Прежде чем отъехать от обочины, я представляю, как Крис бежит ко мне по улице, Бак наступает ему на пятки, а я с секундомером в руках подбадриваю его, чтобы он побил свой последний личный рекорд в беге. При последнем взгляде на двор вспоминается, как мы строили снежные крепости, хранили замороженные боеприпасы в скрытых бункерах, готовясь к внезапному нападению других соседских хулиганов, которые в этот день прогуливали школу.

Место, которое поначалу показалось мне заброшенным, теперь выглядит как очень расслабленный дом. Измученный тем фарсом, который разыгрывался на протяжении большей части двух десятилетий, он больше не обязан поддерживать какие-либо впечатления, не обязан скрывать какие-либо грехи. Он такой, какой есть. Возможно, он выглядит не так красиво, зато теперь живет в мире, и я ловлю себя на том, что завидую. Я наблюдаю, как дом становится все меньше и меньше в зеркале заднего вида, пока наконец не исчезает.

Часть 1. Достоинство

…Я хочу подойти к ним и сказать: «Остановитесь, не делайте этого – она не та женщина, он не тот мужчина! Вы сделаете то, что и представить себе не можете, вы будете мучать детей, вы будете страдать так, как вы себе не могли представить, настолько, что захотите умереть». Я хочу подойти к ним там, в лучах позднего майского солнца, и сказать это… но я этого не делаю. Я хочу жить. Я беру их, как бумажных кукол мужского и женского пола, и ударяю ими друг о друга в районе бедер, как осколками кремня, как будто высекаю из них искры, и говорю: «Делайте то, что собираетесь, и я расскажу об этом». Шэрон Олдс, Я возвращаюсь в май 1937 года, Золотая клетка
Глава 1

Комната родителей была довольно большой для дома среднего класса эпохи шестидесятых в Аннандейле, штат Вирджиния. Он был просто, но элегантно оформлен в сине-белых тонах. Светлый ковролин выглядел плюшевым и теплым, но на ощупь был колючим из-за «скотчгарда», который защищал его от пятен. Квадратные края прочной мебели из тикового дерева были бесшовными и гладкими. Вскоре после моего седьмого дня рождения, всего за несколько дней до поступления во второй класс, я сидела на белой кровати, скрестив ноги вокруг плюшевой игрушки, выбранной в любимцы в тот день, и пыталась заплести волосы длиной до плеч, пока мама складывала белье. Как это часто бывало, я погрузилась в раздумья, любуясь картиной на мамином комоде. Это изображение показалось мне особенным не только потому, что в нашем доме было очень мало фотографий, но и потому, что оно выглядело как что-то из сказки. На портрете в розовых тонах сияла моя мать с прекрасной улыбкой на безупречном лице, с пышным начесом, в платье и жемчугах, напоминая сказку о Золушке. Рядом с ней стоял прекрасный принц. Его добрые глаза радушно встречали зрителя, укрывая за своими широкими плечами.

– Кто это, мам? – спросила я.

Она подняла глаза от стопки одежды, и я не могла понять, чем вызвано ее озадаченное выражение лица: тем, что я наплела из волос, или морем носков, которые она пыталась сопоставить. «Что?»

– Тот мужчина на фотографии, – я указала пальцем. – Кто это?

Она опустила руки по швам, наклонила голову и дала мне ответ, которого я не ожидала услышать: «О Карин, не говори глупостей. Это твой отец!»

Хотя та мама, которую я знала, редко улыбалась и носила другую прическу, на фотографии явно была она. А вот отца было совершенно невозможно узнать. Я смотрела на незнакомца, который явно любил мою мать. Я представила, как его руки мирно покоятся на ее талии. Его голова слегка наклонена к ней, как будто она вот-вот повернется и скажет что-то важное.

Более десяти лет спустя Крис расскажет мне, какая история на самом деле стоит за этой загадочной фотографией. Благодаря Крису, другим членам семьи и собственным воспоминаниям со временем я собрала воедино всю историю.

В начале 1960-х, еще до моего рождения, мама была красивой молодой студенткой-танцовщицей. Совсем недавно она окончила среднюю школу и покинула маленький городок Айрон Маунтин, штат Мичиган, ради жизни мечты в достатке и престиже, которая, как она верила, ждала ее в солнечном Лос-Анджелесе. Ее звали Вильгельмина Джонсон. Друзья звали ее Билли.

Моя мать была третьей из шести детей, родившихся в трудолюбивой, но малообеспеченной семье. Братья и сестры делили одну спальню в крошечном домике, который построил их отец в обширном сосновом лесу. Я помню, что дедушка Лорен был опытным туристом, со слишком худым на первый взгляд телом, кожей, которая казалась слишком толстой, и сигаретой, постоянно тлеющей в правой руке. У него были великолепные волосы – пышные темно-каштановые волны с серебряными прядями, ниспадающими прямо назад, исчезая за ушами. У него был нежный и добрый голос, когда он говорил со мной, с братом или с дикой природой вокруг своего дома, и становился резким, когда критиковал мою бабушку Вилли – за избыточный вес, за накопившийся беспорядок или за лень. Бабушка – вдумчивая женщина, у которой всегда были заняты руки: то она вязала крючком, то мастерила поделки для следующего церковного базара или подарки для своих многочисленных внуков, – рявкала в ответ ровно настолько, чтобы дать ему понять, что она его услышала и решила проигнорировать.

Помню, как часто мама рассказывала о своем трудном детстве. Что у них было очень мало денег, как ей приходилось выносить всю тяжесть бабушкиной агрессии, которая направляла ее против ненастоящего нападавшего. Но еще она рассказывала, как находила утешение на лесистых тропах, куда она водила туристов верхом на лошадях в рамках семейного бизнеса, и об утешении, которое ей приносили мирные снегопады долгой зимы.

В восемнадцать лет Билли была яркой и энергичной, но в то же время наивной. Она думала, что уроки танцев, которые она брала в Айрон Маунтин, помогут ей построить карьеру, но после нескольких безуспешных попыток развить свой талант в бурлящей столице развлечений Калифорнии однажды она вместе с соседками по комнате подала заявление на должность стюардессы. Хоть ее хрупкая фигура и соответствовала строгим требованиям авиационной индустрии той эпохи, ее рост не соответствовал ее авантюрному духу. Не боясь тяжелой работы и преисполненная решимости добиться независимости, она разработала запасной план, используя превосходные навыки набора текста, и получила работу секретаря в Hughes Aircraft. Там она познакомилась со своим новым боссом, Уолтом Маккэндлессом.

Уолт был уважаемым лидером в своем подразделении и быстро поднимался по служебной лестнице. В течение десятилетия после того, как советские ученые запустили спутник, космическая программа США получала хорошее финансирование, а операция Хьюза в Калифорнии приобретала огромные масштабы – она стала эпицентром усилий по доказательству американского господства в космосе. Уолт отлично справлялся со своим высоким положением. Он был хорошо образован, трудолюбивый работник и талантливый джазовый пианист с голосом, от которого дамы на светских мероприятиях в нерабочее время падали в обморок. К тому же он был женат. У него было трое детей, а еще один был на подходе. Билли привлек его успех. Уолт это заметил.

Я могу представить своего отца таким, каким, должно быть, видела его моя мать. Входя в комнату, он подчинял себе всех присутствующих, его притягательные карие глаза заставляли их отвести взгляд. Но когда он смеялся, у него слезились глаза, из-за чего он выглядел гораздо менее властным. Он делился знаниями о книгах, мировой истории, музыке, путешествиях и науке. Он знал, как приготовить идеальный омлет и как сделать так, чтобы его ровный певучий голос был слышен всей пастве. Его вспыльчивый характер приковывал внимание. За ним следили, как за извергающимся вулканом, поражаясь его интенсивности, торопясь убраться с его пути. Людям хотелось сделать все, что в их силах, чтобы угодить ему, они заставляли себя работать все усерднее и усерднее, чтобы он кивнул в знак того, что он впечатлен.

И я могу представить маму такой, какой, должно быть, видел ее мой отец. В нее было легко влюбиться. Она была талантливой домохозяйкой, которая могла воскресить выброшенный на улицу обеденный стол и подать вкусную и полезную запеканку, приготовленную из остатков еды за неделю. Когда она каталась на коньках, ее танцевальный опыт был виден в каждом элегантном движении запястья или плавном повороте на льду. Когда родители танцевали вместе, движения отца тоже становились грациозными, настолько хорошо она его вела. Она была утонченной, решительной и неизменно преданной – хотя и не тому человеку.

Хотелось бы думать, что им лучше знать. Хотелось бы думать, что они пытались остановить себя. Будучи на восемь лет старше и хорошо зная о своем влиянии, Уолт немедленно воспользовался этим преимуществом. Билли – достаточно взрослая, чтобы понимать, насколько это неправильно, но достаточно юная, чтобы позволить желанию взять верх над совестью, – охотно продолжила роман. Уолт убедил ее, что собирается уйти от жены Марсии, как только придет время. Проблема, сказал он Билли, заключалась в том, что Марсия отказалась дать ему развод. Он настолько далеко зашел, что некоторое время снимал отдельную квартиру, чтобы убедить Билли, что он пытается освободиться от брака. Но, по правде говоря, Уолт не собирался разводиться с Марсией – или позволить Марсии развестись с ним.

История Уолта и Марсии была долгой, к тому же эта женщина сильно отличалась от Билли. Марсия была тихой по натуре и склонной избегать конфликтов. Она была из маленькой семьи с волевыми, но в то же время преданными, любящими родителями. Она была на несколько месяцев старше Уолта и росла вместе с ним в маленьком городке Грили, штат Колорадо, примерно в восьмидесяти километрах от Денвера. Они начали встречаться, когда Марсии было всего семнадцать. Несмотря на то что Уолт проявлял признаки агрессии во время и до свадьбы, Марсия рассказала, что он ни разу не причинил ей вреда, пока они не поженились.

Марсия была воспитана на ценностях своего сообщества, основанного как своего рода утопия, место, где все, кто дышал местным воздухом, избегали алкоголя, вместе молились и создавали крепкие семьи. У нее были все основания полагать, что ее возлюбленный с детства хотел того же, что и она, поэтому, когда отец спросил ее в день свадьбы, действительно ли она хочет этого, она ответила «да».

Однако к тому времени, когда Уолт и Билли начали свои отношения, Марсия уже устала от его неосмотрительных поступков. Однажды, когда она забирала из химчистки вещи Уолта, которые сдавал он сам, то обнаружила в одном из карманов его пиджака удостоверение личности Билли. Когда она озвучила свои подозрения, по ее воспоминаниям, они были встречены мерзкой смесью оскорблений, угроз и насилия – все это Марсия и трое ее маленьких детей, Сэм, Стейси и Шона, могли легко предвидеть. Только что родилась еще одна дочь, Шелли. Семейная жизнь, которую представляла себе Марсия, превратилась в далекую мечту.

Роман продолжился и в следующем году, когда Уолт с присущим ему высокомерием стал выставлять напоказ свои отношения с Билли, не утруждая себя их отрицанием и даже подстраивая моменты, когда Марсия видела это воочию. Однажды, когда Марсия и Уолт ужинали вместе, Билли зашла в ресторан с несколькими своими друзьями. Она была на восемь лет моложе Марсии, которая узнала Билли по удостоверению личности в куртке Уолта. «Привет, Уолт», – застенчиво сказала Билли, улыбаясь прямо Марсии, когда та проходила мимо.

Вскоре после этого инцидента она впервые сказала Уолту, что собирается уйти от него, и пыталась добиться развода в течение следующих нескольких лет. Но Уолт обладал властным характером, когда дело касалось женщин, присутствующих в его жизни, и ему необходимо было вызвать у них чувство, будто они попали в ловушку и остаются под его контролем. Когда Марсия демонстрировала свою решимость довести дело до развода, он все чаще прибегал к физическому насилию. Марсия родила еще одного сына, Шеннона, всего за три месяца до того, как Билли родила моего брата Криса в феврале 1968 года.

В отчаянной попытке защитить свою репутацию Билли заказала портретную съемку для себя и Уолта и отправила фотографию в газету «Айрон Маунтин» в качестве послесвадебного объявления. Они казались идеальной парой, а Билли – воплощением успеха, ярким примером того, что возможно в жизни за пределами ограничений ее маленького родного городка в Мичигане. Она зашла настолько далеко, что отправила своей семье фотографии, на которых они с Уолтом вместе путешествовали, утверждая, что это был их медовый месяц. Конечно, брак мог существовать только в ее воображении, но она лгала себе достаточно долго, чтобы ложь окружающим не стала ее второй натурой. Она училась у мастера.

Уолт приобрел дом для второй семьи с Билли, маленькое бунгало в пляжном стиле на Уолнат-авеню, и распределял свое время между двумя жилищами. Марсия тихо пыталась найти средства для завершения развода, а Уолт тем временем продолжал свое деспотичное правление над ее жизнью и ее детьми. Шона вспоминает, как он испугал ее во время одного такого инцидента, когда Шеннону был всего год. Тирада, которую отец обрушил на ее маму, привела к тому, что Марсия снова осталась одна, ухаживала за встревоженными детьми и получила новую травму. Будущий визит к врачу подтвердит, что Уолт сломал Марсии позвонок.



Я родилась через три года после Криса, в июле 1971 года. Напряжение в жизни Билли начало спадать, и постепенно обещания Уолта стали казаться не такими эфемерными. Он проводил больше времени с нами и уделял больше внимания Билли. Кроме того, она была более занята, чем раньше, потому что теперь ухаживала за двумя маленькими детьми, Уолтом и начала заниматься продажей косметики Jafra.

Отец продолжал все рассказывать Марсии о моей маме. Марсия говорит, что, когда он оставлял ее на две недели из каждого месяца, ей давали понять, что он у своей второй семьи. Он гордился тем, что произвел на свет столько отпрысков, и не видел причин скрывать от нее других своих детей. На самом деле он представлял, как мы все в итоге поселимся вместе под одной крышей, и, чтобы убедить Марсию, отметил, что моя мама готовит фантастическое мясное рагу – наименее удачное кулинарное достижение Марсии, – но сказал, что соус для спагетти у Марсии получается намного лучше. Марсия вспоминает, что в ответ она съязвила: «Я не знала, что ты мормонский фундаменталист, Уолт».

Две семьи не стали бы жить в одном доме, но отец держал специальную телефонную линию в кабинете дома с Марсией, к которой никому не разрешалось прикасаться. Все дети постарше знали, что эта телефонная линия предназначена для Билли.

Марсия захотела уйти и снова взялась за преподавание, чтобы накопить денег. Отец появился в день выплаты жалованья и попросил ее чек. «Он уже в банке», – объяснила Марсия, продолжая готовить ужин для своих детей.

– На нашем счете? – спросил мой отец.

– Нет, на моем, – сказала Марсия в присущей ей сдержанной манере. Папа наказал ее, но в итоге выиграла она – деньги остались на ее счете, на ее имя.

Моя мать знала о Марсии гораздо меньше, и для меня остается непонятным, во что она действительно верила, а во что она просто решила поверить. Еще я не знаю, начал ли мой отец вести себя агрессивно и угрожающе по отношению к моей матери до или после рождения Криса. Он утверждал, что работал в другом городе и отсутствовал дома по две недели ежемесячно, когда жил с Марсией. Но секретарше отца, Кэти, надоела ее роль в этом фарсе. Когда однажды моя мама позвонила в офис по поводу ее заказа в Jafra и упомянула командировку Уолта, Кэти сказала ей, что Уолт не уезжал из города. На мамины слова о том, что она, должно быть, ошибается, Кэти ответила, что смотрит прямо на него. Последний обман мой отец оправдал очередной ложью – он придумал нелепую историю, чтобы воззвать к состраданию моей матери, сказав, что не может бросить Марсию, потому что у нее рак в последней стадии.

Между отцом и обеими женщинами неоднократно происходили подобные встречи. Некоторые из них приводили к яростным конфликтам, от других просто отмахивались из страха, разочарования или удобства. Но для любого, кто хотел увидеть правду, было очевидно: Уолт не бросал Марсию.

Со временем обе женщины в жизни моего отца вынужденно смирились с ситуацией двоеженства. Папа даже оставил Криса с Марсией, пока мама рожала меня. Несмотря на то что обе женщины редко оказывались в одном месте в одно и то же время, все их дети стали проводить вместе время в различных комбинациях. Марсия иногда присматривала за Крисом, а дети Марсии навещали нас на Уолнат-авеню.

Затем, в одно прекрасное летнее утро 1972 года, стук в дверь начал вплетать еще одну нить в это разрастающееся полотно. Мама вспоминала, как столкнулась лицом к лицу с судебным приставом. Возможно, мой отец никогда бы не бросил Марсию, но Марсия снова решила уйти от него – и на этот раз она была полна решимости довести дело до конца. Она подала на развод и указала адрес на Уолнат-авеню в качестве места, где Уолт должен был получить повестку. Просматривая исковое заявление, мама дошла до раздела, где были перечислены иждивенцы: Сэм, Стейси, Шона, Шелли, Шеннон… и Куинн Маккэндлесс. Имя Куинн стало неожиданностью. Билли, конечно, знала остальных детей и неоднократно приглашала старших к себе домой. Но, конечно же, у Марсии не мог родиться другой ребенок, о котором Билли бы не знала. Она бы знала. Уолт сказал бы ей. Мама немедленно посадила трехлетнего Криса и меня в машину и поехала к дому Марсии. Там она увидела, как Марсия во дворе наблюдает за игрой пятерых своих детей и держит на бедре шестого малыша. Согласно исковому заявлению, Куинн родился незадолго до Рождества 1969 года.

Доказательств постоянных измен отца было слишком много, чтобы их игнорировать, и мама пришла в ярость. Она даже собрала нас с Крисом и отправила к своим родителям в Мичиган. Но следуя схеме, которая впоследствии стала слишком знакомой, она вскоре простила папу и забрала нас. Отец настаивал, что Куинн – не его ребенок.

Маме было проще поверить ему.

Незадолго до того, как Марсия подала на развод, Уолт избил ее настолько сильно, что тринадцатилетний Сэм вызвал полицию. Когда они приехали, то просто попросили папу уйти и не возвращаться. Но Марсию больше не беспокоило отсутствие защиты со стороны полиции или следующий угрожающий поступок Уолта. Это не имело значения, потому что она уходила. Она продала дом, собрала всех шестерых детей и вернулась домой в Колорадо. Потом папа получил работу, из-за которой перевез маму, Криса и меня в Вирджинию. Две семьи теперь разделяло расстояние, но мы были тесно переплетены и всегда будем.



Тогда и в последующие годы я знала своих сводных братьев и сестер только как веселых, крутых товарищей по играм, которые забирали меня, играли со мной и Крисом, а затем уезжали до следующего раза. Маленькой девочкой, сидя на маминой кровати и играя руками со своими выгоревшими на солнце кудрями, я ничего не знала об этой загадочной истории.

Я принимала то, что иногда у нас была большая семья, а иногда нет. Во втором случае мы с Крисом становились партнерами в борьбе со злыми силами мира. Когда наша семья увеличивалась, мы напоминали семейку Брэди[4], но криков было гораздо больше. Мы отправлялись на групповые прогулки с папой и мамой, к нам приезжали родственники и друзья. Однажды мама сшила всем девочкам одинаковые зеленые платья для вечеринки, в тон своему. Мы все присутствовали на этой вечеринке, и у всех нас были одинаковые причудливые прически. Шона вспоминает, что чувствовала себя особенной, как будто ее наконец включили в особенный список благодаря этим продуманным подаркам от Билли, а еще красивой. Для завсегдатаев вечеринок мы были любимой и тесно сплоченной семьей. Но особенно Шона запомнила то, как ее мачеха попросила вернуть платья после вечеринки.

Когда друзья спрашивали, в каком классе учился Шеннон, мама говорила, что его оставили на второй год, чтобы объяснить, почему они с Крисом учились в одном классе. Иногда наши родители заявляли, что один из нас или даже несколько – не биологические члены семьи. Обычно так объяснялось происхождение Куинна. Родившись между Крисом и мной, он выступал в роли изобличающего доказательства. Уровень боли и замешательства у меня и моих братьев и сестер зависел от возраста и способности понимать.

Где-то на этом пути мама стала сообщницей отца. «Твой отец так добр, что заботится о Куинне, – говорила она мне. – Хотя вообще-то он не обязан». Она уточняла, что любой заметит, насколько Куинн похож на «хорошего друга» Марсии. По правде говоря, было очевидно, что у Куинна папин подбородок, смех и дар приковывать внимание всех присутствующих.

Летом, когда мне исполнилось семь, папа арендовал дом у своего друга и коллеги Теда Паундера в Альтадене[5]. Он работал руководителем проекта по программе запуска Seasat 1 – первого спутника, предназначенного для дистанционного зондирования океанов Земли с помощью радара с синтетической апертурой, – и тогда все дети могли проводить время вместе.

Мне было безумно радостно, когда все мои братья и сестры оказывались одновременно в одном месте. В плохие для родителей дни девятнадцатилетний Сэм, самый старший из всех, расчетливый и ответственный, исполнял роль отца и водил нас всех в бассейн. Восемнадцатилетняя Стейси, креативная и заботливая, заменяла мать. Пятнадцатилетняя Шона была милой, услужливой, типичной девчонкой – ей всегда больше нравилось красить ногти, чем копаться в грязи вместе с остальными. Четырнадцатилетняя Шелли, дерзкая и великолепная, была папиной дочкой во многих отношениях и в то же время всегда могла направить свою энергию на любовь и защиту тех, кто был для нее важнее всего. Десятилетний Шеннон был сильным и веселым, но вскоре стал замкнутым и злым, а вдобавок очень чувствительным. Крис, которому тоже было десять, всегда возглавлял банду в одном авантюрном начинании за другим. Восьмилетний Куинн был покладистым и нежным, мальчишкой до мозга костей, невероятно милым.

В семь лет, когда я уже несколько раз слышала, что Куинн на самом деле не мой брат, я втрескалась в него по уши – и это без труда заметили старшие дети. Однажды вечером мы устроили дома танцы, и Шелли без устали дразнила меня каждый раз, когда я краснела от того, что Куинн брал меня за руки и начинал кружить.

Тем летом мы почти каждый день плавали в большом бассейне на заднем дворе. Мы ходили под парусом на остров Каталина на судне мистера Паундера. Мы ездили в Диснейленд, где наслаждались свободой, отвлекаясь от мыслей о родителях, а в дни, когда у нас ничего не было запланировано, мы пускались в долгие походы по окрестностям. Сэм и Стейси работали, поэтому смогли провести в летнем доме всего пару недель. Визит Шоны также был сокращен, потому что она заболела мононуклеозом, и ее отправили обратно к Марсии. Так что остаток лета мы равнялись на Шелли. Под ее длинными рыжими волосами и безупречными веснушчатыми щеками скрывался суровый внутренний мир. Унаследовав папины зеленые глаза и его решительный нрав, она была не из тех, кто готов мириться с плохим поведением нашего отца и своей мачехи, не высказываясь в пределах слышимости их обоих. «Пойдем-ка мы все выйдем на улицу… опять», – многозначительно говорила она, когда обстановка накалялась. Когда мы ходили ужинать и папа говорил всем, что они будут заказывать, Шелли громко говорила: «Нет, я не хочу греческий салат. Я буду “Цезарь”». Папа с ней не спорил.

Из всех его детей Шелли, казалось, больше всех обожала нашего отца – хотя это обожание могло быстро превратиться в ярость. Снаружи, возле цветника Паундеров, я подслушала ее рассказ Крису о том, как она часами сидела у открытого окна у них дома в Колорадо и смотрела на клумбу с бархатцами, ожидая, когда приедет папа, ведь он обещал приехать в тот день. Но папа не приезжал, и она начинала ненавидеть сам вид бархатцев. Она демонстрировала свою неприязнь к цветам, отрывая бутоны и бросая их в патио. Оранжевые и красные лепестки огненным пятном покрывали бетон.

Кастинг был завершен. Каждый знал свое место, каждому были даны свои реплики. Восемь детей стали статистами в шоу с ограниченным доступом к сценарию. Нам всем пришлось разгадать эту тайну в свое время. Был заложен фундамент для длительного спектакля, который резко противоречил правде.

Глава 2

Объединенная методистская церковь Святого Матфея находилась всего в трех милях от Уиллет-драйв. Быстрая поездка торопливым воскресным утром, но долгая прогулка для детей девяти и двенадцати лет.

– Гляди сюда, Карин! – восклицал Крис, протягивая руки. – Если бы мы поехали на машине, то слишком быстро проехали бы мимо всех этих разноцветных листьев и почувствовали бы только запах папиных сигарет!

Я прекрасно понимала, что из-за смены времен года у Криса начиналась невыносимая аллергия, и была благодарна ему за то, что он указал на позитивные стороны ситуации. Хоть и было всего девять утра, день уже выдался долгим.

Крис первым услышал крики тем утром и пришел меня разбудить.

– Карин, просыпайся, быстрее! – шептал он, стаскивая с меня одеяло.

– Что? Который сейчас час? – спросила я, все еще в полусне.

– Скорее. Пойдем в мою комнату.

Он потащил меня за руку, и я, спотыкаясь, выбралась из кровати. Несколько мягких игрушек упали на пол вместе с одеялом. Когда мы пробирались от двери моей спальни к его, крики снизу накалили воздух в коридоре так, что обожгли мои все еще сонные чувства.

– Мы должны отправиться в церковь через час. Не думаю, что они пойдут, – сказал Крис. – Оставайся здесь, – он кивнул в сторону своей кровати. – Я принесу нам что-нибудь на завтрак.

– Нет, не спускайся туда, – я попыталась его отговорить. – Я не настолько голодная.

– Все в порядке, – заверил он меня. – Они над чем-то работают. Они в подвале. Я сейчас вернусь.

Вскоре он пришел с двумя бутербродами с арахисовым маслом и вареньем и парой банок кока-колы. Мы сидели на кровати, завтракали и пытались определить тему сегодняшней битвы. Что-то о неуважении папы к маминому труду над каким-то предложением, которое нужно было сделать на следующий день. Они работали в сжатые сроки, и это означало, что сегодняшние разборки придется ограничить, по крайней мере, пока они не закончат.

– Пошел ты! – крикнула мама, захлопывая дверь кабинета и топая в прачечную. Когда мы услышали, как барабан стиральной машины снова начал набирать обороты, она вернулась в подвал, и все продолжилось.

Это воскресное утро было немного необычным в том смысле, что конфликты обычно подавляли до тех пор, пока враждебность не выплеснется на стол за завтраком. Тогда объявлялось временное перемирие, чтобы мы переоделись из пижам в одежду для похода в церковь и вышли на задний двор, чтобы сфотографироваться в своих строгих костюмах. «Улыбнитесь! Сейчас же!»

Мы с Крисом всегда покорно надевали маски идеальных маленьких детей в идеальной семье.


На этих фотографиях Крис выглядел как крошечный джентльмен. На нем был выглаженный и накрахмаленный костюм, а волосы были аккуратно причесаны. Только его вызывающий взгляд угрожал раскрыть правду. Я, с другой стороны, в платьях с оборками и бантиками, улыбалась по требованию отца.

– Иди одевайся, встретимся у входной двери, – сказал Крис. Я знала без лишних вопросов, что мы с братом все равно должны пойти в церковь.

Когда я спустилась, то увидела, что он ждет меня и держит в руках мою куртку.

– Держи, она холодная, – сказал он, бросая ее мне.

Мы хорошо знали маршрут. Когда мы проезжали мимо мирных домов наших соседей на Уиллет-драйв, мы видели только людей, которые выгуливали собак или сгребали листья. Но, приблизившись к церкви, мы увидели другие семьи, и они тоже направлялись в церковь Святого Матфея.

Мы сидели на уроках воскресной школы, которые раньше вели наши родители, и слушали, как новый учитель говорит о Боге. Затем мы направились в церковь, поприветствовав по пути преподобного Смита. Пожав нам руки, он выжидающе огляделся в поисках наших родителей. Но не успел он расспросить нас о том, где они, следующий в очереди пожал ему руку, и мы с Крисом поспешили занять свои места.

Мы чувствовали себя в безопасности, стоя среди прихожан. Ситуация была знакомой и правильной. Мы спели The Old Rugged Cross и Rock of Ages, и тепло текстов окутало нас, когда мы смотрели, как другие послушники зажигают свечи на алтаре. В комнате пахло сосновой смолой и цветами, но больше всего – духами всех женщин, которые нанесли их на себя слишком много. Мы тихо сидели и слушали проповедь преподобного Смита о воле Божьей, истине и мирной красоте, воплощенных в жизни.

Мне казалось, что преподобного Смита всегда окружает святое сияние. Я много думала о его описании Бога и о том, какое отношение этот Бог имеет ко мне. Эта концепция всегда казалась мне странной. Был ли Бог таким, как описывал его преподобный? Я представляла себе неземное существо с длинной бородой, от которого исходит белый свет и тепло. Или Бог подобен Волшебнику из страны Оз, всемогущему и доброму, пока не начнешь ему перечить? Или Бога нужно бояться? Похож ли он на моего отца? «Я – Бог! – кричал он. – Мои слова и поступки не могут быть неправильными!»

Я посмотрела на Криса, который выглядел серьезным, как и всегда в церкви. Я знала, что он, как и я, был очарован идеей чистой и безусловной любви Отца, существующей где-то за пределами нашей реальности. Мы обсуждали то, во что верили, а иногда духовность затрагивала более личные вопросы. В один из вечеров мама сообщила нам, что дядя Фил умер. Дядя Фил технически не был нашим дядей, он был мужем Эви, женщины, которая заменяла нам бабушку. Дядя Фил был добрым и милым и всегда показывал нам забавные фокусы. Тогда я впервые столкнулась со смертью. В ту ночь, когда мы узнали о дяде Филе, Крис увидел, что мне грустно, и позволил мне лечь рядом с ним, свернувшись калачиком. Мы лежали в его кровати и сравнивали, как мы видим рай и ангелов, гадая, что дядя Фил может делать там, наверху, с Богом, и нравится ли Богу, когда у него из-за ушей вытаскивают четвертаки или карты, которые каким-то образом появляются и исчезают. В руках у меня был сувенир от Фила, который я крутила в руке.

– Что ты с ним делаешь? – спросил Крис.

– Мне его дал дядя Фил, – ответила я.

– Главное – это не вещи, которые он нам дал, Карин, – мягко сказал он. – Главное – это воспоминания. К ним нельзя прикоснуться. Все, что ты можешь потрогать руками, – это просто фигня.

Сидя с Крисом на деревянной скамье в церкви, я задумалась, прав ли он. Мы приняли причастие, когда его передали по кругу, и когда сухой кусочек хлеба и сладкий виноградный сок коснулись моего языка, я подумала: «Это же тоже вещи, но они имеют большое значение».

После службы мы спустились в общественный зал. Проходя мимо портретов членов клуба, выстроившихся вдоль коридора, я увидела свою семью такой, какой другие члены клуба, должно быть, видели нас на наших праздничных снимках из Olan Mills: милые и улыбчивые дети, счастливые родители, идеальная семья для рождественской открытки.

Я подумала, что мы выглядим как семья Дениз Баркер. Дениз была моей лучшей подругой и жила прямо через улицу от нас. Именно во время игр после школы и ночевок у нее дома я поняла, что происходящее у нас дома, возможно, было не так уж нормально и, вероятно, не в порядке вещей. В ее доме всегда было безукоризненно чисто, как и у нас, но тихо. Я, правда, не понимала, насколько буйный у меня характер, пока очень милой и сдержанной матери Дениз не пришлось несколько раз предупредить меня, что, если я не сбавлю громкость, у нее не будет иного выбора, кроме как отправить меня обратно домой. Мы с Дениз уходили к ней в комнату, изо всех сил стараясь удержаться от хихиканья. У нее было два старших брата, которые много играли в футбол, а Дениз брала уроки фортепиано. Они всей семьей ходили в церковь каждое воскресенье и молились перед каждым приемом пищи, даже если это был понедельник в «Макдоналдсе». Отец Дениз был инженером с высшим образованием, он работал в той же сфере, что и мой отец, и их профессиональные пути время от времени пересекались. Мне было интересно, что отец Дениз думает о моем: что он такой же выдающийся муж и отец, как и ученый? Всякий раз, когда я видела, как мистер Баркер воспитывает детей, меня поражало, насколько разумно и сдержанно он себя при этом ведет. Выражение его лица менялось с обычного дружелюбного на нечто суровое, но не угрожающее. Он действительно разговаривал со своими детьми и слушал, когда они отвечали. И они не боялись ответить. Мне это было совершенно чуждо. Я умерила свою общительность и проводила как можно больше времени дома у Дениз. Я уверена, что брак ее родителей не был идеальным. Но я никогда не слышала, чтобы они говорили что-то плохое друг другу или кому-либо из детей – о другом родителе.

Самым примечательным для меня было то, как ее родители смотрели друг на друга. Я поняла, как должны выглядеть искреннее восхищение, уважение и доброта.


Они не скрывали гордости за то, что закладывают в своей семье и чего добиваются в своих детях.

Мы с Крисом наконец-то пришли в общественный зал, где пахло пончиками Krispy Kreme, – это была моя любимая часть походов в церковь. Крис протянул мне две десятицентовых монеты, как обычно делала мама. Я положила их в зеленую пластиковую корзину и достала из коробок со сладкой вкуснятиной один с корицей и один в сахарной пудре. Когда я поочередно откусывала от обоих пончиков, чтобы добиться идеального сочетания, я услышала, как другие родители спрашивают Криса, где наши.

– Ой, мы сегодня с друзьями, – ответил он одному из них. – Их нет в городе, мы пришли с соседями, – сказал он другому.

Те с улыбкой сказали: «Что ж, передавайте родителям привет».

Мы надели куртки и выдвинулись домой.

– Хочешь пойти через лес? – спросил Крис. Именно этого я и хотела. Сделав крюк по дороге домой, мы задерживались хотя бы на время. К тому же Крис всегда подбадривал нас, когда мы были в лесу. Больше всего он любил, когда наша семья отправлялась в поход по Шенандоа, и он часто придумывал для пейзажей такие подписи, будто готовил фоторепортажи для журнала National Geographic. Крису нравилось рассматривать разные виды растений, животных и насекомых, которых он раньше не видел на тропе, и показывать те, которые узнавал. Ему нравилось прогуливаться вдоль небольших ручьев, слушать, как журчит вода, и искать водовороты, где можно понаблюдать за пескарями, снующими среди камней.

Во время одного похода в Шенандоа, когда мы отдыхали у водопада, ели батончики из гранолы в шоколаде и смотрели, как вода бьется о камни внизу, он сказал: «Видишь, Карин? Это чистота природы. Она может быть суровой в своей честности, зато она никогда не врет».

Казалось, что комфортнее всего Крису на открытом воздухе, и чем дальше от типичного окружения и темпа нашей повседневной жизни, тем лучше. Наши родители никогда не ссорились по пустякам, когда мы всей семьей отправлялись в поход или на кемпинг, однако было непривычно обходиться целую неделю без их ссор, которые ввергали их в негативное состояние опустошения и отчаяния. Создавалось впечатление, будто в отсутствие другого выбора, кроме как сосредоточиться на природе, все становятся сосредоточенными и умиротворенными. Внимание наших родителей было направлено на поиск следов пожара на деревьях, на то, чтобы не сбиться с тропы, на раздачу спреев от насекомых, батончиков, бутербродов и леденцов через определенные промежутки времени, а также на поиск лучшего места для того, чтобы разбить палатку до наступления темноты. Они научили нас, как правильно зашнуровывать походные ботинки и правильно подбирать носки, чтобы не повредить ноги. Они показали, какие листья безопасно использовать вместо туалетной бумаги, а какие наверняка в будущем доставят много неприятностей. Мы узнали, как очищать воду для употребления, если найти безопасный источник не удается, и как сберечь ту чистую воду, которая у нас остается.

По ночам мы собирали камни, чтобы сложить из них кольцо вокруг костра, сухие дрова и длинные веточки, чтобы запекать зефир и делать «сморы»[6], которые мама всегда носила в рюкзаке. Папа пел глупые, бессмысленные песни, от которых мы смеялись, и рассказывал о звездах. «Ну, давай, папа, – умоляла я. – Ты столько всего знаешь о космосе, расскажи, существуют ли инопланетяне? Ну пожалуйста!» Папа загадочно улыбался и уклончиво отвечал: «Космос огромен, Карин. Мы смогли исследовать лишь крошечную его часть. Может быть, они действительно существуют, а может быть, и нет. Может быть, они живут среди нас, а мы даже не знаем об этом!»

Позже мы с Крисом сворачивались калачиком в палатке, забравшись в охотничьи спальные мешки зеленого и темно-синего цвета с мягкой подкладкой. На ней был узор из уточек. В особенно холодные ночи мы застегивали их вместе, и Крис шептал: «Карин! Ш-ш-ш. Послушай… Я почти уверен, что снаружи палатки ходит инопланетянин». В зависимости от настроения и уровня шума в лесу я либо впадала в панику, либо смеялась.

Хотя дорога от церкви до лесной рощи была совсем не похожа на Шенандоа, Крис извлек из нее максимум пользы. Он рассказал мне о разных деревьях, и мы собирали листья, упавшие с каждого из них. Мы искали пустые панцири цикад, которые пели нам все лето. Жуки всегда забирались на деревья, прежде чем сбросить кожу для новой жизни. Нам нравилось рассматривать их старые доспехи, сваленные в кучу на земле.



Несколько недель спустя папа уехал по делам. Его не было пару дней, и в доме поменялась атмосфера, напряжение спало настолько, что оно стало едва ощутимо. Мы с мамой испекли шоколадное печенье, и я тайком откусила кусочек теста, хотя она предупредила меня, что это вредно.

– После того как печенье будет готово, – объявила мама, – мы отправимся на небольшую охоту за домом.

– В каком смысле? – спросила я.

– Мы найдем место, где можно поселиться втроем.

– Без папы? – спросил Крис.

– Да, без папы. Только мы втроем. Я хочу вытащить нас отсюда. Мы не должны больше так жить.

Мы с Крисом вытаращили глаза и обменялись взглядами. «Наконец-то!» – подумали мы, но ни один из нас не осмелился произнести это вслух.

– Я была у адвоката, – продолжила мама. – Я хочу уйти от вашего отца.

С теплым печеньем в руках мы забрались в «Субурбан» и поехали по городу, с нетерпением ожидая увидеть таблички с надписью «Сдается в аренду» перед домами поменьше на улицах, расположенных достаточно далеко. Крис сел впереди. Он записывал номера телефонов и рассказывал о друзьях, живущих неподалеку от того или иного места.

– Смотри, мам, здесь есть качели! – я указала пальцем.

– А здесь есть баскетбольное кольцо! – сказал Крис, когда мы проезжали мимо другого.

– Посмотри на эту клумбу, – сказала мама, качая головой. – Что за несуразица! Можно оживить ее и посадить несколько петуний.

Перед следующим домом она сказала: – Знаю, что выглядит он не очень, но представьте, что с ним можно сделать! Нужно только нанести свежий слой краски на оконные рамы, двери, возможно, на ставни. Дом заиграет новыми цветами, и мы заполучим его по выгодной цене.

Она выглядела сильнее с каждым километром. Глаза и плечи приподнимались, а в голосе слышалось возбуждение, когда она рассказывала о встрече с адвокатом Дорин Джонс.

Когда мы вернулись домой, Крис сложил своих армейцев так, чтобы их было легко собрать, а я разложила мягкие игрушки. Блокнот с номерами телефонов арендодателей лежал рядом с телефоном, с мамиными пометками о том, кому она оставила сообщение. Когда папа вернулся, мама сказала ему, что разводится с ним и что мы втроем переезжаем. Завязалась грандиозная ссора, и папа избил маму скорее словами, чем руками: «Ты такая тупая, Билли! У тебя даже нет высшего образования. Я уж позабочусь о том, чтобы ты не нашла хорошую работу, а сама ты ни за что не вытянешь детей одна!» Он счищал с нее все сильные стороны, пока не обнажилась ее неуверенность в себе. Затем он преподнес соль в банке из-под сахара. Он подарил маме дорогой сувенир из поездки, и она все забыла.

В следующий раз, когда папа уехал, мы снова отправились на поиски дома. И еще раз после этого. Дорин говорит это, Дорин говорит то – мама то и дело щебетала о последней встрече с адвокатом. С каждой поездкой Крис проявлял все меньше интереса к записи телефонных номеров арендаторов, пока совсем не перестал брать с собой блокнот.

К тому моменту я уже теряла терпение из-за маминой нерешительности. Я упаковывала в маленький красный виниловый чемоданчик предметы первой необходимости: любимую пижаму и мягкие игрушки, пару упаковок печенья Pop-Tarts и объявляла, что ухожу. Я доходила до конца улицы, а потом понимала, что за мной никто не идет. Тогда я возвращалась домой, но не заходила внутрь, а забиралась в «Субурбан» и лежала, пока кто-нибудь за мной не выйдет. «Если бы я умела водить, – возразила я, – то уже уехала отсюда».

Иногда мама дольше сохраняла свой настрой развестись с папой, и нас с Крисом вызывали на беседу с обоими родителями, чтобы обсудить важные вопросы. «Оба скажите, с кем вы хотите жить. Нам нужно знать это прямо сейчас», – говорили они. Ответить правильно было невозможно. Выбранный родитель самодовольно смотрел на другого, торжествуя, а тот кричал на Криса и меня за то, что так жестоки и неблагодарны, ведь они стольким пожертвовали ради нас. Этот призыв явиться и принять решение звучал часто и всегда заканчивался одним и тем же.

Но когда мы повзрослели, а бомба развода была запущена в воздух, мы поймали ее и сохранили в живых, перебрасывая ее из угла в угол. Мы обсуждали вслух с родителями, какая это замечательная идея, по нашему мнению, подталкивая их наконец довести дело до конца и облегчить всем жизнь этим взрывом. Все это время продолжались поиски дома. Со временем мы с Крисом стали относиться к поездкам по городу именно как к поездкам по городу. А когда мы стали достаточно взрослыми, чтобы одним оставаться дома, мы вообще отказывались от этих поездок.

– Ладно, дети, я скоро вернусь. Я видела несколько отличных вариантов в Мантуе. Вот увидите! – мама была в восторге, хотя мы ее уже не слушали.



Моя старшая сестра Стейси всегда говорила, что ее жизнь началась в тот день, когда Марсия забрала ее с братьями и сестрами у Уолта. У них было не так много денег, а Уолт не всегда выплачивал алименты. С той дистанцией, которую Марсия установила между ними и Уолтом, он потерял над ними контроль, а деньги остались единственным оставшимся оружием против бывшей жены. Марсия трижды связывалась с властями, чтобы снова получать от Уолта деньги.

Помимо дохода от работы Марсии, они жили на пожертвования от друзей по церкви и родственников, которые помогали им сводить концы с концами. «Делай, что можешь, с тем, что имеешь, там, где ты есть», – писал Теодор Рузвельт, и эта цитата вдохновляла Марсию в самые трудные годы. Родители Уолта присылали подарки на день рождения и Рождество, а также одежду для школы перед началом учебного года. Дома у семьи Уолта было невесело, но благодаря музыкальным и академическим талантам самого Уолта считали безупречным, особенно его мать Маргарет, которая, говорят, души в нем не чаяла. Но как бы она ни была верна Уолту, даже она видела, что ее сын поступал неправильно с первой женой.

Родители Марсии оказывали огромную поддержку, помогая дочери и внукам как материально, так и в других вопросах. Они присматривали за детьми, когда те не ходили в школу, пока Марсия работала, и помогали ухаживать за ними, когда они болели. Жизнь была не особенно легкой, зато полной мира и любви.

Временами было немного неловко, когда дети Марсии приезжали к нам в Вирджинию, потому что у нас с Крисом было гораздо больше вещей, чем у них. У нас были новые лыжи, новые велосипеды, модная одежда и обувь, электронные товары новых моделей, а у детей Марсии не было даже старых. Нас папа всегда обеспечивал. И все же они никогда не жаловались, когда приходило время возвращаться домой.

Наши братья и сестры обычно приезжали разными группами на несколько недель, а позже Шелли переехала к нам в последние два года учебы в средней школе. Мне было десять, а Крису – тринадцать.

Вскоре после приезда Шелли поняла, что недооценила, насколько плохи дела. Бо́льшую часть своей жизни она становилась свидетельницей того, как отец избивал маму, но теперь она стала свидетельницей того, как папа и Билли жестоко нападали друг на друга – иногда физически, всегда словами. Мама часто игнорировала Шелли, а папа столько путешествовал, что почти не бывал рядом. Когда мама все-таки признавала существование Шелли, обычно рявкала на нее с приказом или чтобы отчитать за проступок. Но Шелли твердо решила остаться в Вирджинии. Закаленная прошлым опытом, она оказалась даже более жесткой, чем Крис. Мы узнали от нее, каково это – постоять за себя.

В следующую командировку в Европу папа взял с собой всех, нас троих и маму. Когда Крис, пока мы были в Амстердаме, прошмыгнул в магазины, где продаются журналы для взрослых, Шелли сказала маме, что он смотрит кроссовки в квартале от нас. Хоть Шелли и прикрывала Криса, в той поездке они ссорились как сумасшедшие. Однажды дошло до того, что Крис закричал, будто Шелли собралась убить его из-за того, что он слишком сильно ее дразнил. Однажды днем, когда мы все сидели в машине, папа вскипел до предела. «Я сейчас остановлю машину и отшлепаю вас обоих!» – сказал он. Шелли рассмеялась. Ей было семнадцать, она была слишком взрослая для наказания ремнем, к тому же она знала подход к нашему отцу: он никогда прежде не поднимал на нее руку.

Возможно, из-за внешнего сходства папа питал слабость к Шелли. Когда он проводил время с детьми от Марсии в Калифорнии, то заставлял их всех выстраиваться в очередь перед дверью своего кабинета, а перед тем, как зайти в него, он шлепал одного ребенка за другим за какое-нибудь незначительное нарушение в тот день, крепко сжимая в руке деревянную лопатку с символикой своего университетского братства. Однако когда приходила очередь Шелли, он говорил, что не будет ее бить. Он просил ее все равно кричать погромче, чтобы другие не узнали. Ей казалось, что такое особое отношение было вызвано тем, что она видела его суть, и он знал это.

Однажды ночью, когда Шелли жила с нами, я занималась своими обязанностями в подвале – приводила в порядок офисные папки, проверяла стеклянные шкафы и столешницы, смотрела, лежат ли на папином столе ручки по одной штуке каждого цвета: синего, черного, красного и зеленого, как солдатики, ожидающие его на столе рядом с блокнотами в линейку, с желтыми и с белыми листами, лежащими под зеленым блокнотом для стенографии. Наверху мама готовила ужин. Я чувствовала запах говяжьего фарша и тмина, шипящих на сковороде, – вечером будут тако. Папа работал над собственным творением на пианино, сочиняя свою версию песни Билла Эванса. Эванс был одним из многих великих джазовых музыкантов, которых папа научил нас с Крисом ценить. Майлз, Элла и Дюк тоже были в числе любимцев. Мягкий стук педалей пианино начал сливаться в повторяющийся паттерн на деревянном полу над моей головой, когда он снова и снова деликатно превращал диминуэндо в определенную последовательность аккордов.

– Господи Иисусе, Уолт! – доносился мамин умоляющий голос из кухни. – Обязательно играть одну и ту же строку снова и снова?

– Да, Билли! – кричал он ей в ответ. – И если бы ты хоть что-нибудь понимала в музыке, то догадалась бы, почему я это делаю!

Я уже закончила все свои не слишком сложные домашние задания за шестой класс и знала, что Крис делает свои у себя. Я взбежала по ступенькам из подвала и увидела, что Шелли лежит на куче подушек на диване в гостиной и готовится к тесту по всемирной истории. Ее длинные рыжие кудри мягко спадали вокруг наушников, закрывавших уши. Она положила босые ноги с отполированными ногтями на кофейный столик, учебник лежал на коленях. Музыка в плеере была включена настолько громко, что я могла расслышать каждое слово песни Supertramp Take the Long Way Home.

Увидев меня, она выключила музыку.

– Ну что, Карин, – передразнивала она, – проверь-ка ты лучше, чтобы у меня на столе была одна синяя ручка, одна черная, одна красная и одна зеленая, все выложены в ряд возле моих блокнотов. И лучше, чтобы они располагались параллельно линиям дерева на столешнице. Ты меня поняла?

– Невозможно выровнять прямой предмет с линиями ореховой древесины, – размышляла я. – Они неровные.

– О, как скажешь, маленькая мисс Всезнайка! – дразнила она в ответ.

– Что читаешь? – спросила я.

– Про войны, – категорично ответила она. – Как будто я и так недостаточно знаю о них.

– Точно, – ответила я, стараясь прозвучать как старшеклассница. Это не сработало: Шелли слегка улыбнулась и потянулась к кнопкам на плеере. Отчаянно стараясь не упустить ее внимания, я быстро перевела тему. – Это… – начала я.

– Что «это»?

– Ну… у нас в школе начали рассказывать про секс.

– Я-я-ясно, – Шелли посмотрела на меня с недоумением. Она, должно быть, подумала, что мне нужно объяснить, как размножаются птицы и пчелы или что-то в этом духе, но меня интересовало не это. Не совсем это. Больше всего меня интересовало – на самом деле я давно хотела спросить ее об этом, – что за история с Куинном. Когда Куинн и Шеннон были у нас в последний раз, я слышала, как они о чем-то шептались с Крисом, и я довольно быстро сообразила, о чем речь. Но ребята замолчали, как только увидели меня. Может быть, старшая сестра ответила бы, как девочка девочке.

– Так это… как так получилось, что Куинн старше меня и младше Криса? – рискнула я. – В том смысле, что… как такое вообще возможно? – Кусочки пазла истории моих родителей стали складываться все четче, но детали все еще были размыты, и я до сих пор не понимала, как все это совместить.

– Ты только сейчас это поняла? – Шелли выпучила глаза, сделав паузу и ожидая, пока я разгадаю эту загадку. Через минуту она пристально посмотрела на меня. – А Шеннон? – настаивала она. – Ты никогда не замечала, что Шеннон родился всего на три месяца раньше Криса? Они одного возраста, Карин. Ты никогда об этом не задумывалась?

Она снова выжидающе замолчала, пока я пыталась понять, какой смысл могут иметь те многочисленные объяснения, которые я только что услышала.

– Да забей, – наконец произнесла она, вздохнув. – Вот что я тебе скажу. Поговорим об этом, когда ты немного повзрослеешь.

Ощутив, что мой юный возраст мне мешает, я огрызнулась: – Тебе не кажется, что ты бы лучше училась в школе, если бы не занималась под музыку? – Я искала больную точку и нашла ее. Шелли, несомненно, была умна, но она изо всех сил старалась оправдать ожидания, а мне с легкостью давалось учиться на одни пятерки.

Удивительные зеленые глаза Шелли вспыхнули, потом укоризненно сузились. Тогда она сморщила нос, веснушки собрались в кучу, а губы скривились. – Заткнись, ты, маленькая засранка! – Я успешно увернулась от большой белой подушки, которую она швырнула мне в голову. Но, поднимаясь к себе в комнату, я злилась только на себя. Я и правда жалела, что не надавила сильнее вместо того, чтобы бесить ее. Я все еще хотела знать правду.



Шелли хорошо училась, но не была отличницей. Пока она приносила домой четверки и тройки, родители не разрешали ей участвовать ни во внеклассных мероприятиях, ни в организованных студентами вылазках. Когда начался лыжный поход для старшеклассников и ей снова не разрешили поехать, она посчитала, что с нее хватит, и все равно поехала. Но на горе с ней произошел несчастный случай, и ей пришлось вернуться домой. Папа был в Германии в долгосрочной командировке, и мама поневоле помогала ей с восстановлением.

В тот вечер, когда папа вернулся, между ними началась жесткая ссора. Шелли сразу же повела нас с Крисом на ужин, чтобы не попасть под горячую руку. К нашему возвращению в доме воцарилась тишина. На следующий день, когда Шелли вернулась из школы, мама поприветствовала ее. «Ты должна уехать сегодня вечером, – сказала она. – И больше тебе не будут рады в этом доме».

Пускай папа и благоволил Шелли, он не заступился за нее перед женщиной, с которой у него началась интрижка еще до ее рождения. Вернувшись домой в тот вечер, он помог Шелли собрать вещи.

Шелли ненадолго переехала к своей подруге Кэти, а потом нашла квартиру, которую она делила с несколькими студентами колледжа, а спала на полу в их гардеробной. Она работала по ночам официанткой, чтобы протянуть до окончания школы. Я больше не видела Шелли, пока мама и папа не пригласили ее зайти поздороваться и сфотографироваться по дороге на выпускной. Когда я спросила Шелли, почему она вернулась в этот фарс, она ответила: «Наверное, мне просто хотелось почувствовать хоть немного нормальности». Она видела Криса в коридорах школы Вудсон, и он говорил ей, что мама иногда проверяет, ходит ли Шелли на занятия, не прогуливает ли она. Он дал ей понять, что прикроет ее, если будет нужно.

Несмотря на то что отец не предпринял ничего, чтобы помешать маме выгнать Шелли, поздно вечером в тот день, когда Шелли уехала, я в первый и единственный раз услышала, как он плачет. Я была наверху и вдруг отчетливо расслышала вой, похожий на вопль животного, попавшего в капкан. Я спустилась, следуя за звуком, в подвал и была потрясена, когда увидела, что отец сидит за столом, закрыв лицо руками и растопырив пальцы от уха до уха. Казалось, будто он пытается исчезнуть.



Мы с Крисом, вдохновленные непокорностью Шелли, взяли на себя роль детективов, чтобы расследовать причины бесконечных ссор родителей. Мы не теряли бдительности, внимательно слушали, собирали доказательства и встречались для обсуждения любого дела. С возрастом и опытом навыки детективов у нас улучшались.

В школе нам обоим рассказывали о негативном воздействии наркотиков и алкоголя и о признаках злоупотребления психотропными препаратами. Наши родители подкрепляли эти уроки собственными угрозами о том, что они с нами сделают, если когда-нибудь поймают на употреблении. Мы помнили об эффекте Джекила и Хайда, который регулярно наблюдали у родителей, когда те ежедневно употребляли алкоголь: он пил джин, а она – вино. И вот однажды мы нашли сомнительный пластиковый пакет в кармане папиного пальто. Мы отправились в подвальный офис, чтобы добиться признаний.

– Что это? – спросил Крис, подняв брови. В вытянутой правой руке была улика, левая уверенно покоилась на поясе, ноги наготове.

– Что? – папа поднял глаза, раздраженный тем, что его побеспокоили. Удивление в его глазах переросло в хмурый оскал. – Это табак.

– Что-то не похоже на табак, – возразил Крис.

– Он просто выглядит по-другому. Дай сюда!

– Почему он выглядит по-другому? – Крис не отступал, когда папа выхватил доказательство у него из рук.

– Я купил его во время последней командировки в Европу, и это не твое собачье дело! Почему вы двое вообще роетесь в моих вещах! – заорал он. – Скажи им, что это табак, Билли!

– Это табак, – повиновалась она, но те кинжалы, которые она метнула в него взглядом, говорили о другом. Началась титаническая борьба, которая пронеслась по всем этажам дома, пока мы все не оказались в их спальне.

– Ладно! Это марихуана! – наконец признал папа, оттолкнув нас и еще несколько раз швырнув маму по комнате. – Это для лечения глаукомы!

– Я звоню в полицию! – закричала мама и направилась к телефону.

Папа бросился через комнату. Мы все вздрогнули, но он прошел мимо нас и скрылся в своей гардеробной, выкрикивая обычные угрозы: «Давай, Билли! Вот увидишь, до чего это доведет тебя и детей!»

Я ахнула от размера пакета с марихуаной, с которым он вынырнул на поверхность. Он поднял его высоко над головой и объявил: «Я не сделал ничего дурного! Врач назначил мне ее для лечения глаз! Это совершенно законно!» Он продолжил свою тираду, топая в ванную, красный от ярости, и начал смывать содержимое пакета в унитаз.

– Идите вы все к черту! Я просто ослепну, а вы все окажетесь на улице и будете подыхать с голоду!

– Если бы ее действительно назначил врач, тебе было бы все равно, что мама вызывает полицию! – настаивал Крис, оглядываясь на маму. Она не звонила ни в полицию, ни знакомым. Она никогда так не делала.

Крис вышел из комнаты, и я последовала за ним, довольная тем, что мы высказали свое мнение. После этого ссора утихла.

Когда спустя некоторое время мы рассказали об этом Шелли, она истерически смеялась над нелепостью всей ситуации. Я, со своей стороны, сосредоточилась на своей досаде, что мой отец злоупотребляет наркотиками, и однажды, а я была в этом уверена, его посадят в тюрьму. Крис отреагировал иначе. Его возмущало лицемерие родителей, а такое никогда не проходит бесследно.

Глава 3

В конце первого учебного года в старших классах я сидела на подъездной дорожке и вычесывала плотную шерсть Бака – мама сочла эту задачу критически важной, чтобы спасти наш пылесос от преждевременной кончины.

– Привет, Карин! – крикнула наша соседка Лора, проходя через двор.

Лора училась в том же классе, что и Крис, крутая старшеклассница. Она была немного полновата, вечно загорелая и очень красивая. Толстая синяя подводка для глаз всегда выглядела безупречно, а недавно она немного укоротила свои длинные светлые локоны. Большинство девочек пытались повторить образ Фарры Фосетт[7], но Лора не была из тех, кто подстраивается под общую массу в Вудсоне. Я уважала ее за это.

– Ну что, – она села рядом со мной и почесала Бака за ухом, – сегодня я отвезла твоего брата в школу. У него машина не завелась.

– О! А я все думала, почему «Датсун» до сих пор здесь. Как же он тогда доберется домой с тренировки по легкой атлетике? – спросила я, как будто Лора подрабатывала у него секретарем.

– Откуда мне знать? Энди, наверное, подбросит, – ответила она. Энди Хорвиц был лучшим другом Криса и постоянным спутником на треке.

– Это… послушай, – осторожно продолжила Лора. – Короче… мы ехали в школу и говорили о выпускном, о планах на лето. Я сказала, что сильно буду скучать по своему парню и обо всем таком, что нам хочется сделать до того, как я уеду в колледж. – Она взяла у меня щетку и принялась за живот Бака, а тот перевернулся на спину от восторга. – А Крис совсем притих, – сказала она наконец. – Так странно. Потому что он постоянно только и говорит о том, как сильно он хочет путешествовать. Короче, я спрашиваю, куда он собирается перед тем, как поехать в Эмори. А он так и молчит и просто смотрит в окно.

– Понятно… – Мне было интересно, к чему она клонит.

– Ну, наконец он поворачивается ко мне и плачет! И все, что он может сказать, это что чувствует вину, потому что оставляет тебя… оставляет тебя одну с ними. Что все это значит? Что за «они»? – Она перестала расчесывать Бака и ждала моего ответа.

– Я не знаю, – тихо ответила я.

– Он плакал, – повторила Лора.

– Ну, ты же знаешь, как сильно он любит эту машину, – предложила я. – Может быть, он просто слишком расстроился из-за того, что она сломалась? Или, может быть, они с Джули поссорились?

Лора прищурилась:

– Джули? Его девушка? Ты шутишь? Они никогда не ссорятся. Дело не в этом.

Я подобрала поводок и ошейник Бака.

– Мне нужно готовиться к выпускным экзаменам, – сказала я и покинула допрос.



Крис не делился со мной опасениями по поводу отъезда. Но это было и не обязательно: мы с Крисом могли обменяться взглядами или похлопать друг друга по плечу и точно понять, о чем думает другой.

Осознание, что он скоро уйдет, витало вокруг нас. Вся семья суетилась вокруг него. К концу учебного года обеденный стол ломился от углеводов – Крис готовился к последним соревнованиям по бегу по пересеченной местности. Он был полон решимости хорошо выступить на окружных и выйти на региональный чемпионат. Чтобы было интереснее, мама достала с полки книгу «Радость приготовления»[8] и приготовила несколько блюд по своим, импровизированным версиям рецептов. Так она изобрела новые вкусные варианты лазаньи, маникотти, равиоли – она была не из тех, кто экономит время на кухне с помощью полуфабрикатов. В период проведения самих встреч мы с мамой спешили встать на разных участках маршрута, чтобы передавать Крису стаканчики с водой, а папа стоял с секундомером и выкрикивал ему время. Для посторонних мы были дружной, сплоченной семьей. И в такие дни мы и правда были такими.

Выходные, в которые проходили спортивные мероприятия, заменяли семейные пешие походы в Шенандоа. Но когда Крис пробежал мимо меня, раскрасневшийся и мокрый от пота, я увидела, как на него снизошло то же сочетание решимости и умиротворения, которое я часто видела, когда мы вместе шли по тропе. «Во время бега в голове укладываются все мысли, – говорил мне Крис. – Я думаю обо всем, что меня так сильно злит, и это мотивирует меня двигаться вперед. Я не устаю. Мне всегда нужно больше времени, чтобы во всем разобраться. Даже в конце длинного забега я просто хочу и дальше бежать».

Я тоже вступила в команду по легкой атлетике, только не бегала на длинные дистанции. На самом деле я вообще не была таким уж прям бегуном. Тренеры были полны надежд, когда в регистрационном списке появилось имя младшей сестры Криса Маккэндлесса. Вскоре стало очевидно, что я не наделена его скоростью или выносливостью, и легкой атлетике не было суждено попасть в список тех школьных занятий, в которых я собиралась сделать себе имя. Тренеры относились ко мне вежливо, вопреки разочарованию. Для меня достижения в беге не имели значения. Я воспринимала его как очередное занятие, которое позволяло сбежать из дома. Мне никогда не хотелось соревноваться с Крисом. Я просто хотела быть похожей на него.

Несмотря на отсутствие духа соперничества в наших отношениях, я не могла не подкалывать Криса, когда превзошла его в единственном и неповторимом навыке – игре на валторне, похожей на мелофон в моем любимом направлении – маршевом оркестре. Крису не была близка регламентированная, военизированная культура игры в оркестре еще до того, как я приехала в Вудсон на соревнования. Сама среда раздражала его, а я тем временем преуспевала как в игре на инструменте, так и в соблюдении традиций. Мне нравилась структурированность и предсказуемость: маршируй сюда, затем сделай три шага туда, сыграй эти три такта. Мне нравилось наблюдать за тем, как наше успешное общение отражается в паттернах на поле. Для этого были нужны дисциплинированность и трудолюбие, и я быстро добилась успеха, став лидером в секции, а затем первым председателем, когда мы поменяли поле на сцену в симфоническом оркестре. Мне нравилось приносить домой трофеи и грамоты – они доказывали мою успешность, что родители должны мной гордиться.

Крису было наплевать на трофеи или почести, и все же он был ужасно хорош во всем. Он ставил перед собой высокие цели и достигал их, не испытывая давления от осознания, что от него зависят другие люди.


Пока я не хотела никого разочаровывать, он заботился лишь о том, чтобы не разочаровать самого себя. Он был скорее одиночкой, а мне нравилось быть частью команды. Он импровизировал, а я следовала правилам. Он дразнил меня за то, как я вписываюсь в общество, говоря, что я любимица дирижера оркестра, мистера Касагранде, но тут же подмигивал. «Но я горжусь тобой, Карин, – говорил он. – Ты и правда хорошо поработала».

Разница в подходах была заметна и дома. Крису хотелось бы чаще видеть моих родителей такими, как их видела я, – проблемой, которую можно решить, если просто сесть и рационально поговорить. Теперь, когда мы оба были старшеклассниками, физического насилия стало меньше – слишком большие, чтобы папа мог придавить нас коленом, слишком быстрые, чтобы он успевал нас поймать, и уже способные защищаться. К тому же, раз уж теперь мы могли помочь маме, издевательства над ней отошли у отца на второй план в отличие от словесных оскорблений, которые она продолжила слушать постоянно.

Теперь при каждой их ссоре Крис достаточно долго прислушивался, пока не понимал, что это все та же старая сцена, только с новым диалогом. Потом он разводил руками, говорил им, что они оба идиоты, и уходил. Я, с другой стороны, советовала родителям успокоиться, присесть и обсудить все рационально, попытаться добраться до сути спора и разрешить его. Если отец начинал угрожать физически, я требовала рассказать, чего он ожидает этим добиться. Я стала брачным консультантом. Крис был адвокатом по бракоразводным процессам.

Однако отцовская потребность в контроле все же иногда приводила к применению насилия, как это случилось однажды, когда он понял, что проигрывает Крису в споре. Приближалось лето, а с ним и школьный выпускной для Криса. Я сидела на диване в гостиной, просматривала ежегодники, которые мы в тот день получили в школе. Мама гладила папины рубашки. Мой приступ ностальгии по 1985/86 учебному году был прерван, поскольку вновь всплыла горячая тема для спора: летние планы Криса. Крису не терпелось отправиться в путь на своем «Датсуне» сразу после окончания школы, а папу бесило отсутствие логики в том, чтобы заранее составить план поездки и представить его на утверждение родителям.

– Как вы не поймете, что отсутствие плана это и есть мой план? – взмолился Крис. – Я не знаю точно, где я окажусь. В этом весь смысл – в свободе. Я был таким организованным в том, что касалось школы, спорта и работы – все было расписано и распланировано за меня. Я просто хочу вырваться из этой обыденности и какое-то время просто наслаждаться жизнью. Я на лету решу, куда отправиться дальше.

– Ты не покинешь этот дом, пока не сообщишь нам маршрут, где ты будешь находиться, неделя за неделей! – требовал папа. – Ты ведешь себя совершенно безответственно! Откуда мы вообще знаем, что ты вернешься и поедешь в колледж?

– Что? Как ты можешь называть меня безответственным? – возмутился Крис. – Было ли безответственно с моей стороны усердно учиться и получать хорошие оценки? Безответственно ли было с моей стороны работать на двух работах, чтобы заработать на колледж и накопить на эту поездку? А тяжелые тренировки перед последними соревнованиями по бегу по пересеченной местности? Разумеется, я еду в Эмори. Зачем мне было все это делать, если бы я не собирался туда ехать? Что я не намерен делать, так это расписывать все свое лето на бумаге, делать все предсказуемым и лишать себя шанса на приключения. – Он продолжил: – Если бы я и составил такой список, то он наверняка оказался бы липовым, просто чтобы тебя успокоить, и ты бы все равно ничего не узнал. Я бы попросту выбросил его, едва выйдя за дверь.

Трудно было что-то противопоставить логичным доводам Криса. Он терпеливо ждал ответа. Отец стоял и смотрел на него, не находя слов, выпучив глаза и раздувая ноздри. Краснота распространялась по его лицу, пока даже лысина не покрылась пунцовой краской. Крис, зная, что выиграл в споре, повернулся к отцу спиной и начал уходить. Отец отреагировал на поражение так быстро, что я не успела даже выкрикнуть предупреждение, как он занес правую руку, словно бейсбольный питчер, который готовится нанести последний удар в идеальной игре. Он рванул вперед и ударил кулаком в центр позвоночника, будто ожидая, что Крис тут же рухнет на землю.

Крис, ничуть не растерявшись, просто замер на месте. Несмотря на то что он был ниже ростом и худощавее, он находился во впечатляющей форме. Его превосходство в силе было не только физическим. Он увидел панику в папином выражении лица, медленно поворачиваясь к нему. Крис просто смотрел на него без всяких эмоций. На его губах промелькнула улыбка отвращения, затем он развернулся и медленно пошел наверх. Я его поняла. По мнению Криса, родители больше не стоили того, чтобы устраивать бунты. Вместо того чтобы кормить зверя, Крис решил отделиться от него.

Я сидела в стороне, выпучив глаза, когда он уходил. Мне пришлось заставить себя снова начать дышать. Его реакция – или ее отсутствие – на поведение отца в тот день стала победой для нас обоих. Папа посмотрел на меня, а затем сузил глаза, молчаливо предупреждая, что мне лучше не повторять ошибку брата и не дерзить ему. Я закатила глаза и вернула взгляд к страницам ежегодника. Не знаю, почему я не бросилась защищать Криса. Наверное, мне казалось, что ему не нужна моя помощь, хотя сама я часто нуждалась в его защите. Если бы в споре участвовала я, он бы никогда не позволил ему перерасти в драку.



Крис занимал огромное место в моей жизни. Меня окружал мощный, идеальной высоты голос Криса, когда он пел песни и играл на пианино; он красноречиво спорил о политике с друзьями и бился за нас обоих, когда дело касалось родителей. Я знала, что он хотел защитить меня и в то же время оставить мне достаточно свободы, чтобы я научилась делать это сама. Но он был той постоянной, без которой я не могла представить себе жизнь дома. Крис был не только моим защитником и сообщником. Он был моим лучшим другом.

Казалось, что родители никогда не могли точно прочитать Криса так, как другие. Всем, кто знал моего старшего брата, было ясно, что он не такой, как все. О его напористости ходили легенды. Из нескольких самых близких друзей Криса, пожалуй, никто, кроме Энди, не осознавал тонкого баланса между серьезностью Криса и его чувством юмора настолько хорошо, чтобы спокойно проверять эту границу. Однажды, когда он вез Энди и еще нескольких человек с тренировки по пересеченной местности, Энди подколол его и сказал, что как только Крис уедет в Эмори, он начнет за мной ухаживать. Сначала Крис просто улыбнулся и попытался отмахнуться. Всякий раз, когда Энди бывал у нас дома, он быстро заводил со мной разговор, просто чтобы вывести Криса из себя, но в этот раз его слова звучали настойчивее. Он предлагал несколько вариантов того, как это будет происходить. На этот раз, к удивлению самого Энди, Крис слегка перегнул. Крис ударил по тормозам и вышвырнул его из грузовика. «Не смей так говорить о моей сестре!» – сказал он на прощание. Только через несколько минут остальные пассажиры убедили Криса, что это просто шутка, и он вернулся за Энди, который шел по улице, теперь уже контролируя ухмылку.

Мне говорили: «Твой брат такой напряженный», – но его никогда не называли странным или что-то типа того. Все знали, что я буду защищать его точно так же, как он защищает меня. Но истина заключалась в том, что он не умел реагировать спокойно. Всякий раз, когда мы ходили в боулинг, он так злился, если мяч скатывался в желоб, что тяжело топал обратно с дорожки, а потом падал на пластиковый диван с такой силой, будто он вот-вот треснет под его стройным корпусом. Я смеялась и говорила: «Боже, бро. Это всего лишь игра! Не наказывай диван!» Он обычно отвечал: «Я не вымещаю разочарование на людях, поэтому злюсь на вещи». К себе он относился строже, чем к кому-либо еще. Он накалял воздух вокруг себя, и люди улавливали это, сами того не понимая.

Таким же он был и в романтических отношениях. Он не обсуждал такие вещи открыто ни с кем, кроме Джули, но его чувства к ней развивались на годы раньше, чем чувства большинства его друзей к своим девушкам. Эмоционально он на годы опережал сверстников.

Джули Карнс была на год младше Криса, миниатюрная и удивительно хорошенькая девушка. Ее сестра-близнец, Кэрри, встречалась с моим парнем Джимми до меня, и все они остались хорошими друзьями. Будучи все еще незрелой девятиклассницей, порой я не могла сдержать ревность к Кэрри, и Джули вежливо, но твердо напоминала, что мне не стоит влезать в эти подростковые разговоры. Она мне очень нравилась. Она была очень умна, у нее были красивые голубые глаза и потрясающая фигура – мечта практически любой девушки.

Крис застенчиво и неохотно приглашал Джули на свидания, но она видела, что нравится ему. Джули привлекали интеллект Криса и глубина в его глазах. Общему другу она призналась, что считает его симпатичным, прекрасно зная, что ему быстро об этом донесут. Но их осязаемая симпатия только разгоралась, пока он наконец не сделал шаг. Ничего не говоря, однажды он просто взял ее за руку, когда их дружеская компания сидела и болтала на трибунах. И они официально стали парой.

На первом свидании они пропустили типичный ритуал из кино и мини-гольфа, и вместо этого Крис пригласил ее на долгую велосипедную прогулку по парковым дорожкам штата до центра Вашингтона, где он повел ее на травянистый ковер Национальной аллеи. С видом на монумент Вашингтона и в окружении благоухающих вишневых деревьев в цвету он достал из рюкзака еду для полноценного пикника. Они пообедали сырами, фруктами и сэндвичами. На десерт он предложил ей печенье. В тот день он не пытался ее поцеловать, но позже она призналась мне, что ему явно этого хотелось. Они разговаривали – о трансцендентализме, экзистенциализме, концепции нелинейного времени, которую он бесконечно обсуждал. Они не говорили о кино, спорте или о том, кто с кем встречается в школе.

А еще они не говорили о наших родителях, да и не собирались. Крис никогда не говорил с Джули о нашей семье и не приглашал ее на ужин. Единственный раз она встретилась с нашими родителями, когда мама настояла на том, чтобы сфотографировать их вдвоем перед выпускным. Когда Джули расспрашивала его о наших родителях, он отмалчивался и становился угрюмым. Поэтому она перестала это делать.

В отношениях с Джули Крис лишь однажды позволил родителям вмешаться. На выпускной вечер он заехал за ней на папиной «пафосной лодке» – «Кадиллаке», который Крис ненавидел, отчего и дал такое прозвище. Еще он купил ей слишком дорогой, великолепный корсаж из орхидей и чуть не оторвал лепестки, пытаясь надеть его ей на руку. Он повел ее в «Черную орхидею», один из самых красивых ресторанов в округе, нежно держал ее за руку весь вечер и заказал для обоих телятину. Он много работал, чтобы заработать деньги на ужин и цветы. Но он впервые, надев дорогой костюм и приехав на «Кадиллаке», захотел признаться Джули, что наша семья хорошо обеспечена.

Вскоре после выпускного привязанность Криса к Джули стала еще сильнее. Он начал серьезно обсуждать с ней будущее, все то, что он хотел с ней разделить, включая путешествие на Аляску – его это увлекало с тех пор, как он в детстве прочел книги Джека Лондона. Он посоветовал ей прочитать «Зов предков» и описал приключения, в которые он хотел бы отправиться вместе с ней. Он сказал ей, что любит ее и скучает по ней, когда они в разлуке.

Этого оказалось слишком много, слишком рано, и Джули порвала с ним. Сидя в желтом «Датсуне» Криса возле дома своих родителей, она сказала, что хочет встречаться с другими людьми, что она просто не готова к таким серьезным отношениям, каких хочет он. Он сорвался на нее. «Ты реально такая же, как все остальные девушки, Джули! – сказал он ей со всей злостью. – Не могу поверить, что считал тебя другой!»

Но как только тирада стихла, он притянул ее к себе и крепко обнял. Целых пять минут он держал ее в объятиях. Потом он отпустил ее и больше никогда с ней не разговаривал.

Я узнала об этом только много лет спустя, когда Джули рассказала мне всю историю. Я никогда не задавала Крису вопросов об их отношениях – это было бы слишком странно. Но я заметила, что с ней он вел себя иначе, чем большинство парней со своими подружками. В его походке не было напыщенности, когда они гуляли вместе, он просто выглядел уверенным и довольным.

Так что я узнала о расставании Криса и Джули так же, как и все остальные, – из слухов. Мне даже не приходило в голову спросить его, расстроен ли он. Он был моим старшим братом, моей силой, и, конечно, с ним все было в порядке. С ним всегда все было в порядке. Единственный раз я заметила в нем слабость в детстве, после долгого дня на пляже. Ему было лет десять, и он только закончил длинную пробежку. Наперегонки с закатом, он был настолько полон решимости закончить песчаную гору в одиночку – замки из песка были слишком формальными, на его вкус, – что он не уходил, хоть ему и становилось холодно, и, дрожа, насыпал песок все выше и выше, пока высота его не устроила. Образ его трясущегося тела остается таким ярким: на нем был темно-синий купальный костюм с белой отделкой и ожерелье из ракушек. Он не жаловался на холод, но я видела, что у него стучат зубы, как и боль в его глазах. Мне было неловко видеть в нем хоть какую-то слабость. Мне было ужасно неприятно. Мне было неприятно осознавать, что ему некомфортно и что я не могу ему помочь.



Я начала обратный отсчет. Еще три недели с Крисом, потом две, затем выпускной и последняя семейная поездка в Колорадо, на этот раз на свадьбу Стейси.

Когда наши братья и сестры подросли и перестали так часто приезжать в Вирджинию, родители стали брать нас с Крисом в Колорадо в гости и часто возили кого-то из нас на горнолыжные курорты. В течение нескольких сезонов Шона и Шелли жили и работали в горнолыжном городке под названием Кистоун, убирали кондоминиумы и домики в перерывах между приемом гостей. Шона встречалась с сыном священника по имени Джим, которого я считала симпатичным с его короткими, выгоревшими на солнце светлыми волосами и темными усами. Однажды Шеннон, Крис, Куинн и я отправились покататься с Джимом. Мы с братьями научились кататься на лыжах в раннем возрасте и провели достаточно времени именно на этих склонах, чтобы наша чрезмерная самоуверенность не доставила нам неприятностей, а Крису нравилось, что рядом есть братья, с которыми можно порезвиться для разнообразия. Ребятам нравилось отыскивать свежий пухляк, пробираясь через обширные заросли деревьев от одной тропы к другой, и хотя мне казалось, что сердце подпрыгивает в груди при попытке угнаться за ними, я хотела держаться стойко, поэтому шла позади, все время задерживая дыхание, пока не выбиралась наружу, где они ждали меня по другую сторону высокой линии сосен и осин. Джим шел позади, чтобы убедиться, что у нас все в порядке. Он двигался, как опытный лыжник, и мне нравилось наблюдать за ритмом его легких движений, рассекающих снег. В какой-то момент, когда мы все остановились и обсуждали, куда ехать дальше, Джим заметил один подъем на склоне у крутого края. На горе было не так много людей, и Джим поспорил с нами, что сможет прыгнуть.

Он сказал ребятам спускаться дальше, чтобы проверить обстановку и убедиться, что тропа свободна. Когда они показали Джиму, чтобы он начинал, он воткнул палки и отпрыгнул в сторону, затем несколько раз скользнул лыжами из стороны в сторону, чтобы набрать скорость, и полетел вниз по склону. Он набрал максимальную скорость и взмыл в воздух, зависнув в воздухе, но тут я услышала жуткий вопль, в котором не было ни капли радости. Я не видела, где приземлился Джим, и не видела, что он продолжает двигаться вниз по склону. Куинн и Крис закричали: «Вот дерьмо!»

Шеннон посмотрела на Куинна и Криса, потом на меня и, поднявшись на гору, объявила совершенно будничным тоном, каким мальчики справляются с такими ситуациями: «Он не двигается. Похоже, он мертв». Я не видела глаз Шеннон через очки, чтобы понять, говорит ли она серьезно или нет, но Крис и Куинн быстро направили лыжи вниз по склону и помчались к месту, где лежал Джим. «Вот дерьмо! Мы убили парня Шоны!» – вырвалось у меня, когда я начала спускаться с горы.

К тому времени, когда мы добрались до Джима, он уже сидел и смеялся, хотя и обвинял нас в том, что мы пытались убить его, чтобы отвадить от сестры. Несколько лет спустя на свадьбе Джима и Шоны мы все согласились, что рады, что Джим выжил.



В знаменательный день Стейси отец Марсии пригласил маму и папу выпить перед церемонией. Его приглашение выглядело невинным, но как только все уселись, он устроил папе презрительный экскурс в прошлое. Напоминания о папином прошлом с Марсией привели маму в ярость, и к моменту прибытия в церковь родители сильно поссорились.

Стейси сияла и была прекрасна, когда стояла перед женихом Робом у алтаря. Он был очень умным студентом колледжа и даже казался мне немного чудаковатым. Его полное и нежное сердце хорошо подходило израненному сердцу Стейси. Он всегда был мил и внимателен к ней, замечал мелочи, которые могли омрачить ее улыбку.

С таким большим и сложным семейством, собравшимся в проходе, Роб держал Стейси за руку и смотрел ей в глаза, пока недоумевающий фотограф расспрашивал ее о том, кто куда идет во время семейной съемки. Роб положил руку на ее талию и притянул поближе к себе, когда была предпринята попытка сделать традиционную фотографию с родителями.

Напряженность захлестнула свадьбу, но Стейси держалась выше всего этого и не позволяла испортить ее день. Папа кричал на Криса, чтобы тот спел для гостей, но Крис не хотел выступать перед родителями в тот день. Мама дулась, все еще сердитая из-за встречи с отцом Марсии.

Такие масштабные семейные мероприятия предсказуемо вызывали дискомфорт. Желая сохранить легкость настроения, Сэм пронес на церемонию бутылку текилы, которую мои старшие братья и сестры передавали туда-сюда в перерывах между выходом на танцпол, чтобы станцевать польку. Мне нравилось смотреть, как дети Марсии веселятся и смеются. Подмечая то, как они подтрунивают друг над другом, я много размышляла о том, что они думают обо мне. С Крисом я меньше стеснялась. С ним я могла быть целиком и полностью самой собой. Когда торжество закончилось и я наблюдала, как Стейси и Роб прощаются с гостями, я думала только о предстоящем отъезде брата.

Как только мы вернулись из Колорадо, Крис уехал в летнее приключение на своем «Датсуне». Он сказал, что вернется как раз вовремя, чтобы собрать вещи и уехать в колледж в Эмори. Когда мы прощались, он долго обнимал меня, а потом посмотрел в глаза.

– Береги себя, – сказал он. После этого он уехал.


Сначала отсутствие Криса казалось чем-то нереальным. Когда я вошла в дом после его отъезда, все выглядело точно так же. Подушки на диване были разложены так же, как и раньше, а Бак по-прежнему дремал в том же углу. Но все стало другим. Между мной и родителями изменились отношения, и эти изменения были так же ощутимы, как если бы все стены и мебель выкрасили в красный цвет. Но у меня хотя бы был Джимми, и мне не нужно было беспокоиться о назойливых шутках Криса о том, что я слишком быстро влюбилась, или о его скептическом отношении к тому, что Джимми ожидает получить от этих отношений.

Джимми любил машины и плюс ко всему был рукастым парнем. Он ездил на черном «Шевроле Монте Карло» 1972 года, который сам отремонтировал. У моего отца, который тоже любил машины, в молодости был старый кабриолет GTO. Он ценил трудолюбие Джимми в качестве механика. Но он неоднократно предостерегал, что мне не видать успеха в жизни, если я не выйду замуж за человека достойной профессии с большой зарплатой. Как-то раз, когда отец захотел выпендриться, он решил оплатить нам с Джимми ремонт одной машины.

Джимми нашел кабриолет Stingray 1969 года, который прозябал в ветхом сарае, и мы вместе взялись за его спасение. Корвет достался нам недорого, потому что он был не на ходу и нуждался в капитальном ремонте кузова и покраске. Мы с Джимми занимались машиной каждый день все лето в гараже его дома, разбирая и обновляя ее двигатель, восстанавливая заднюю часть и четырехступенчатую коробку передач. Он проверил меня на знание запчастей, научил тому, как они взаимодействуют, и пришел к выводу, что я крутая девчонка, раз не боюсь грязной работы. Хотя мой интерес к автомобилям и возник из желания проводить с ним время, по мере восстановления «вета» я влюбилась в сам процесс возвращения к жизни того, что было сломано и испорчено. А уж его механика стала для меня просто находкой. Наблюдать за сборкой машины было все равно что соединить два моих любимых школьных предмета – математику и музыку – в осязаемой форме.

Однажды в конце лета я осталась у Джимми до позднего вечера. Мы возились с задним дифференциалом. Почти стемнело, когда Джимми отвез меня домой. Не успели мы переехать через холм на Уиллет-драйв, как я увидела старый желтый «Датсун» на подъездной дорожке.

– О боже! Крис дома! – Джимми едва успел остановиться, как я выскочила из машины. Я вбежала внутрь, поднялась по лестнице и вломилась в комнату Криса. Он так крепко спал, что даже не вздрогнул. Я тихо подошла к его кровати. Он сильно похудел и отрастил настоящую бороду, что придавало ему изможденный вид. Я задумалась, не так ли выглядел Иисус после того, как его распяли на кресте.

Позже в тот же вечер он рассказал мне о своих приключениях, пока распаковывал рюкзак. Он расставлял на столе консервы с обычными черно-белыми этикетками и рассказывал о том, как долго ехал на запад, о походах вдоль тихоокеанского побережья, о последнем походе по пустыне Мохаве, о том, как он разносил еду нуждающимся. Что это были за люди и как он их находил, я не знала, потому что была слишком занята банками, чтобы еще и о чем-то спрашивать. Никогда прежде я не видела ничего подобного. В этих упаковках не было ничего коммерчески привлекательного, ни броских лозунгов, ни запоминающихся картинок. Это была просто… еда.

Эта поездка была не из тех, в которые я бы хотела вписаться, для меня идеальный вариант путешествия после окончания школы – пить «Маргариту» на пляже во Флориде. Но меня совсем не удивляло, что Крис в одиночку отправился в путешествие через Мохаве, разнося еду людям, которые в ней нуждались. Просто в этом был весь Крис. Наши родители этого не понимали. Мама, конечно, тут же побежала на кухню и приготовила все, что только можно, чтобы откормить сына, но я не услышала фразы: «Мы так за тебя волновались». Вместо этого Крис выслушал лекцию о том споре с папой перед отъездом: «Кем ты себя возомнил, раз уехал, не сказав, куда именно? Ты сказал, что позвонишь, и не позвонил. Ты сказал, что вернешься в назначенный день, но так и не объявился до сегодняшнего дня».

Я знала, что они раздражают Криса, но еще я знала, что его волновало что-то другое.

Удар по его психике был для меня столь же очевиден, как и сброшенный вес.


Но я не стала выпытывать у него, в чем дело, – сам расскажет, если захочет.

– Ты в порядке? – спросил он. – Как прошло лето?

– Было здорово, – сказала я и не соврала. – Не стоит за меня беспокоиться. Я уже поняла, как с ними общаться. Просто буду почти все время проводить с Джимми, пока не уеду в музыкальный лагерь. А когда я дома, у меня легко получается не попадаться им на глаза.

Судя по его виду, у него словно камень упал с души.

Он не обнял меня так же крепко, как обычно, уезжая с родителями в Эмори. Прощание в их присутствии получилось не таким полноценным, но, как и всегда, мы поняли друг друга. Лето, прожитое один на один с родителями, прошло вполне удачно. Но мы с Крисом оба понимали, что я – их последний шанс: либо они добьются успеха, либо не справятся с ролью родителей. Давление нарастало.

Глава 4

В последующие три года странные периоды спокойствия среди привычного разлада убаюкали меня, заставив поверить, что я наконец-то заслужила одобрение родителей. Тогда я еще этого не понимала, но такие послабления объяснялись тем, что я правильно играла свою роль. Меня выбрали для участия в программе для одаренных детей, да и оценки у меня были хорошие. Я занималась музыкой и маршировала в оркестре, стала главным барабанщиком в выпускном классе и получила много наград. У меня не было партнеров для выработки стратегии, не было детективов для проведения расследований, из-за которых родители могли почувствовать себя неуверенно или на равных.

Крис по большей части отсутствовал в нашей повседневной жизни. После первого года в Эмори он предпочел вести монашеский образ жизни и сосредоточился на учебе и четкой дате окончания колледжа. У него в квартире не было телефона, и позвонить ему было нельзя. Письма он писал нечасто. Я скучала по нему, но понимала, почему он не выходил на связь. В письмах, которые я все-таки получала, он рассказывал все, что нужно, и обычно они приходили в тот день, чтобы я могла их прочитать одна. Одно письмо я перечитывала всякий раз, когда чувствовала странную тревогу:



Я не знаю почему, но у наших родителей двустороннее раздвоение личности, и по какой-то причине они приберегли [самую худшую часть себя] исключительно для нас с тобой. Я могу нормально поговорить об этом только с тобой, потому что ты, как и я, видела ту сторону и испытала травму, разочарование и боль от того, что мы были вынуждены подчиняться таким деспотам многие годы нашей жизни. События, которые мы пережили, настолько запредельны по своей жестокости, что бесполезно пытаться объяснить это кому бы то ни было, тебе все равно не поверят. Тебя сочтут каким-то ненормальным, отъявленным лжецом и фантазером. Люди решат, что ты просто не можешь справиться с обычными конфликтами, через которые проходят все подростки и их родители.



Я согласна с Крисом: трудно было говорить о наших родителях с кем-то, кроме него. Но я решила довериться одному из лучших друзей, парню по имени Гити Халса. Хоть мы с Джимми и были очень близки, рядом с ним я чувствовала себя скорее неуверенно и поэтому не решалась рассказывать о том, что происходит дома, чтобы не оттолкнуть его. С Гити было иначе. Я всегда была уверена в безоговорочном принятии друг друга и в отсутствии скрытых мотивов. Каким-то образом за моим вечно оживленным поведением он разглядел, что что-то назревает. Мы с Гити подолгу обсуждали причины иррационального поведения людей. Мы попытались понять, как с этим жить так, чтобы не подвергать негативному влиянию тех, кем мы хотели стать. Когда я наконец открылась и начала рассказывать ему о домашних проблемах, скрывая некоторые детали, то знала, что могу доверять ему, что он никому об этом не расскажет. Его мнение о моих родителях представляло собой нечто среднее между мыслями Криса о том, что они совершенно безнадежны, и моей верой в то, что надежду терять рано.

Мне кажется, оптимизм Гити проистекает из его собственной семьи. Всякий раз, входя в дом Гити, я сталкивалась с невероятным гостеприимством его родителей, и свои чувства в тот момент я могу описать только как умиротворяющий баланс энергии. Его семья была из Индии, и в первые годы нашей дружбы я думала, что это просто такая культурная особенность – такая же осязаемая, как тюрбан, который должен был носить Гити, национальный декор на стенах или ароматы, доносящиеся из кухни, когда готовила его мама. В то время окрестности Вудсон-Хай не отличались большим культурным разнообразием, но Гити был довольно общительным и у него было много друзей. Он был отличным учеником и талантливым музыкантом – по большей части так же хорошо следовал правилам, как и я. Однако он испытал на себе свое же сопротивление тому, чтобы играть ту роль, которую от него ожидают. После долгих раздумий он сообщил родителям, что хочет нарушить сикхскую традицию и сам выбрать себе жену, когда настанет время жениться. И вот однажды он пришел в школу чисто выбритый и без тюрбана. Даже я никогда до этого не видела его волос. Блестящая волнистая черная грива ниспадала значительно ниже уровня талии его синих джинсов. Примерно через год он коротко подстригся. Некоторые из его многочисленных родственников считали, что родители должны отречься от него. Несмотря на силу убеждений его родителей и стремление следовать традициям своего народа, возможно, глубоко укоренившийся духовный смысл тех же самых убеждений в сочетании с безусловной любовью к Гити просто оказался сильнее. За развитием их семейной истории было приятно наблюдать. Наверное, я даже завидовала. Мне было трудно найти нужный баланс в отношениях с родителями, особенно когда их действия оказывались такими спорными, что происходило нередко.

Заметив, что мы с Джимми стали неразлучны, мама и папа провели со мной несколько, на удивление, рациональных бесед о сексе, как вместе, так и по отдельности. Они сказали, что помнят себя в нашем возрасте, и предположили, что Джимми давит на меня, чтобы я пошла у него на поводу. Они сомневались, что я была против, учитывая, что мы уже и так долго встречались и что я при любом удобном случае повторяла о своей любви к нему. Я была абсолютно уверена, что мы поженимся, и Джимми подкрепил мою уверенность кольцом обещания. Родители заверили меня, что, как бы им ни хотелось, чтобы я не торопилась с сексом, они признают, что это вряд ли возможно. Они попросили поговорить с ними, если это действительно произойдет, и умоляли меня поверить, что они не разозлятся. Они всего лишь хотели убедиться, что я смогу принять необходимые меры предосторожности, чтобы не забеременеть. Я была благодарна им за искренность и гордилась тем, как они подошли к вопросу.

Я потеряла девственность с Джимми через три года после начала наших отношений, когда мне было шестнадцать.

Все еще надеясь и убеждая себя в том, что родители сдержат слово, я пошла к маме после той особенной ночи. Я соврала о том, где это произошло (на их катере), но была честна во всем остальном, включая то, что мы предохранялись с помощью презерватива.

Я ожидала, что она скажет: «Спасибо, что рассказала мне». Я думала, что она обнимет меня, я, скорее всего, всплакну, и у нас случится момент единения.

– Что ты сделала? Как ты могла! – взвизгнула она.

Я взглянула на нее в замешательстве. – Ты сказала, чтобы я доверяла тебе, – ответила я. – Ты говорила, что не будешь возражать.

Она взлетела на второй этаж и, по-видимому, рассказала отцу, потому что он крикнул, чтобы я поднималась наверх. Пока я шла по лестнице, ноги налились свинцом, как будто мне предстоит выбрать ремень, но на этот раз я была совсем одна. Войдя в их комнату, я увидела, как мама сидит на унитазе в их ванной, ссутулившись и опустив голову на колени, закрывая глаза руками. Она выглядела так, словно ей только что рассказали о трагической автокатастрофе. Она подняла раскрасневшееся лицо с выражением полного опустошения.

Папа стоял рядом с ней, его глаза сверкали. – Ты окончательно опозорила эту семью, – сказал он. – Ты шлюха. Кем ты себя возомнила? Думаешь, ты такая красивая? Думаешь, что ты женщина? Ты не женщина. Ты выглядишь как проститутка с этим макияжем и длинными волосами. – Он прищурил глаза: – Я отстригу тебе волосы, пока будешь спать.

Я села на их кровать, совсем ошарашенная, и сказала: – Но вы оба просили рассказать вам. Вы говорили, что все будет хорошо. Что единственное, что имеет значение, – это моя честность с вами.

– Мы даже смотреть на тебя больше не можем, – сказал папа.

– Просто уходи, – закричала мама.

Я оцепенело побрела к себе в комнату и позвонила Джимми.

– Что ты им сказала? – Джимми взвизгнул в трубку. – Карин, зачем, черт возьми, ты это сделала?

– Но они сказали, что все нормально! Что они не будут злиться! – Я попыталась объяснить ему сквозь слезы, которые подступали все сильнее. Еще я сказала, что меня вряд ли когда-нибудь выпустят из дома.