрый взгляд на жену. Она смотрела в пол, но он знал: она внимательно слушает.

Я плотнее закутал Мирддина в плащ, принял у него пустой кубок и подлил туда немного воды. Потом снова сел, кутаясь в плащ, и стал ждать, когда Мирддин продолжит рассказ. Неподалеку завел свою печальную и сладостную песнь соловей.

— С чего это у тебя началось?

Мирддин, словно только и ждал этого сигнала, заговорил снова. Однако голос его изменился. Теперь в нем звучали страдание и боль. Глубокая мука и безграничное горе.

— Теперь уже не имеет значения.

– Тогда понятно. Меня-то мама разбудила. А его папа проснуться и не смог. Так знаешь сколько они выпили? Тебе даже вдвоем с дедушкой такого не осилить. Да и потом, баба Галя бы вас полотенцем огрела за такое поведение. Как на Новый год! Мы почему на такси-то приехали? Потому что дядя Виталий даже не смог сесть за руль. Беда, в общем. Конечно, не по собственной воле. Это вообще дядя Глеб виноват. Я слышал, как он говорил: «Выпьем да выпьем. И еще выпьем». Значит, не предатель. Хотя интересно с предателем столкнуться.

— А что тогда имеет значение? Пожалуйста, объясни — мне как-то невдомек.

— Я не знал, где и когда ее встречу, однако полагал, что она веда­ет мои пути и нападет вскоре, не в силах больше переносить заключен­ный во мне свет. И не ошибся.

— Смысл в том… в том, что я чувствую. И мне теперь все равно. Главное — знать, что ты делаешь. Я не хочу умирать с чувством, что так и не сделал попытки изменить свою жизнь к лучшему. Я не верю в Небеса, Рай и прочее. Но хочу стать человеком, который мог бы получить туда пропуск. Теперь ты поняла?

Мишка вываливал и вываливал на отца все накопившееся за неделю, а Лара потихоньку приходила в себя. Другой бы ничего не понял из Мишкиной путаницы. Только не родной отец. Родной всегда любую путаницу поймет. Что не поймет, сам дорисует. Родные же. Мозги-то те же. Потом она своего мужа уже взрослым встретила. А может, и он в детстве таким же был. Мать его, та, которая баба Галя и вовремя цветы не обдирает, охарактеризовала своего сына в свое время коротко: «Тот еще охламон. Думала, не остепенится».

Конечно, поняла. Я же доктор.

Я думал, это случится ночью, во тьме. Я полагал, что она придет под покровом своей стихии, и оказался прав.



– Это она про школьные годы, – торопливо тогда добавил Лешкин отец, чтобы Лара чего не подумала. – За поведение мальчика ругали.

Позже, уже засыпая, я стала размышлять о «плохих» людях — обо всех этих наркоторговцах, фабрикантах оружия, политиках-коррупционерах, о циничных подонках на всех ступенях власти — интересно, если бы они прошли через руки ГудНьюса, то изменились бы, как Дэвид? Сна тут же как не бывало. Я испугалась за них, за этих моральных уродов и подлецов. Мне нужны были эти люди, они служили мне компасом в мире. Идешь на юг — там святые, монахини-медсестры, учителя в кварталах бедноты. Идешь на север — исполнительные директора табачных компаний и сердитые газетные комментаторы. Пожалуйста, не думайте, что я двигаюсь на север, если меня иногда сносит в эту сторону, или я слегка заблудилась в землях, где то, что я совершила и чего не совершила, в самом деле что-то значит.

Во время между времен, когда истончается завеса между тем и этим мирами, она явилась ко мне. Я встал на ночлег в засохшей дубо­вой роще и немного поспал, но через некоторое время проснулся в тревоге. Луна уже садилась, но света было еще довольно.



Лара тогда пожала плечами. Это уже потом она поняла, в кого Мишка такой активный. Правда, свекровь – Галя – тут же напрочь забыла все выходки сына. Стоило ей первый раз остаться с Мишкой.

Моргана ехала на черном коне, одетая так же, как в первую нашу встречу при дворе Белина: черный плащ, высокие черные сапоги, длинные перчатки, лицо закрыто капюшоном. Она ехала одна, и это меня смутило — ведь она не могла не знать, зачем я здесь.

Назавтра был четверг. Я смогла отлучиться с работы в обед, так что успела перехватить вернувшегося из школы Тома под предлогом совместной прогулки. Он согласился со скрипом, смущенный таким предложением. «Гулять? Зачем? Просто так?» — и попытался уклониться, но тщетно — он прекрасно понимал, что сегодня не его день и лучше не рыпаться. Тем более если прогулка в соседнем парке может как-то облегчить его участь, этим стоит воспользоваться.

– Все видела, такого – никогда.

Мне было стыдно признаться себе в этом, но я стала хуже относиться к детям. Это меня тревожило. Я перестала видеть того симпатичного двухлетнего карапуза в этом спокойном, временами угрюмом мальчишке. Что случилось — изменился ли в самом деле он или это были перемены, происходящие во мне самой? Я терялась в догадках.



– А мне кажется, на Лешку похож, – осторожно начинал отец мужа.

— На самом деле я не виноват. Это не моя ошибка, — заявил Том, не успели мы отойти от дома.

Она и впрямь знала, но ее самообман требовал смелых действий, а гордость убеждала в собственном превосходстве. Она приехала в оди­ночку, потому что так ей велело тщеславие.

– Кто? – строго спрашивала баба Галя.

— Чья же?

Если она и тревожилась, то ловко это скрывала, как скрывала до поры до времени всю силу своей гложущей ненависти. Думаю, понача­лу верх взяло любопытство. Она не могла понять, что мною движет, и не хотела нападать на врага, не разобравшись в его оружии.

— Папина. Это он виноват. И еще этот ГудНьюс.

Действительно, кто? Даже удивительно, как дед Коля мог такое предположить. И все равно, как же важно, когда ребенка воспитывает родной отец, родные люди. Вторая бабушка, Ларина мать, к сожалению, всю дорогу занята. В основном собой, ей ни до чего. Так ей и не до Лары было, а теперь вот не до Мишки. Но все равно любит его искренне и немного безумно. Вечно притаскивает странные подарки. Недавно, к примеру, подарила ему плюшевую панду. Ростом с Мишку.

Разумеется, мое оружие ей было неведомо — смелость, надежда, вера. Я показывал их прямо и без утайки, но Моргана не сумела их различить.

— Это они крали в школе?

— Нет. Но меня вынудили.

Я заговорил первым.

– Ну ты дала! Это ж ему комнату нужно отдельную.

— Вот как — значит, папа и ГудНьюс заставили тебя воровать. И каким же образом?

— Сама знаешь.

– Зато в натуральный рост. Пусть ребенок привыкает к правде!

— Итак, Моргана, — промолвил я, вставая при ее приближении. — Я знал, что ты меня отыщешь, и молился, чтобы это случилось бы­стрее.

— Расскажи.

А Галя и Коля, хоть и не очень признавали схожесть с сыном и выговаривали вечно Ларе за Мишкину странность и невоспитанность, все равно всегда были рядом, всегда на подхвате, всегда выручат.

— Они все у меня отнимают. Я трудный ребенок.

— Ты далеко от дома, Мирддин Дикий, — отвечала она, спрыгивая с седла.

Но главное, конечно, Леша. Лара смотрела и испытывала практически физическое удовольствие только от этого разговора, от их взглядов друг на друга. Папа и сын. Мишка дергает отца, а тот незаметно поглаживает его руку. А потом прикасается ею к своей щеке. И как хорошо, что она ничего не успела рассказать Мишке. Почему? А не знала как. Не представляла, что говорят в таких случаях. Нет, точно стоит ангел за ее плечом.

— Что-что?

Я ничего не мог прочесть в ее тоне.

— Как те дети в школе. Ты сама так про них говорила.



Том спросил меня однажды про тех детей из его школы, которые постоянно создавали проблемы для учителей, потому что с ними постоянно что-то случалось, а я — сдуру, как теперь начинаю понимать, — ляпнула это выражение: «трудные дети». Я считала, что выполняю родительский долг, посвящая Тома в некоторые суровые, но необходимые понятия, и готовлю к взрослой жизни: теперь же получалось, что я просто заранее придумала удачное оправдание криминальной деятельности собственного сына.

— Быть может, — промолвил я. — Полагаю, мы оба здесь чужаки.

Вот! Наконец-то Первая осознала! А то все ей кажется, что она сама тут всем рулит. Что она тут главная. Наверное, хорошо, что наш балбес улетел на ту свадьбу. Встряхнуть Первую точно не мешало.

— Это совсем другое.

Она возмутилась.

— Почему же?

— Ты себе льстишь, если думаешь, будто мы встретились на рав­ных. Я настолько же выше тебя, насколько солнце выше бесплодной земли, по которой ты тащишься, насколько сокол выше блохи, что кусает твое жалкое тело. Так что нечего нас равнять.

— Потому что…

Принятие реальности

— Ты сказала, что у этих ребят многого не хватает в доме и поэтому они «трудные». А теперь у меня многого не хватает дома. И я тоже стал «трудным».

— Когда-то ты предложила мне дружбу, — заметил я. Странные слова; не знаю, зачем я их сказал. Может быть, Господня милость столь безгранична, что могла бы распространиться и на Моргану? Итак, ради этой милости я попросил: — Еще не поздно, Моргана. Отвратись от прежнего, и я помогу тебе. Ты тоже можешь спастись.

— Неужели ты в самом деле считаешь себя обездоленным? Ты не можешь так думать.

Поговорить удалось только вечером. Красивый ресторан при отеле был залит затейливым светом. В центре топтались пары под ласковый саксофон, Мишка унесся с очередным лучшим другом разрабатывать очередной план захвата рейсового автобуса. По данным разведки, в салоне автобуса заложена бомба, нужно спасать людей. Но сначала все же обезвредить бомбу. Отец дал дельные советы что да как. Заодно подробно проговорили, из чего состоит бомба. Ларе казалось, что раньше так подробно Алексей не разговаривал с сыном, а сейчас муж боится остаться с ней наедине.

Как я и ожидал, она отвечала насмешкой.

— Все равно, считай или не считай — а так это и есть.

Она уже пришла в себя. Прошло чувство счастья, что все в порядке, они вместе. Нет, такое не забыть. Опять на нее нахлынула страшная тоска и, наверное, страх. Что делать? Как дальше жить? И еще непонятно, с чем приехал Алексей? С какими мыслями? Он все-таки к сыну приехал или к ним обоим? И она не знала, чего она боится больше? Что он все-таки от них уйдет или скажет ей какую-то ужасную правду, но из жалости к ним останется?

Похоже, я начала страдать от собственного либерализма. С каждым днем жизнь все усложнялась и усложнялась — из простых ситуаций уже нельзя было найти выхода, открывалась масса тупиков и дорог, ведущих в никуда. А тут еще поступки моих испорченных детей… Их поведение рождало во мне новые сомнения, а я устала от сомнений, я хотела уверенности — такой, как у Дэвида или как у Маргарет Тэтчер. Кто хотел бы оказаться на моем месте? Кто хочет оказаться на месте неуверенного, заблудившегося человека? Каждый хочет уверенности, даже если эта уверенность состоит в сознании собственной моральной трусости. Мы уверены, что неправы; уверены, что попадем в ад, невзирая на то что втайне надеемся спастись. То есть обманываем себя, ведем нечестную игру сами с собой. Мы превосходно отличаем хорошие поступки от плохих, но часто не совершаем правильных поступков, потому что это слишком затруднительно и требует больших усилий. Мы даже пытаемся лечить мисс Кортенца или Безумного Брайена, словно хотим заручиться этим, как индульгенцией, хотим как-то выехать за счет других, но каждый свой день завершаем должниками. Сегодня я поняла, что на самом деле не люблю собственных детей. Более того, оказывается, я вдохновила одного из них красть у школьных товарищей. А Дэвид при этом мыслит, как спасти бездомных. И я еще думаю, что я лучше его.

— Неужто ты думаешь растрогать меня этим, милый Мирддин? Неужто ты думаешь, что твой жалкий Бог хоть каплю меня занимает?

— Том, ты превращаешься в жуткого нытика, — сказала я ему безо всяких объяснений.

— Я предложил тебе мир, Моргана, и не отказываюсь от своего слова.

Совершенно не хотелось спать, не сказывалась даже бессонная ночь. Она была как натянутая струна и ждала, ждала разговора. Настраивала себя, пыталась не волноваться. В любом случае нужно услышать правду. Рано или поздно это должно произойти. «Сначала казнь, потом приговор». Сегодня у нее все по книжке про Алису. Да, пора им обоим вылезать из кроличьей норы.

Нашу прогулку мы завершили в молчании.

Когда они наконец остались одни и Алексей затянул вечер длинным молчанием, Лара не выдержала:

Он выпустила поводья и медленно приблизилась ко мне.



– Кто она?

Мы не были на вечеринках со времени появления ГудНьюса, последняя случилась еще в так называемую эпоху «До». «До ГудНьюса». Но в пятницу нас пригласили на ужин Эндрю и Кэм. ГудНьюс остался за бебиситтера: он сам вызвался — дети вроде не возражали, а поскольку альтернативы никто не видел, предложение было с благодарностью принято. Эндрю и Кэм — Люди, Как Мы. Эндрю имел шаткую опору в жизни, находясь на самой нижней ступеньке карьеры в сфере масс-медиа. Правда, опора была не такая уж ненадежная — ступенька находится так низко, что падать было практически некуда, и, случись что, крах никак не отразился бы ни на нем, ни на его семье. Эндрю вел книжную рубрику в журнале, посвященном мужскому фитнессу. Журнал выходил раз в месяц, поэтому Эндрю, наверное, по праву можно было назвать самым нечитаемым в мире литературным критиком. Конечно, он пописывал себе в стол — не роман, а какой-то сценарий, что было очень кстати, ибо не вызывало тайной ревности Дэвида. Скорее Дэвид ему сочувствовал, ощущая, видимо, некое родство душ. Поэтому, сходясь за одним столом, они могли задушевно скабрезничать по поводу бездарных фильмов, которые они посмотрели, или кошмарных романов, которые прочитали. Это ворчание их чудесным образом сплачивало. Кэм работала в управлении министерства здравоохранения и была, в сущности, симпатичным человеком. У нас с ней было много общего: она была таким же затурканным медиком, с головой погрязшим в работе, вот только никогда не хотела иметь детей. Мы симпатизировали друг другу, так как обе прекрасно понимали ценность наших отношений для наших безнадежно ворчливых мужчин.

— За этим ты сюда и пришел?

– Давай я начну сначала.

Однако теперь мой муж не был озлоблен и растерян. Эндрю этого еще не знал. Он позвонил, я приняла приглашение, опустила трубку и только тут осознала, что Эндрю совершенно не в курсе происшедших с Дэвидом перемен. Он ничего не знал о раздаче лазаньи в Финсбери-парке, и если бы увидел Дэвида в роли социального благодетеля, то, видимо, отказался бы верить собственным глазам. Настроение у Дэвида было, судя по всему, беззаботное. В машине по дороге в гости (обычно мы заказывали такси, но в этот раз Дэвид не высказал желания пить больше стаканчика вина, так что вполне мог сидеть за рулем) я ненавязчиво поинтересовалась, не собирается ли он рассказать Эндрю о ГудНьюсе.

— Зачем?

Я чувствовал, как разгорается ледяной жар ее ненависти.

Сердце ушло в пятки, можно было уже не продолжать. Он сказал главное. Значит, она все-таки есть. Конечно, Лара ждала возгласа: «Нет! Никогда! Ты о чем! Только ты! Люблю только тебя!» – «Давай я начну сначала». Значит, там было начало и, следовательно, продолжение. Возможно, конец тоже. Но при чем здесь конец?

— Так просто. Ты же всем рассказываешь.

— За что ты так меня ненавидишь?

— Так ты считаешь, я должен от этого воздерживаться?

Моргана взмахнула рукой, и мой костер взвился в небеса. В тот же миг она откинула покрывало, чтобы сразить меня своей жуткой кра­

— Нет, почему же. Я совсем не это имею в виду… Да ты и сам знаешь — если ты захочешь, тебя не удержать.

Господи, почему она всегда так была уверена в себе? Почему она была уверена, что муж ее не просто обожает, боготворит, прямо-таки с ума сходит по ней. Только она. Ей в голову никогда не приходило, что кто-то может вмешаться в их отношения. На ее взгляд, идеальные. Где он любит, она помогает этой любви не зачахнуть. Как? Организовывая, планируя, постоянно подставляя плечо. Да, возможно, она не любила мужа так же сильно, как он ее. Что с того? Когда все и так идеально. И потом ей всегда казалось, что ей самой обязательно нужно место для полета, для какой-то крошечной влюбленности, для дуновения ветра, который мог бы унести на время в небольшие выси, чтобы там попарить, помечтать, а потом плавно на облаке спуститься обратно. Леше это было ни к чему. Приземленный, прагматичный, состоящий из схем и таблиц. Зачем ему плавать в облаках? Ему вон лучше в волейбол поиграть или мячик покидать в баскетбольную корзину. А потом пива бокал. Разве не мечта? Еще какая мечта. А потом она же ему Мишку родила. Счастье и гордость. То есть в принципе она вообще бы могла после этого ничего не делать. А она вон еще чего. Вся аналитика на ней, вся интуиция, весь выбор.



— Буду предельно честен с тобой, Кейти. Мне все труднее говорить об этом. Когда я начинаю кому-нибудь рассказывать про ГудНьюса, мне кажется, что на меня смотрят как на сумасшедшего.

— Да, это так.

Какое странное ощущение. Ей казалось, что ситуацию она видит как будто со стороны. Вот они сидят вместе. Негромко играет музыка, Мишка постоянно в поле зрения. Алексей смотрит в пол, она ищет на всякий случай глазами Мишку. Взгляд у обоих потерянный. Он собирается с мыслями, у нее голова кругом идет от наплыва этих самых мыслей.

сой. О напрасное великолепие черт, о пустое изящество! Да, ее преле­сти изумляли, ослепляли, они были так же сильны, как ее ненависть, и почти столь же безграничны. И все же глядеть на нее значило по­знать тщету золоченого гроба.

— Почему, как ты думаешь?

— Не имею представления.

– Я сам не знаю, как так вышло. Мне вдруг показалось, что пришло ко мне что-то настоящее.

Она нахмурилась, но даже это было обманом.

— Тебе не кажется, что люди просто… несколько ограниченны?

— С чего ты взял, будто я тебя ненавижу? Ты мне попросту без­различен. Ты для меня ничто — меньше, чем ничего.

– Неужели Алена, наша секретарь? – сиплым голосом прошептала Лара.

— Вполне может быть. В таком случае, может, не стоит касаться этого щекотливого предмета?

Леша с недоумением посмотрел на жену:

— Наверное, ты права. Пока я… Пока я не нашел еще слов, чтобы говорить на эту тему.

Разумеется, это была ложь. Владычица лжи, Моргана не знает другого языка.

– Да нет. Господи, о чем ты? Ты все не так поняла. И я хочу сказать, я тебе не изменял. Но я подумал, понимаешь. Да я тебе про нее рассказывал. Бригит.

У меня свалилась гора с плеч, хотя я прекрасно понимала, что сегодня вечером нас еще могут ожидать сюрпризы.

— Тогда чего ради ты со мной говоришь? — спросил я. — Чего ра­ди затеяла эту встречу?

— О чем ты думаешь говорить в таком случае?

– Так она же в Швейцарии?

Моргана сверкнула глазами.

— Прости, не понял?

— Ради своего удовольствия. Мне забавно поговорить с тобой, вот и вся причина. — Она бочком зашла мне за спину — ладони сжаты, руки в перчатках касаются губ. — К тому же мы с тобой родственни­ки. Что бы сказали обо мне люди, если бы я отказала родичу в госте­приимстве?

– Ну да, она там живет.

Моргана по-прежнему сомневалась. Она подозревала ловушку, не в силах поверить в чью-либо искренность.

— О чем ты предполагаешь вести разговор в гостях? Как поддерживать беседу?



— Откуда я знаю? Как сложится. Что за странный вопрос, Кейти. Ты ведь уже бывала за обедом в гостях. Смотря в какую сторону пойдет разговор. Предмет обсуждения возникает в ходе беседы — это же не диспут на заданную тему.

— Ты уходишь от вопроса, но я за тебя отвечу. Ты ненавидишь ме­ня, потому что боишься. Ты такая же, как все непросвещенные люди: глупцы ненавидят то, что внушает им страх.

— Справедливо — но только в теории.

Лара мгновенно вспомнила поездку мужа в Тамбов. И приезд туда той самой Бригит, менеджера дружественной швейцарской фирмы. И как лично Лара убеждала Алексея выгулять ту самую Бригит в ресторан.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты сам, братец, глуп! — зашипела она. Слова ее были как уко­лы ножом. — Я не боюсь тебя! Я никого не боюсь!

– У нее должны остаться хорошие впечатления.

— Так всегда получается, в большинстве случаев. Вот мы придем в гости, поздороваемся, войдем в гостиную, Эндрю скажет, что такой-то и такой-то на самом деле выскочка и его новая книга сущий кошмар, а ты ему ответишь, что новый фильм такого-то — чистая умора, при этом в девяти случаях из десяти я точно знаю, что ты на самом деле его даже не смотрел. Мы же с Кэм будем сидеть и улыбаться, а временами даже смеяться, когда ваше занудство станет особенно комичным. А потом ты напьешься и скажешь Эндрю, что он гений, а Эндрю тоже напьется и то же самое скажет тебе, после чего мы разойдемся по домам. Точнее, мы уйдем, а они останутся.

Пламя взметнулось еще выше. В следующий мир Моргана, как ни в чем не бывало, улыбнулась и шагнула чуть ближе. — Уверяю, я ровным счетом ничего к тебе не испытываю.

Ну есть же дура! Она хорошо помнила, как тем вечером Алексей позвонил и вещал довольным голосом:

Дэвид хмыкнул:

— Вот как? Так зачем ты пришла меня убить?

— Бред.

– Ты была права, правильно, что отвел ее в ресторан, много о чем поговорили. Ну, общем, она нормальная.

— Кто бы говорил.

— Убить? — Она изобразила смешок. Звук получился мерзкий и жалкий. — Дражайший Мирддин, ты что, воображаешь, будто твоя жизнь имеет для меня хоть малейшее значение? Мне совершенно все равно, есть ты или нет.

— В самом деле? У тебя именно такое впечатление от вечеров, проведенных у Эндрю с Кэм?

Ну нормальная и нормальная. И в голову не пришло.

— Однажды ты пыталась убить меня, но тщетно, — напомнил я. — Это была детская хитрость, но и в ней ты не преуспела. Не трудись от­пираться, Нинева.

— Это не впечатление. Это реальность.

– Я год назад в Тамбов ездил, помнишь?

— Сожалею, если ты именно так и думаешь.

Она снова рассмеялась; пламя зловеще затрещало. Я чувствовал, что она вот-вот нанесет удар, но не знал, каким этот удар будет.

Лара оставила фразу без ответа. Ясное дело, муж запамятовал, что она никогда и ничего не забывает.

— Это не я так думаю. Это то, что всегда происходит.

— Восхищаюсь твоей проницательностью, Мирддин! Так ты все же догадался, что это была я? Что ж, Мудрый Мирддин, на этот раз ты

— Посмотрим.

– Ну вот, потом условия той сделки обсуждали. Они никак скидку не давали. Ну ты же помнишь, нам нужно было обязательно сорок процентов? А они давали тридцать пять. Ну помнишь?





Прямо это было сейчас самое важное. Про сорок процентов.

так легко не отделаешься. На сей раз твой любезный Пеллеас не вме­шается.

Мы вошли в дом, нам предложили аперитив, мы расселись в гостиной.

— Как дела? — поинтересовался Эндрю.

Я ждал нападения, и все же она застала меня врасплох. Сила ее не­нависти ударила меня, как молот. Дыхание сперло, мне показалось, что я падаю под бременем всего мира, как если бы мне на грудь броси­ли Ир Виддфу. Я отшатнулся и с трудом устоял на ногах, ловя ртом воздух. В глазах помутилось. Неодолимая тяжесть швырнула меня на колени.

– Я все помню, – как можно спокойнее произнесла Лара.

— Вроде бы ничего, — ответила я.

Моргана была довольна успехом.

— Да уж, наверное, лучше, чем у этого выскочки… — скабрезно сообщил Эндрю.

– Ну вот, – выдохнул Леша, – сам не понимаю, как вышло. Но, – он, видимо, подбирал слова. Ее интеллигентный муж. В кого это он? Ее свекровь, пресловутая баба Галя, в выражениях не стеснялась. Сейчас бы она так и сказала. «Думал, там небо в алмазах, и сам в говно вляпался. Так и поделом. Дураку наука». – Она меня почему-то заинтересовала. Мы просто переписывались. – Немного помолчав, добавил: – Часто.

— Вот видишь? Я могу раздавить тебя без единого слова... но не стану.

Вот и поехало: старая песня на новый лад. «Мы прекрасны», потому что ощущение собственной правоты дает приятный повод обсуждать всех, кто не прекрасен. На этот раз предметом обсуждения послужил довольно известный писатель, для которого настали трудные времена. Его новый роман был единодушно разгромлен критикой и не вошел в список бестселлеров. К тому же жена сбежала от него с одним из молодых «собратьев по перу». Старый Дэвид уже давно был бы на верху блаженства, давно бы смаковал дружески поднесенный ему кубок злорадства, однако новый Дэвид определенно чувствовал себя не в своей тарелке. Это можно было понять по выражению его лица.

В тот же миг тяжесть ушла из моего тела. Я, хрипя, рухнул на чет­вереньки. Легкие разрывались.

– То есть вы должны были в эту медвежью поездку вместе отправиться? – пересохшим голосом подталкивала мужа Лара дальше.

— Да, — осторожно заметил Дэвид, — нелегко ему сейчас приходится.

— Да-а, — несколько растерянно протянул Эндрю, не зная, что говорить дальше, — разговор явно выбивался из накатанной колеи. Затем, видимо ободренный тем, что Дэвид все же откликнулся на выпад против «выскочки», признав, что для того настали трудные времена, Эндрю еще раз со смаком повторил любимое слово «выскочка».

– Почему? Я с Антиповым еду. Я же тебе говорил.

Моргана склонилась надо мной.

— А как у вас дела? — поинтересовался Дэвид.

Господи, что за человек, тут говорил, тут не говорил. Как ей обо всем догадаться?

— Смерть — это только начало, душа моя, — шепнула она. — Я давно замышляла твою погибель и хочу насладиться сполна. Слишком долго мне пришлось дожидаться.

Эндрю терялся в догадках: он дважды протянул товарищу руку помощи и дружбы, и дважды она была отвергнута. Дэвид явно игнорировал попытки позлословить. Тогда Эндрю сделал еще один отчаянный заход:

– Ну?

— Но мы-то не такие, как этот выскочка… — и тут же засмеялся.

И она медленно пошла вокруг меня, стягивая на ходу перчатки, по­том, подняв руки к плечам, ладонями вперед, запела на Темном наре- чйи. Я увидел глаза — шрамы в форме глаз, выжженные на ее ладо­нях и заполненные черной и серебряной краской. Когда она говорила, они вздрагивали и поблескивали, как живые.

— Что ж, — ответил Дэвид, — я рад.

– Она всю эту неделю была в Москве.

Эндрю предвкушающе хихикнул, полагая, что Дэвид схватил приманку.

А за спиной у нее вспучивалась тьма, окутывая ее, сопровождая каждый ее шаг. Говорю тебе, тьма была живая! Это нечто, эта живая тень начала извиваться. Еще миг — и она распалась, словно клубок змей.

Слезы брызнули из глаз. Лара сама от себя не ожидала.

— Читал статью в «Санди таймс»? Слушай, это полный провал. Пора выбрасывать журналистское удостоверение за окно и подаваться в эмиграцию.

Я вгляделся и увидел рядом с Морганой шесть исполинских демо­нов — она призвала их из неведомых бездн в свидетели своей скорой победы. Они стояли подле нее и смотрели, и хладные миазмы их зло­бы отравляли воздух.

— Не знаю, не читал.

– Да нет же, Ларочка, ну ты чего?

— У меня где-то завалялась газета. Надо было вставить в рамку. Хочешь, найду?

– Давай ты все же расскажешь. Мне кажется, мы дошли до середины. Про начало я поняла.

Ужасны они были, но прекрасны обличьем. Мучительно прекрас­ны. Подобно Моргане, они были великолепны в своем совершенстве. Однако то было напрасное совершенство, бездушное и бесчувствен­ное, губительное в своей полнейшей тщете.

— Нет. И так хорошо.

В это время мы с Кэм обычно уже удалялись, оставив мужчин за любимым занятием перемывания косточек ближним и дальним, и компания, таким образом, разбивалась на две компактные пары по половому признаку, но теперь общей темы не возникало, и мы выжидали, прислушиваясь к мужскому разговору.

– Конгресс же в Москве. Она приехала со своим шефом. И я тебе честно скажу, я ждал этого приезда. Даже радовался, вот вы уехали, и я смогу наконец разобраться. То есть… Да ты все неправильно понимаешь! Мне действительно показалось, что моя жизнь слишком однобока. Работа, Мишка, ты, наша семья. Мы хорошая команда, всегда и всем говорили. И себе говорили. А что за бортом нашего судна? Там же тоже жизнь.

При виде них — о, при виде них сердце едва не остановилось в моей груди. Мне стало холодно, по коже пробежал мороз. В воздухе пове­яло трупным смрадом. Слезы заструились по моим щекам.

— Как ты мог пропустить такую статью? — искренне удивился Эндрю. Он сказал это просто так, из азарта.

Лара изо всех сил старалась себя сдерживать и не комментировать. О чем это он? Какая команда? Какое судно? С ума, что ли, сошел? Она-то думала, у них любовь, а у него, оказывается, тяжелый морской рейд. Где она, стало быть, не то повар, не то штурман. Ну, собственно, Мишка сейчас эту модель прекрасно разработал. Достойный сын своего отца.

— Я больше не читаю газет. Бросил. Нет времени.

Моргана шагнула ближе. Она была в полном расцвете своей губи­тельной славы. Она сверкала глазами, она источала яд. Выжженные

– Ну ты же видела! Алена им приглашение делала. Ей и Дэвиду.

— Ну даешь. Сразу поставил меня на место.



— Да нет, что ты. Я вовсе не хотел подчеркнуть, что чтение газет — это какое-то недостойное занятие. Я не хочу ни о ком судить.

Они молчали. Алексей собирался с силами. Ну что ты на это скажешь? Прям в сообщники ее все время призывает. Она все видела, все должна помнить. Вроде как с ее непосредственного практически благословения. Алексей ждал поддержки. «Не дождется», – решила Лара. Алексей все никак не мог проговорить главное, Лара это чувствовала. Наконец-то он решился:

— Ты? Не хочешь судить ни о ком? — Эндрю восторженно засмеялся. Дэвид, который сидит на председательском месте в Высшем из Судилищ, заявляет, что не имеет желания ни о ком судить! Если посмотреть на это заявление с точки зрения Эндрю, это была уже просто невероятная, запредельная ирония.

на ладонях глаза излучали силу ее злобы, подобно волнам, расходя­щимся по воде от брошенного камня. Все это для того, чтобы приве­сти меня в трепет.

— Значит, вот как. И чем же ты таким занят, что даже не успеваешь просматривать прессу? Что поделываешь?

– Я виноват перед тобой в том, что решил попробовать. Подумал: а что, если? Они приехали. Европейцы такие. В костюмчиках, с портфельчиками, целлулоидные. И она мне жутко не понравилась, я понял, что за время нашей переписки сам себе ее придумал. Совершенно не наша жизнь, другая. И она такая неискренняя, все время улыбается не к месту. Смеется громко. Ну ты же знаешь, я не терплю громкие голоса.

— Ну, в настоящий момент… Пытаюсь провести кампанию среди соседей по расселению бездомных детей.

Но я не трепетал и не страшился. Выдержав первую бурю ее яро­сти, я понял, что Моргана бессильна повредить моей душе. Она может убить меня — ха, то же самое может сделать любой варвар с помо­щью острой палки! — но не может погубить. Она не заставит меня от­речься от Света или умереть, проклиная Господа.

Алексей опять надолго замолчал. А Ларе показалось, что сейчас она услышала приговор. Что бы он сейчас ни сказал, ей с этим теперь жить. В какой-то момент он ей мысленно изменил. Разве это не то же самое, что измена настоящая? У японцев так оно значительно важнее. Не то, что ты сделал, а о чем подумал.

Последовала пауза. Потом Эндрю и Кэм — оба — посмотрели в лицо Дэвида и разразились хохотом. Смех явно задел Дэвида: уши у него покраснели.

Я обрел голос.