Как и остальные, Елизавета явно была встревожена вероятным убийством, произошедшим на острове. Реакция Нитро, однако, была противоположной: он вдруг взбодрился, напружинился, точно один из «мальчишек Харди»[15], напавший на след очередного преступника. И даже подобрал где-то палку, в целях самообороны.

Помня об убийце, который мог притаиться где угодно, мы не горели желанием делиться на группы, но выбора не было. Подвернутая лодыжка не позволяла Хесусу передвигаться далеко, так что в итоге мы решили разделиться пополам. Елизавета с Питой остались с Хесусом, а Нитро, Пеппер и я (с Розой в роли проводницы) двинулись вдоль берега, намереваясь прочесать весь периметр островка в поисках брошенного каноэ.

Нитро с дубиной наперевес шагал впереди. Мы с Пеппером — за ним, держа за обе руки Розу, шедшую между нами. Соблюдая этот строй, мы двигались вдоль берега по тонкой полосе между кромкой воды и линией деревьев. Под ногами — поросшая мхами и кустарником твердая глинистая почва, изредка прятавшаяся под плотными зарослями папоротников и прочей зелени, мне по пояс, но в целом идти было не слишком трудно. Повсюду было развешано великое множество кукол, вдоль всей береговой линии: на острове они больше нигде не встречались в таком количестве, хотя никто из нас и словом их не упомянул. Шутки-прибаутки побоку; наша маленькая увеселительная прогулка приняла неожиданный и опасный оборот.

Погода продолжала портиться, и довольно быстро. Ветер шумел в трепещущей листве, качал мелкие ветви. Принялся накрапывать дождик. Облака совершенно скрыли солнце, так что все вокруг погрузилось в ранние, войлочно-серые сумерки — скорее закат, чем разгар дня.

— Отлично, — скривился Пеппер, вытягивая свободную руку, чтобы определить, есть ли дождь или только чудится.

— Может, пройдет стороной? — сказал я.

— Утром я смотрел прогноз, — вздохнул он. — Клянусь, метеорологи ничего не говорили про дождь.

— На каком канале? — поинтересовался Нитро.

— «Лас Эстрельяс».

— Переключайся на «Эль Трече». Там о погоде вещает такая красотка… — присвистнул Нитро. — Передок у нее жаркий, если ты ловишь мысль. Аж дымится.

— У тебя есть подружка, крепыш? — спросил я у него.

— Какое тебе до этого дело, Зед Ротт?

— Стало быть, нету…

— Думай что хочешь, братишка.

— Может, все дело в дурацком хвостике? — вслух размышлял я. — Расстаться с ним стоило еще в девяностые…

Нитро хохотнул.

— Мы пойдем по барам, поохотимся за юбками, ты да я. Сделаю тебя десять-ноль, обойду всухую, уж поверь.

— Поохотимся?

— Та крошка, которую я сейчас приходую, она просто вагинамит. От слова «динамит», ты понял?

— Вагинамит?.. — Что за редкостный мудак! Сексуально озабоченный к тому же.

— В точку, мать твою!

— Следил бы за выражениями рядом с Розой…

— Мне все равно, — пискнула та.

Я покосился вниз. Не отрывая глаз от земли под ногами, Роза шла чуть ли не вприпрыжку, стараясь не отстать от нас с Пеппером. Я вдруг ощутил нелепую гордость за нее. Эта девочка считала своего брата мертвым. Она верила, что по острову бродит кровожадный призрак. Провела ночь в полном одиночестве, прячась под кроватью. А теперь еще уверяет, что ее ничуть не беспокоит грязный язык Нитро? Да она слеплена из более крепкого теста, чем все мы, вместе взятые!

— Роза, можно спросить тебя кое о чем? — шепнул я.

Она закивала:

— Если хочешь.

— Как долго Мигель встречается с Люсиндой?

— М-м-м… Может, два месяца… или даже больше.

— А они ссорились когда-нибудь?

— Нет, не то чтобы. А что?

— Ну, мне тут подумалось… — протянул я. — Что, если вчера Люсинда рассердилась на Мигеля и что-то с ним сделала? Ну, может, не нарочно, не совсем… Что, если это был какой-нибудь несчастный случай?

— Случай?

— Допустим, она решила сделать ему больно, но не рассчитала сил и в итоге сильно его поранила? Может, он поэтому кричал?

Кажется, Роза обдумала мое предположение, прежде чем мотнуть головой:

— Не думаю, чтобы Люсинда могла сделать такое. Даже в шутку. Она была очень, очень хорошая…

— Но зачем тогда призраку нападать на твоего брата?

— Затем, что это ее остров. Она не хочет, чтобы мы тут ходили.

— Это Мигель тебе сказал?

Роза мрачно кивнула.

— Слушай, Роза, — сказал Пеппер. Ий Хочешь попасть в телевизор?

— Она не станет сниматься в твоем фильме, Пеппер! — предупредил я.

— Почему это? Она его украсит.

— Почему мне нельзя в телевизор? — подняла лицо Роза.

— Потому, — отрезал я.

— Что «потому»?

— Просто потому… твоей маме это бы не понравилось, — добавил я.

Роза нахмурила брови.

— Наверно, ты прав. Ей не нравится, когда мне бывает весело.

— Но она ведь отпустила тебя на остров, правда?

— Нет, не правда. Она не отпускала.

— То есть твоя мама даже не знает, где ты сейчас?

Роза покачала головой.

— Моя сестра… самая старшая… скоро выйдет замуж. Они с мамой отправились развлекаться на особой вечеринке, на все выходные. Мигель должен был за мною присматривать.

— И приволок тебя сюда, в такую даль?

Роза согласно кивнула.

— Он ведь не мог оставить меня одну.

— А как же твой отец? — спросил Пеппер. — Разве он не мог присмотреть за тобой?

— Он сейчас живет во Франции.

— Работает там?

Девочка кивнула опять.

— Он embajador. Я не знаю английского слова.

— Дипломат?

— Кажется, это оно.

— Ав какую школу ты ходишь? — спросил Нитро.

— «Грингейтс».

— Британская международная? — удивился Пеппер. — Ее посещали и Хесус с Питой!

— Они тоже ходили в мою школу?

Пеппер закивал в ответ.

— Их папа был богатым, как и твой. Но это было уже давно.

— Совсем давно?

— Больше десяти лет тому назад.

— Ого, а я и не знала, что они такие старые…

— Не говори об этом Пите, — посоветовал я.

— Она почти такая же старая, как моя мама…

Нитро издал удивленный возглас, обрывая излияния Розы.

В двадцати футах впереди показалось каноэ.

3

Чтобы случайно не уплыло, оно было вытащено на берег. Алюминиевый корпус усеян царапинами и вмятинами. На дне — два деревянных весла, упертые в перекладину.

— Вы в нем сюда приплыли? — спросил я у Розы, ладонью прикрыв глаза от дождя, который лил уже вовсю. Некогда зеркальная гладь канала покрылась пузырями, словно от кипения. Волны обрушивались на берег, мутная пена разлеталась мелкими брызгами.

Роза кивнула.

— Это значит, наш лагерь уже недалеко. Надо идти вон туда, мимо большого пруда, — она устремила палец к группе деревьев.

Я медлил, раздумывая.

— Может, тебе было бы лучше остаться здесь… с Пеппером, скажем… пока мы с Нитро сходим посмотрим, а? Что скажешь?

— Почему?

Я не хотел дробить нашу группу и дальше, но, предложив Розе отвести нас на место, не обдумал все до конца. Я не знал, что там произошло и что мы можем увидеть, но, какая бы судьба ни постигла Мигеля, показывать ребенку останки ее брата явно не стоило.

— Наш Пеппер большой трусишка, — объяснил я ей, — Он не хочет идти искать ваш лагерь, но я боюсь оставлять его одного.

Роза смерила Пеппера пристальным взглядом.

— Он совсем не похож на трусишку. Он похож на Лилового Людоеда[16]…

— Позволю себе заметить, юная леди, — возмутился Пеппер, указывая на свой костюм, — что это весьма модный в этом сезоне оттенок.

— Ну, пожалуй, я могу за ним присмотреть.

Я переспросил у Пеппера:

— Не возражаешь подождать здесь?

— Если вы двое не станете тянуть резину.

— Найдите себе какое-то укрытие.

Он указал под росшую неподалеку магнолию, ветви которой гнулись под тяжестью влажных цветов и листьев.

— Мы подождем вон там.

— Договорились, — кивнул я. — И помни, мы на расстоянии слышимости. В общем, если кого-то увидишь, кричи.

Пеппер изобразил жалкое подобие улыбки:

— Ну спасибо тебе, Зед. Обнадежил!

4

Листва в вышине и густой подлесок отчасти защищали от дождя и ветра, и все же здесь не было тропинок вроде той, что я исследовал, беззаботно слоняясь по острову несколькими часами ранее. Вместо этого нам с Нитро пришлось огибать высокие деревья и пригибаться под низкими ветками. Землю по большей части скрывал ковер мелкого кустарника с широкими листьями, так что мы даже не видели толком, куда ставим ноги. По всей Мексике водится немало змей, чьи укусы небезопасны для человека. Оставалось уповать, что, если кто-то из этих ползучих тварей и облюбовал островок, все они неукоснительно следуют избитой фразе и боятся меня куда больше, чем я — их.

Чтобы отвлечь себя от этих мыслей, я принялся гадать, что мы можем найти на месте разбитого Мигелем лагеря. Хотелось бы верить, что Роза ошиблась и на ее брата никто не нападал, что вся история — прискорбное недоразумение. Но как это возможно? Она же слышала, как кричал ее брат. Как он велел ей бежать без оглядки. Выходит, что-то все-таки случилось, и это что-то очень плохое.

Это подвело меня к вопросу ценою в миллион: кто мог на него напасть? Роза говорила, что Люсинда была хорошая и они с Мигелем даже не ссорились, но как знать, какими были их отношения на самом деле? К тому же нет такого закона, который запрещал бы хорошим людям творить нехорошие дела, особенно сгоряча.

И тем не менее, пусть даже Люсинда съехала вдруг с катушек, зачем Мигелю было кричать Розе, чтобы та убегала? Наоборот, отчего он не позвал ее на помощь? Призыв бежать прочь означал, что девочка тоже находится в опасности. Так с чего же он решил, будто Люсинда кинется на нее, даже если подружка была готова порвать в клочья его самого?

Кроме того, из головы у меня не шло каноэ. Почему Люсинда не уплыла на нем сама? Почему осталась на острове?

Чтобы найти Розу? И заставить ее навеки умолкнуть, единственную свидетельницу убийства?

— Нитро! — окликнул я, неуклюже ворочая языком. Едва ли я хоть однажды обращался к этому типу иначе, чем «эй, крепыш!». — Есть теория, что тут могло случиться? Теория, которой ты не спешишь поделиться?

— Какое тебе дело до моих мыслей, чаво! — предсказуемо парировал он, даже не оглянувшись.

А что, хороший вопрос. Наверное, все дело в том, что, пока остальные были готовы попрятать головы в песок и тихо дожидаться лодочника, который заберет нас отсюда, Нитро развил бурную деятельность, стремясь найти ответ на загадку, — и я зауважал его за это.

Ясное дело, я не смог бы заставить себя в этом признаться и уже собирался дать отбой, когда Нитро вдруг бросил за плечо единственное слово:

— Деньги.

— Считаешь, Мигель был должником Люсинды?

— Раскинь мозгами, чаво. Отец девчонки — посол, работает за границей. В Мексике это означает только одно: крупный куш.

— Значит, похищение? — Вообще говоря, похищения людей с целью наживы были в Мексике серьезным бизнесом и случались чуть ли не ежедневно. Потому-то люди вроде Хесуса частенько нанимали себе телохранителя или даже двух, прежде чем появиться на широкой публике. Даже я запросто мог стать жертвой похитителей — по той простой причине, что я иностранец. Поэтому я никогда не сажусь в машины к таксистам-частникам. Мне говорили, что в год здесь случается примерно две тысячи похищений. И эта статистика еще занижена: многие случаи не предаются огласке, поскольку люди здесь слабо верят в доблесть полиции. — Думаешь, кто-то мог последовать за ним сюда, в этакую даль, просто чтобы похитить?

Нитро пожал плечами:

— Несколько часов гребли за вполне приличные деньги, почему бы и нет?

— Тогда что произошло с Люсиндой?

— А что с ней?

— Если Мигеля забрали похитители, — сказал я, отводя с дороги мокрую ветку, — что тогда случилось с ней?

— А кто сказал, что целью похищения была не она? Вполне возможно, она происходит из семьи даже более зажиточной, чем семья Мигеля.

К несчастью для парня, он оказался не в то время и не в том месте. Возможно, они забрали обоих. Или прикончили девушку. Когда нет свидетелей…

Нитро резко остановился. Я выглянул из-за его плеча: впереди, с левой стороны, виднелся пруд.

Нитро приложил к губам палец, и уже молча мы двинулись дальше. Пройдя с два десятка ярдов, он выругался шепотом и ускорил шаги.

Я не отставал, силясь уразуметь, что могло так его встревожить.

И еще через секунду увидел распростертое тело.

5

Мы вышли на прогалину, где Мигель с Люсиндой устроили свой лагерь. С дюжину кукол — или даже с пару дюжин — болтались на ветвях под натиском дождя и ветра; стеклянные глаза и выразительные улыбки были чересчур реалистичны. Два рюкзака, зеленый и оранжевый, и два туго скатанных спальника сложены на траве вокруг ствола кедра. Рядом раскидана одежда: шорты, футболка, семейные трусы, платье, кружевной лифчик, шелковые трусики…

В самом центре поляны лежал Мигель — во всяком случае, я решил, что это именно он. Он лежал лицом вниз, полностью обнаженный, вся спина покрыта колотыми, кажется, ранами. Запекшаяся кровь покрывала всю его кожу от затылка до ягодиц.

Эта ужасающая картина заставила мое сердце пуститься вскачь. Ноги сделались ватными, словно уже не могли выдерживать мой вес. Я открыл было рот, чтобы что-то сказать, но так и не нашел подходящих слов.

Он мертв. Мигель теперь ничто — мертвечина, груда гниющей требухи.

Нитро встал на колени рядом с телом, по которому вовсю ползали мухи. До этого я и не замечал их истошного жужжания, а теперь этот гул, громкий и раздраженный, заполонил собою, кажется, весь воздух без остатка. То же и с запахом. Я не чувствовал его прежде. Теперь же он врезался в меня как грузовик без тормозов: тяжелое земляное зловоние, запах червей и личинок.

— Одиннадцать, — сказал Нитро, изучив раны на спине у Мигеля. — Кто-то пронзил его одиннадцать раз. Похоже, орудовали ножом с зубцами на лезвии.

Поделившись этим наблюдением, Нитро перекатил тело на спину.

— Чтоб меня… — обронил я тихо. Хотел отвернуться, но не мог. Меня заворожили, пригвоздили к месту вся эта патология и жестокость.

У паренька не было глаз.

В следующий миг из левой окровавленной глазницы поспешила выбраться потревоженная многоножка с усиками-антеннами на сплющенной голове. Перебирая сонмищем ярко-желтых лапок, ее гибкое, лаково-черное тельце соскользнуло по некогда симпатичному лицу на устланную хвоей землю. Многоножка спешила скрыться под слоем палой листвы.

Нитро обратил ко мне озабоченное, хмурое лицо:

— Сдается, что мы по самые уши в дерьме, чаво…

1955

1

Патрисия Диас вошла в школу Марии через парадные двери, стараясь не обращать внимания на страхи, терзавшие ее все время после вчерашнего звонка директора школы. Патрисию и прежде вызывали в школу, чтобы обсудить успеваемость дочери, насмешки над нею или другие чувствительные темы. Как бы то ни было, до сих пор все встречи назначали учителя Марии, и еще ни разу — школьный психолог.

Секретарша в приемной объяснила, как пройти в кабинет психолога, и уже через несколько минут Патрисия стучала в дверь с бронзовой табличкой «Доктор Лола Кавазос».

Дверь открылась, и женщина в платье цвета шампанского улыбнулась ей:

— Сеньора Диас? — Мальчишеская стрижка и дружелюбные манеры. Женщина вскинула ладонь, выставив ее вперед: — Я доктор Кавазос.

— Добрый день, — поздоровалась Патрисия, пожимая эту руку.

— Входите, прошу вас. Я так рада, что вы нашли время встретиться. Могу ли я предложить чашку чая?

— Не нужно, благодарю вас.

— Присаживайтесь, — женщина показала на стул по одну сторону стола, сама же устроилась по другую. — Как вы сегодня?

— Нервничаю немного…

— Понимаю. Тогда позвольте сразу перейти к сути. Я хотела поговорить с вами о вашей дочери, Марии. В частности, о том, как она справляется с учебой в четвертом классе. С начала, однако, позвольте мне заметить, что на прошлой неделе я имела удовольствие пообщаться с нею и провести какое-то время вместе. Она очень хорошо воспитана.

Патрисия улыбнулась:

— Да, она у нас такая.

— Она очень мила, старается помочь…

— Это для нее естественно.

— Сеньора Диас, насколько я понимаю, в прошлом вы уже виделись с ее учителями. Что они рассказывали о школьных успехах вашей дочери?

— Только то, что она немного отстает от некоторых сверстников. Ее предыдущая учительница, сеньора Рамирес, говорила мне, что Марии непросто бывает сконцентрироваться, что она часто отвлекается от занятий.

— А ее поведение в целом?

— У Марии не так много друзей, она… несколько замкнута. Полагаю, это точное слово.

— Как вам кажется, в самых общих чертах ее поведение соответствует тому, как ведут себя другие восьмилетние дети?

Патрисии очень хотелось ответить «да», но она никого не собиралась вводить в заблуждение. Она явилась сюда, чтобы заручиться поддержкой. Чтобы помочь Марии.

— Нет. Думаю, что не соответствует.

— А если я предложу вам определить возраст, которому отвечают ее навыки общения и учебы?..

— Пожалуй, семь лет… — замялась Патрисия. — Может, даже шесть лет.

Доктор Кавазос покивала.

— Я произвела кое-какие тесты. Оценив их результаты, я бы сказала, что общие навыки Марии соответствуют уровню развития пятилетних детей, так что вы не сильно ошибаетесь…

— Пятилетних?.. — У Патрисии даже голова закружилась.

— Дело в том, сеньора Диас, что мы пришли к единодушному выводу: ваша дочь развивается намного медленнее своих одноклассников. И это касается не только учебы, но и всех прочих аспектов. Вы готовы со мной согласиться?

— В общем и целом да. Но чтобы пять лет… Вы уверены? Я знаю, что она немного стесняется в обществе других учеников…

— Да, я тоже это заметила. Так или иначе, мне кажется, дело не в простой застенчивости. Не думаю, что она вообще способна поддерживать беседу со сверстниками. К тому же ей непросто дается запоминание простых вещей. Скажем, она с трудом удерживает в памяти элементарные правила арифметики, с которыми в ее возрасте любой справляется с легкостью. Далее, она не может вспомнить содержания отрывка, который прочла всего несколькими минутами ранее.

— Я старалась помогать Марии дома, с заданиями по математике и по чтению. Ее отец работает допоздна, но мне обычно удается проводить с нею по часу каждый вечер.

— И каковы успехи?

— Кажется, это помогает. Я знаю, она довольно забывчива. Но она все еще так мала…

— Вы в курсе, что у нее случаются приступы истерии?

— Они бывают у всех детей, — возразила Патрисия чуточку резковато. Ей начало казаться, что психолог набрасывается на Марию с обвинениями.

— Ну разумеется, — спокойно подтвердила доктор Кавазос. — Подобные вспышки гнева возникают, потому что маленьким детям не так-то просто бывает выразить себя, особенно когда речь идет о сложных эмоциях. И все же к четвертому классу обучения они обыкновенно преодолевают эту стадию. По-видимому, Марии это не удалось. Она по-прежнему не может полностью выразить себя — не может сказать, что она чувствует. Именно поэтому, как мне кажется, Мария сознательно изолирует себя от других детей. И устраивает истерики, раздражаясь от собственного бессилия…

Доктор Кавазос помолчала немного.

— Сеньора Диас, вы когда-нибудь слышали о тестах на уровень умственного развития? Так называемых IQ-тестах?

— Да, кажется. Они выявляют коэффициент интеллекта.

Доктор Кавазос согласно кивнула.

— К ним невозможно подготовиться заранее. Оценивается то, как человек решает поставленные перед ним новые проблемы — как вербальные, так и зрительные. Вам знакомы такие медицинские термины, как «идиотия», «имбецильность» или «дебилизм»?

— Неуверена…

— В психиатрии те люди, чей IQ соответствует интервалу между нулем и двадцатью пятью пунктами, называются идиотами. Они не способны реагировать на стимулы или поддерживать сколь-нибудь содержательное общение. Те же, чей показатель IQ находится в интервале от двадцати шести до пятидесяти, определяются как имбецилы. Их умственное развитие примерно соответствует уровню шестилетнего ребенка. Дебилами же называются те, чей IQ составляет от пятидесяти одного до семидесяти пунктов. Дебилы способны поддерживать общение с другими и справляются с самыми простыми повседневными задачами, хотя зачастую нуждаются в подробных наставлениях и руководстве.

Доктор Кавазос достала с полки за своей спиной какую-то таблицу и положила на стол, развернув к Патрисии. Строчки таблицы были поделены на несколько секций — нижняя снабжена пометкой «Идиот», верхняя — словом «Гений».

— Большинство наших учеников по результатам теста находятся где-то здесь… — Школьный психолог очертила область между девяноста и ста десятью пунктами. — Однако Мария, решая задачи как зрительные, так и вербальные, достигла только этого уровня…

Она указала на строчку, помеченную числом «70»;

— Скажем, когда я попросила ее определить, что общего у банана, яблока и апельсина, Мария ответила: «Груша». Это не совсем… то есть ее ответ в некотором смысле связан с сдачей., но не учитывает того, что все они — фрукты.

Патрисия не знала, сколько еще сможет это выдержать, и откинулась на спинку стула:

— Прошу вас, просто скажите мне то, что собирались сказать, доктор Кавазос.

— Что ж… Хорошая новость: функциональное развитие Марии превышает уровни, характерные для идиотов и имбецилов…

— Но нормальной мою дочь вы не считаете. Она… как вы сказали? Дебил?

Доктор Кавазос коротко кивнула:

— Мария сама может заботиться о себе. У нее нет каких-либо физических недостатков. У нее имеются основные жизненные навыки. Но вы правы, ее развитие соответствует нашему определению дебилизма.

Патрисия с трудом проглотила застрявший в горле ком.

— Ну и как долго этот… эта фаза… может тянуться? Сколько еще ждать, пока Мария не преодолеет ее?

Психолог замялась с ответом.

— Как мне подсказывает опыт, сеньора Диас, это не «фаза», и из нее невозможно вырасти.

Патрисия смотрела на нее, не видя. Что несет эта женщина? Мария не просто развивается медленнее прочих, на самом деле она… как там принято выражаться? Слабоумная?

— Я постараюсь уделять Марии еще больше времени, — очень тихо, скороговоркой произнесла она. — Помогу ей…

— Мне очень жаль, сеньора Диас, — мягко прервала ее доктор Кавазос. — Поразивший Марию недуг — не из тех, что можно исправить… Вы только не поймите неправильно, — поспешно добавила она, — Мария может и будет продолжать учиться, усваивая все новые и новые навыки. Она вполне способна любить и быть любима…

— Но если Мария и дальше будет отставать от сверстников, как же она получит диплом? Как она сможет успевать в старших классах? Как потом найдет себе работу?

Психолог подалась вперед и понизила голос:

— По-видимому, вы не совсем верно меня поняли, сеньора Диас. Мария никогда не получит диплом. Она не сможет посещать занятия старшей школы или ходить в колледж. И почти наверняка не удержится на высокооплачиваемой работе. Отныне Марии требуются особое внимание и уход.

— И так — до конца ее дней?

— Правильно. Но, к счастью, существуют специальные школы, где она сможет получить всю необходимую помощь и где будет общаться с другими такими же детьми, не подвергаясь остракизму и насмешкам.

Патрисию бросило в жар, перед глазами все поплыло… И тогда она не сдержалась и заплакала:

— Это я виновата! Роды, они слишком долго длились. Я неправильно тужилась. Ребенку требовалась помощь, и доктору пришлось делать кесарево сечение, чтобы…

— Нет, сеньора Диас. Состояние Марии — вовсе не результат того, что вы сделали или не сделали, даже не смейте себе винить.

— О боже, боже… Моя Мария… Моя бедняжка Мария…

— Я знаю, как сложно вам это принять, сеньора Диас. По себе знаю, ведь мне было не менее сложно сообщить вам о…

Патрисия решительно поднялась со стула.

— Где Мария сейчас?

— Полагаю, на занятиях. В своем классе.

— Вас не затруднит сходить за ней? Скажите, что я буду ждать ее у входа в школу. Мне бы хотелось немного побыть с ней.

2

Мария выбежала из школьных дверей. Лямка ранца закинута на плечо, во второй руке — неразлучная Анжела.

«Эта кукла, — с желчью подумала Патрисия. Нельзя было разрешать ей оставить у себя эту куклу. Если бы я настояла еще тогда, может быть, она…»

— Мама! — крикнула Мария, сияя улыбкой. — Почему ты в школе?

Патрисия опустилась на колени прямо посреди тротуара, раскинула руки. Мария врезалась в нее, крепко прижалась, и в этот миг Патрисия поняла, что ее дочь — та же дочь, какой всегда была, что она будет продолжать любить ее, ведь это ее материнский долг — любить свою дочь, слабоумна она или нет.

— Я решила, ты не откажешься от мороженого… — объяснила она, смахивая слезы, дрожащие на ресницах. — Ну и как насчет мороженого?

— Да, пожалуйста! Можно мне шоколадное? Можно шоколадное? Можно?

— Какое только захочешь, золотце.

— А потом? Мне нужно будет вернуться в школу?

Патрисия поднялась с колен и взяла дочь за руку:

— Как раз об этом я и хотела с тобой поговорить.

Елизавета

1

Вскоре после того, как Зед и остальные скрылись из виду, поднялся несильный пока ветер и сизые небеса стали понемногу протекать. Потом, минут через двадцать, они прохудились совсем, извергнув косые потоки дождя, который защелкал по железной крыше лачуги, словно ярмарочный аттракцион «Колесо Фортуны» на пределе своих оборотов. Елизавета сидела по-турецки, опершись спиной об опорный столб. Хесус и Пита устроились на полу напротив. Стена за ними была сплошь увешана куклами, их глаза поблескивали в мутном полумраке, а округлые детские личики едва выступали из путаницы угловатых теней.

В небесах прокатился первый громовой раскат. Елизавета повернулась к дверному проему лачуги — сквозь качавшиеся деревья еще можно было видеть небольшой отрезок канала. Сплошь пена да брызги. Она решила, что в обозримом будущем возвращения лодочника они не дождутся. Это означало, что им придется, хочешь не хочешь, а провести на этом острове ночь в сырости и холоде.

Елизавета гадала, сумели ли остальные найти лагерь, разбитый братом Розы. Если так, там ли еще Мигель и Люсинда? Все ли у них хорошо?

Или они все-таки покалечились? Погибли? Просто растворились в воздухе?

Елизавета не могла поверить, что им довелось оказаться втянутыми в подобную ситуацию. И как только, скажите на милость, они впутались в такую детективную историю? Поездка предвещала приятный отдых, тихий выходной вдали от суеты. Безмятежное путешествие по каналам, яркое солнце, мексиканская кухня, легкомысленное приключение — и только.

Так она и знала. Нужно было прислушаться к советам лодочника. Плюнуть на съемки передачи и, не высаживаясь, вернуться в Куеманко. Сделай они так, Елизавета уже вернулась бы в casita — гостевой домик на территории усадьбы в Сан-Анхеле, где она жила и работала гувернанткой. Там сейчас ее дом. А во время нередких для Мексики летних тропических бурь лучше сидеть дома: эти шторма бывают весьма разрушительны. Всего с месяц тому назад тропическая буря почти совсем разорила широкую, в несколько сотен миль, полосу земли вдоль Тихоокеанского побережья. Буря застала их с Хесусом в Акапулько; они переждали буйство стихии на пригородном курорте, который так и продолжал работать в нормальном режиме, но большинство близлежащих районов остались без подачи воды и электричества. Улицы превратились в бурлящие реки, оползни перекрыли движение по автострадам. Потоки дождевой воды с крутых склонов окрестных холмов обрушились на застроенные блочными многоэтажками бедные окраины, подмыли и опрокинули немало домов. По дороге в подтопленный аэропорт Елизавета видела людей с кирками и лопатами, ковырявшими грязевые наносы: разбирая кучи обломков, они, вероятно, пытались откопать погребенных под ними друзей и родичей.

Такова общая черта, объединяющая Мексику и Россию, думала она: повальная нищета. Разница состояла только в том, что мексиканские бедняки воспринимали ее как должное и по большей части довольствовались своей участью, не теряя жизнелюбия и оптимизма; в России же бедняки казались озлобленными, удрученными и вечно ворчали, до чего все плохо.

Елизавета родилась и жила в Санкт-Петербурге, на Васильевском острове. Родители ее были журналистами и нещадно критиковали деспотичный авторитарный режим, установившийся во власти на излете холодной войны. Соответственно, агенты госбезопасности вели за обоими постоянную слежку. Елизавета помнила невзрачную темную «ладу», которая всюду следовала за их машиной; кажется, везде, куда бы они ни пошли, обязательно околачивались люди в темных костюмах, как бы невзначай поглядывавшие в их сторону. Отец предупредил Елизавету, что его рабочий телефон прослушивается, квартира усеяна скрытыми жучками, а вся почта подвергается вскрытию. Он также считал, что их домработница строчила ежемесячные отчеты в органы.

Однажды, когда Елизавете было десять, она вернулась из школы домой, чтобы застать там ждавшего ее незнакомца в черном плаще. Тот объявил, что ее родители пропали без вести и что она едва ли когда-нибудь их увидит. Так все и вышло. На следующий день ее препроводили в детский дом — сиротский приют на государственном попечении, миниатюрный ГУЛАГ.

У многих воспитанников были врожденные нарушения, результат алкоголизма родителей, и Елизавета вскоре привыкла видеть, как они сидят поодиночке, глядя в пустоту, или бьются головой о стену. Детей постарше, вроде нее самой, часто подвергали унижениям и оскорблениям, «одалживали» местным колхозам для работы в полях. Нечего и говорить, что из-за подобных условий, словно выписанных пером Диккенса, многие однокашники Елизаветы заполучили психологические травмы. Одна девочка, с которой она в итоге подружилась, не могла заснуть ночью, если ее не укачивали, а другая так часто гладила себя по темечку, что обзавелась небольшой плешью.

В возрасте пятнадцати лет Елизавета покинула детский дом и получила собственное жилье — комнату в большой коммуналке, где, кажется, все полы, стены и трубы отопления крепились друг к другу под неправильными углами. Кухня, ванная комната и целых два туалета — на шесть семей, не считая самой Елизаветы. Зимой топили хорошо, но горячую воду и тепло в батарее могли отключить в любой момент, безо всякого предупреждения. В сильные морозы аварии случались особенно часто, и у наученной опытом Елизаветы всегда стоял наготове большой кувшин воды, — чтобы можно было смыть в унитазе или ополоснуть грязную тарелку.

Елизавете исполнилось восемнадцать, когда Советский Союз развалился. Из гастрономов исчезли продукты, полки других магазинов тоже опустели. За самыми элементарными товарами приходилось стоять в длинных очередях. Пустые бутылки никто уже не выбрасывал; их сдавали в пункты приема, чтобы выручить хоть немного мелочи. Старики ковырялись в мусорных баках; доктора наук водили такси, едва сводя концы с концами; соседи сбивались в дружины, чтобы отгонять от своих подъездов грабителей.

Следующие четыре года Елизавета посвятила учебе в университете, уделяя особое внимание языкам: английскому, французскому и испанскому. Ее начало мутить от собственной страны — от ежедневного унижения, от бесстыдной продажи чего и кого угодно, от угрюмых озлобленных лиц, — так и вызрел ее план эмигрировать в Европу или в Штаты. Получив диплом, однако, она обнаружила, что легальных путей устроиться на Западе на какую-либо, хоть низкооплачиваемую, работу вроде преподавания не так уж и много. Елизавета подумывала просто сесть на самолет, летящий на Запад, чтобы уже не вернуться, Российская Федерация уже не походила на Советский Союз и никто не преследовал человека за попытку получения иностранной визы, — но никак не могла на это решиться. Нарушив правила визового режима, она потеряла бы всякое правовое положение в этой новой стране; потому-то так много искавших лучшей жизни за границей россиянок оказывались в секс-рабстве, угодив в сети торговцев людьми.

В конце концов Елизавета устроилась школьной учительницей в Петербурге и несколько лет преподавала в младших классах.

Жизнь в обновленной России мало-помалу улучшалась, но новые кроссовки так и оставались предметом гордости, а видеомагнитофон казался недоступной роскошью.

И вот тогда, в 1997 году, когда Елизавете было двадцать пять, ее близкая подруга Ольга, работавшая няней у богатого семейства, шепнула ей, что ее наниматели перебираются на постоянное жительство в Мексику — и ищут себе воспитательницу-россиянку, которая говорила бы на испанском.

2

Елизавета плотнее сложила на груди руки, спасаясь от царящего в лачуге промозглого холода. Приказала себе смотреть на вещи позитивно. О благополучном возвращении в Сан-Анхель речи быть не могло, — значит, и думать об этом не стоило. Все вместе они приняли решение не плыть с лодочником назад в Куеманко, то есть жалеть уже поздно и придется справляться собственными силами. И потом, кто бы подумал, что погода может так резко и безнадежно испортиться?

Пита исследовала лодыжку Хесуса, осторожно ощупала ее пальцами. Лодыжка разбухла, окрасилась воспаленным пурпуром. Страшно смотреть.

— Прекрати, — сказал ей Хесус. — Так только хуже.

— Нужно как-то ее вправить, снять опухоль.

— Есть лишний пакетик замороженного гороха? — с горечью спросил он.

— Будем надеяться, что к утру тебе станет лучше.

— Проклятый Зед… — проворчал Хесус.

— Он же не нарочно, — возразила Елизавета.

По-испански она говорила с акцентом, с местным произношением уже не совладать, но знала язык в совершенстве, как и английский.

— «Не нарочно»? — передразнил ее Хесус. Он сдвинул темные очки на лоб и теперь недоверчиво глядел на нее. — Ты видала, с какой силой он меня пихнул?

— Пеппер сказал, что Нитро начал первым.

Хесус только отмахнулся:

— Что Пеппер понимает? Да ни хера.

— Я сама видела, как вы вдвоем на него набросились.

— Хочешь вступиться за Зеда? Теперь ты на его стороне? — спросила подругу Пита. Ее глаза в тени длинных ресниц казались почти черными, смотрели осуждающе. Она щелчком выбросила сигарету из пачки «Кэмела» и закурила.

— Я не принимаю ничьих сторон, — вздохнула Елизавета. — Я говорю только, что Зед не специально тебя толкнул, чтобы ты вывихнул ногу, Хесус. Он рвался к Нитро, а ты преградил ему путь.

— Просто он застал меня врасплох, вот и все, — внес поправку Хесус. — Иначе бы я не упал.

— Нитро тот еще забияка, — настаивала Елизавета.

Хесус фыркнул:

— Напомни, в каком классе мы учимся?

— Сказать по правде, Хесус, мне он совсем не нравится. Не могу понять, как вы стали друзьями. Вы двое такие разные…

— Никакой Нитро не забияка, — заметила Пита, выдувая углом рта струйку табачного дыма. — Вообще-то, он бывает очень милым, если узнаешь его поближе.

Елизавета промолчала. Понятно, что Пита старается заступаться за Нитро — ведь она крутит с ним шашни за спиною у Зеда. Месяца два тому назад все они были на вечеринке, которая проводилась на океанском берегу. Хесус и Елизавета заехали за Питой по дороге к пляжу, а Зед остался дома: ему хотелось досмотреть какой-то страшно важный бейсбольный матч — трансляцию из Штатов. Когда они прибыли, пляжный домик был полон народу. Немедленно войдя в «режим тусовки», Хесус с Питой пустились прочесывать помещение. Елизавета наполнила бокал вином, которое принесла с собой, оставила бутылку на кухне и вышла на террасу перекурить. Ей гораздо больше нравилось бывать в барах или клубах, чем на этих частных вечеринках. В Мехико жило немало выходцев из других стран, и со многими она была знакома: россияне, французы, канадцы, австралийцы, несколько новозеландцев, множество американцев и англичан. Все они были умны и дружелюбны, и она отлично проводила время в их компании. С другой стороны, в тот вечер Елизавета обнаружила себя в гуще людей, четко делившихся на две разные группы: молодые мексиканские бездельники, жившие за счет родителей герои светской хроники и пожилые бизнесмены, пившие виски и дымившие сигарами. Нахальные тусовщики поглядывали на Елизавету свысока, потому что она «работала за зарплату», а бизнесмены часто принимали за шлюху, и тогда ей приходилось решительно ставить их на место.

Ближе к полуночи Елизавета поинтересовалась у Хесуса, готов ли тот ехать, но он никуда не спешил: его окружали поклонницы, жадно ловившие каждое его словечко, и в руке почти у каждой — бокал с одним из сортов пива, сваренного в его пивоварне. Устав от общения с незнакомцами, Елизавета решила пройтись по пляжу. Ночь была суха и прохладна. Океан басовито гудел, волны мягко окатывали ее босые ноги. Она гуляла по берегу минут сорок и уже возвращалась к пляжному домику, когда наткнулась вдруг на Питу и Нитро. Поначалу она и вовсе их не узнала — две неясно различимые фигуры на песке под пальмой, но затем услышала, как Пита что-то тихо говорит своим грудным голосом, а Нитро ей отвечает по обыкновению резко и хрипло. Елизавета встала как вкопанная. Она уже собиралась заявить о себе — вежливо кашлянуть и спросить, что они тут делают, но затем поняла, что они не разговаривают; эти двое занимались любовью. Елизавета поспешила вернуться на вечеринку, объявила Хесусу, что ей нездоровится, и на такси уехала домой.

С тех пор Елизавета еще трижды видела Питу и Нитро вместе на подобных вечеринках, но там всякий раз присутствовал и Зед. У нее возникало сильное искушение поговорить с Питой начистоту или даже рассказать Зеду о виденной сцене. Но она молчала, надеясь, что та была случайностью, пьяным флиртом — и не более.

Какое-то время все так и выглядело, до вчерашнего вечера в гостях у Зеда. Тот зашел в дом налить себе выпить, и Пита попыталась убедить Хесуса позвать Нитро вместе побывать на Острове Кукол на следующий день. Хесус сопротивлялся, памятуя о неприязни между Нитро и Зедом. Пита тем не менее настаивала, доказывая, что Зед настолько пьян, что наутро, наверное, даже и не поднимется с кровати. В общем, Хесус позвонил Нитро, и тот подтвердил, что будет на месте в условленное время.