В Асколе взвесили и перепаковали вещи. Мы прошли пешком половину расстояния до Урдукаша и устроили дневку для акклиматизации. (Насколько же иначе я воспринимала все вокруг в этот раз, чувствуя себя здоровой и сильной!) Шесть часов каждый день, начиная с 5 утра, чтобы успеть до полуденного зноя, мы двигались в сторону ледника Балторо, Горо II, Конкордии и базового лагеря К2. Первая половина маршрута длиной почти 100 км была сухой и пыльной, но, когда мы взбирались по леднику, поднялся прохладный ветерок. Помня о камнях под ногами – щебень, потом более крупные камни, потом целые валуны, – я сильно напрягала корпус, яростно стараясь не терять концентрацию. Я понимала, что ни в коем случае нельзя падать, и твердо решила, что если уж свалюсь, то не стану выставлять вперед хрупкое плечо, а уж лучше стукнусь головой о жесткий грунт.

В базовом лагере К2, пока моя команда устраивалась, я забралась на камень, чтобы поблагодарить всех носильщиков, а брат Фармана, Имам Яр Байг, помог распределить среди них жалованье. Мы вытянули соломинки, определяя, кто первым пойдет в душ, и уселись ужинать.

– Завтра удачный день, – сказал Пасанг Шерпа, который оказался еще и ламой. – Очень кстати. День, благоприятный для пуджи.

Мы были единственной командой, в составе которой был лама, поэтому я разрешила Пасангу пойти и провести обряд для других, подсматривая нужные детали в своем телефоне, как и положено настоящему шерпе нового тысячелетия. На следующий день мы начали такую же акклиматизацию, что и в прошлый раз: сменяя друг друга, мы поднимали поклажу в передовой базовый лагерь, ночевали там, потом на половине пути к первому лагерю, поворачивали и возвращались в базовый, где я по-тратила весь свой день отдыха, сражаясь с Интернетом. Я выбрала более дешевое из двух устройств, на котором были зеленые стрелочки, якобы указывающие на некий спутник, проплывающий над головой, но это было все равно, что пытаться синхронизировать Венеру с Марсом. Я пыталась загрузить дорогие метеосводки, но пропускная способность моего бюджетного гаджета оказалась настолько мала, что казалось, будто я пытаюсь прокатиться на роллс-ройсе по леднику Балторо.

Я возилась под столом в палатке связи, подключая солнечные панели к корпусу гаджета, когда рядом остановилась, чтобы поздороваться, руководительница одной из групп. Шерпы, всегда готовые посплетничать, много рассказывали мне о Диаханне Гилберт60. «Она шумная и настырная, Вам она не понравится. У нее розовые волосы и усы», – говорили они мне. Святые небеса, сколько невероятно скандальной информации можно сказать о незнакомой женщине несколькими словами! Да как она смеет не лезть вон из кожи, чтобы только всем по-нравиться? Я стала совершеннолетней в восьмидесятые, когда иметь розовые волосы было практически обязательно, и, если пушок над губой тебе не мешает, то кому какое дело? Она шотландка, а я родилась в Америке, так что технически мы обе говорим по-английски с заметным акцентом, но мы гражданки Великобритании, и единственные женщины, возглавлявшие экспедиции на К2 в том сезоне.

Она заглянула под стол и спросила:

– Это вы Ванесса? Привет, а я Ди Гилберт.

– О, привет, приятно познакомиться, – я улыбнулась ей из-под стола.

В этот момент зеленые стрелочки на моем гаджете вдруг перестали мигать, показывая, что звезды и луна вот-вот соединятся в девятом доме.

– Вот черт! Давай я зайду к тебе чуть позже? Я целый день пытаюсь выйти онлайн. Этот Интернет – просто что-то с чем-то, и мне, похоже, первый раз удалось подключиться.

– Конечно, – и она ушла.

Стоп. Неужели она неверно меня поняла? Женщины, верно? И жить с ними невозможно, и управлять миром без них нельзя. Ладно, проехали. Наконец-то я получила первое сообщение по электронной почте через очень непостоянный Интернет! В сообщении говорилось: «Вы использовали Интернет на сумму 1000 долларов». Какого черта! Такого просто не может быть. Мне не нужны метеосводки с нарядными картинками, мне нужны цифры и факты. Скорость ветра, направление, осадки, температура на разной высоте и атмосферное давление. В лагере внизу европейцы получали те же прогнозы погоды, что и я, но делиться ими не желали. Вот блин! А ведь у меня просто нет таких денег!

Проснувшись в 3 часа ночи, я услышала, как Фарман трясет палатки, пытаясь заставить всех подняться, позавтракать и выйти из лагеря до начала жары, чтобы успеть поставить палатки в первом лагере, печально известном тем, что там еле-еле хватает места для всех желающих. Из передового базового лагеря надо подниматься в свободном стиле по склону, крутизна которого составляет примерно 50 градусов. Постоянные сигналы предупреждения– Камень!61 – эхом отдавались в горах, когда крошки, обломки камней и валуны, ранее вмерзшие в грунт, выскакивали из него в результате изменения климата и скатывались вниз.

На следующее утро мы опять вышли ни свет ни заря, на этот раз, чтобы успеть до образования очереди, которая может сформироваться под Дымоходом. Каждый раз, когда я подхожу к этому образованию, пытаюсь вспомнить, когда в последний раз лазила по нему. Это просто каменная труба, и в ней нет ничего страшного, если бы только она располагалась в другом месте. На К2 все непросто. После целого дня восхождения мы добрались до второго лагеря, известного своими ветрами. Все палатки жмутся друг к другу на крутом склоне, а рядом видны вмерзшие в лед клочья старых разорванных палаток, их покореженные каркасы и всевозможные остатки снаряжения предыдущих экспедиций. Когда ветер воет, а температура резко понижается, нет ничего лучше, чем заползти в свою палатку, скинуть снаряжение, снять носки, обтереться, выпить чашку горячего чая и подготовиться к плотному ужину. Не имеет значения, который на дворе час, 2 часа дня или 6 часов вечера, это ритуал. Простые привычные занятия компенсируют яростную концентрацию и интенсивную физическую работу на пути к по-ставленной цели.

Где-то там, в оставшемся внизу мире, Джонатан заходил на сайт метеобюро, загружал сводки, обрабатывал их и отправлял информацию для моего Garmin inReach, на котором я могла получить только текстовые сообщения, но не картинки. Я всегда чувствую себя лучше, вооружившись максимально достоверными данными: одаренный менее Нострадамуса не может точно предсказать погоду на К2 на такой высоте. Мы провели два дня, сгрудившись вчетвером в палатке, прислушиваясь, как воет ветер и валит снег, пока Фарман по рации не сообщил, что нам придется спуститься ради важного обеда: 6 июля отмечался Ид аль-фитр, конец Рамадана. Для многих из нашей команды, кто соблюдал пост в течение 30 дней, была возможность осмыслить это время, а для остальных – повод вспомнить о том, как важны такие ценности, как благодарность и сострадание. Персонал кухни постарался и приготовил настоящий пир. В гигантской палатке-столовой мы преломили хлеб, от души угостились рисом балти, мясом и сладостями и чудесно провели вечер, наслаждаясь пением, танцами и шутками.

На следующий день мы с Ди Гилберт сидели у меня в палатке, пили чай с печением, болтали и смеялись, обсуждая шесть степеней отчуждения между нами. У нее очень специфическое чувство юмора, и я была рада как следует по-смеяться. Погода ухудшалась, и мы рисковали застрять тут на неделю. Мы беспокоились, выдержат ли бурю перильные веревки, которые были протянуты до третьего лагеря, и переживали, будет ли в погоде окно для восхождения.

Когда погода вдруг наладилась, мы помчались наверх – первый лагерь, второй, Черная пирамида, еще один крутой участок склона из камней и льда на пути к третьему лагерю. Снова голые камни, которые я возненавидела, и сложный траверс. Камни были такими гладкими, что я с трудом находила, куда ткнуть зубцом кошки. Я медленно ползла вперед, думая, «блин, я же сейчас сорвусь». Бениньо, видимо, прочитал мои мысли и успокоил. Это было очень мило, но росту во мне – примерно метр шестьдесят. Мне нужны были ноги подлиннее. Или руки. Или…

Короче, я сорвалась, скрежеща кошками по камню. Я так и знала! Так и знала! Блин!

Я взяла себя в руки и нашла опору для ног, заставила себя сделать долгий выдох, чтобы выровнять дыхание. Я была не столько напугана, сколько обеспокоена и зла и пыталась сосредоточиться на том, как бы поскорее закончить этот траверс. Не стала оглядываться, чтобы увидеть выражение лица Бениньо, но уверена, что ему было весело.

Я никогда раньше не бывала так высоко на К2. Не то, чтобы это имело значение. Погода здесь никогда не бывает одной и той же, поэтому всем при повторном подъеме выпадают иные погодные условия. В одну минуту светит яркое солнце, а воздух прогревается до -12, так что рискуешь зажариться в пуховике, и потом вдруг – бац! – 40. Как такое возможно?

Поднялся ветер, и тут я впервые пожалела, что не надела костюм для восхождения. Пока команда торопливо двигалась вверх, к третьему лагерю, один шерпа и его клиент, у которых был тот же ОС, что и у меня, связались по радио с лагерем, и оттуда мне принесли костюм для вершины. В тот день я в последний раз рискнула двигаться на К2 выше второго лагеря без самого теплого пуховика. Я еле добрела до третьего лагеря перед закатом и была совершенно измотана. Положа руку на сердце, скажу, что переход от второго лагеря к третьему на К2 – самый трудный маршрут, которым мне довелось идти до сих пор. Обычно суп для опоздавших готовлю я. В этот раз я с благодарностью взяла свою порцию. Заснула моментально, и мне казалось, что я только задремала, как стало слышно, что команды укладывают вещи, готовясь к спуску. Ожидалась буря. Сюрприз. Чтобы подняться на вершину К2, придется пройти этот же участок еще раз. А может, и дважды.

Вернувшись в базовый лагерь, я стала обрабатывать метеоданные, сравнивая погоду с историческими событиями, пытаясь определить, когда выдастся следующее окно для восхождения, и выходило, что это произойдет не раньше 25 июля. Четыре лагеря и восхождение… Я спрашивала себя, успеем ли мы провесить веревки до четвертого лагеря. Чтобы убить время и поднять всем настроение, мы устраивали киносеансы по вечерам, а я начала придумывать викторину про К2, вроде тех, что устраивают в барах. Мы праздновали дни рождения, занимались стиркой (удивительно, и откуда только она набирается?) и ходили в гости в другие лагеря. Тем временем персонал кухни и другие помощники проводили время за какой-то карточной игрой, подразумевавшей азарт и ставки, и от этого капитан авиации Анвар жутко бесился. Он был справедлив и остро воспринимал неравенство доходов альпинистов и парнишек из кухонной обслуги. Едва только Анвар услыхал, что помощник повара продает свои часы, как разверзся ад: парни оказались тут, чтобы зарабатывать деньги для своих семей, а не просаживать их в азартных играх.

– Кто организовал эту игру? – требовал он, когда персонал кухни быстро разбежался. – Ну ничего, я все равно узнаю.

Как только образовалось ближайшее погодное окно, мы пошли в первый лагерь, где мигом стало тесно, так как и другие команды тоже воспользовались этой возможностью, чего мы и опасались. Вчетвером мы втиснулись в палатку на троих, и оттуда я слушала, как подходят новые альпинисты и видят, что в гостинице нет больше мест.

– Они не взяли с собой палаток, – сказала я. – О чем только они думали?

Может, они планировали устроить бивуак – соорудить укрытие из любых доступных природных материалов, но при таком ветре подобное было невозможно, а спать под открытым небом, конечно, тоже нельзя. Голоса звучали все громче, неприятное удивление сменилось гневом и паникой.


Какого хрена… Чья это палатка? Можно там разместиться? У вас есть место? У кого-нибудь есть место?


Вот именно из-за таких ситуаций на К2 столько погибших. Налегке можно быстро подняться, но идти налегке – безумие. Нужны самые важные припасы. Отказываться от необходимого опасно, это может привести к этической дилемме, когда команды попытаются действовать «правильно», пытаясь спасти попавшего в беду. Но что делать, если все попадают в беду с самого начала? Неужели ветер сдувает ответственность? Это очень тонкая моральная грань. Я была рада помочь им наполнить бутылки водой, но, учитывая, что перед носом торчали ноги Бениньо, пришедшие вынуждены были уйти вниз.

Некоторые из уходивших были друзьями Бениньо, и он ни с того ни с сего вдруг заявил:

– Я хочу уйти вниз.

– Бениньо, какого черта?

Я дважды поднималась с ним на вершины в Эквадоре. Он отличный проводник с сертификатом ASEGUIM (Эквадорской Ассоциации горных проводников) и превосходный альпинист, но он никогда не бывал на восьмитысячниках, и суматоха снаружи начинала действовать ему на нервы.

– Эй, эй, эй, послушай, – заговорила я. – У тебя есть палатка. У нас есть запас провизии. Ты в безопасности, мы собираемся подняться на вершину. Зачем тратить силы на спуск и новый подъем? Ты должен остаться.

Буря бушевала всю ночь и следующий день, и вот, пока мы сидели друг у друга на головах, я пыталась заниматься своими исключительно интимными занятиями и была неприятно удивлена, поняв, что у меня, судя по всем явным признакам, развился самый настоящий геморрой.

«Ни хрена не выходит. Что мне делать?» – в ярости написала я сообщение Пиппе.

«Сохраняй спокойствие и продолжай действовать», – ответила она.

«Отвали. В трудный час ты шлешь мне лозунг времен Второй мировой войны для поднятия боевого духа?»

«Preparation H».

«Если бы у меня было это лекарство под рукой, я бы не писала тебе. Ты ж мать. Как насчет народных средств?»

«Гуглю».

«Тик-так».

«Долька лимона. Исключительно для наружного применения».

«Но разве от этого вкус лимона не станет хуже?»

«Очень смешно. Ты хочешь, чтобы узел уменьшился, или что?»

«Да, мамочка. Спасибо. Если у меня ничего не получится, я стану трупом с чертовым геморроем. Шучу. Пока».

На следующий день команды в первом лагере решили бросить вызов ветру и двинулись вверх во второй, где, как голуби, уселись рядком в палатках, и на другое утро, несмотря на дерьмовую погоду, я увидела, как Ди с командой, тепло одетые, направляются вверх, в сторону третьего лагеря, пробиваясь сквозь жесточайший ледяной ветер. Мне хотелось последовать за ними, но никто из моих товарищей по команде не хотел идти. Через несколько минут я увидела, что Ди первой отщелкнула страховку и повернула назад.

Вскоре после полудня из рации послышались треск помех и оживленные переговоры.

– Ди, это Джейк Мейер. Третьего лагеря нет вообще. Его накрыло лавиной. Повторяю: сошла лавина. Третьего лагеря больше нет. Прием.

Никто не пострадал, но все наши палатки, все снаряжение, спальники, баллоны с кислородом – короче, все, что мы так старательно подняли и сложили наверху, пропало. Первой моей реакцией было задержаться во втором лагере, обсудить ситуацию с командой и попытаться поднять из нижних лагерей дополнительные припасы, чтобы не упустить погодное окно. Именно так поступили бы экспедиции старой школы. Обдумывая дальнейшие шаги, я слышала, как более крупные экспедиции подсчитывают свои убытки, включая, например, один только кислород на 200 тыс. долларов. Я слишком хорошо знаю, что альпинизм – экономическая игра. Более крупные команды выбыли из числа участников, так как у них было вложено слишком много ресурсов: вот так все просто.

Экспедиции уходили в базовый лагерь, а некоторые шерпы и носильщики пошли посмотреть, нельзя ли подобрать что-нибудь из того, что могло быть сметено с горы. Я увидела, как один из них хвастается перед другими шикарным новым спальником, и у меня не хватило духу заявить, что это мой спальник. Он был рад, как малое дитя в Рождество, и я решила, что пропало – то пропало.

Той моей половине, что склонна мечтать, импонировала мысль о вмешательстве горных богов, но мое левое полушарие, отвечающее за логику, на это не купилось. Лавина для горы – то же, что брызги воды для собаки. Намокнув, собака встряхивается, чтобы удалить с шерсти воду. Когда на горе скапливается снег, у природы есть свой способ стряхнуть его. Вот почему альпинисты выжидают после снегопада двое суток или даже дольше, чтобы погода наладилась. Мы знаем, что лавины сходят. Мы ожидаем этого. Так зачем сейчас принимать решение, основанное на страхе? Ди думала так же. На следующее утро мы принялись анализировать собственные данные. Она сертифицированный проводник AMI (Ассоциации альпинистов-инструкторов), и наши с ней аналитические подходы дополняли друг друга. Вооружившись свежими сведениями, мы посоветовались с капитаном Анваром, который предложил нам обратиться к самому старшему ОС, офицеру пакистанской армии, который до этого был занят тем, что помогал другим экспедициям уйти с горы.

– Мы хотели обсудить, нельзя ли нам остаться, – сказала я. – Во-первых, у нас небольшие команды, так что мы с Ди потеряли не так много снаряжения и припасов, если сравнить с крупными экспедициями. Кроме того, судя по истории восхождений, 68 % всех удачных восхождений были совершены в даты, которые еще впереди.

– А еще посмотрите вот на это, – сказала Ди, показывая несколько фото на своем телефоне. – Я внимательно изучила снимки снежного покрова, сделанные после схода лавины в третьем лагере. Видите, вот тут и тут: это доказательства того, что лавина не обязательно была недавней. Конечно, есть и очевидные признаки, вроде того, что мы ничего не видели и не слышали, а ведь были прямо внизу. Так что мы могли бы и сейчас пойти к вершине.

Офицер был явно впечатлен. Он все выслушал, и на лице его расплылась широкая улыбка.

– Вы хотите сказать, что единственные две экспедиции, желающие продолжить подъем на К2 – те, во главе которых женщины? – уточнил он.

– Да, сэр, это верно.

Он кивнул, глаза его блеснули, и я почувствовала, что нас троих сейчас объединяет знаменательный момент в истории Пакистана, совсем как в тот славный день, когда основатель Пакистана Мухаммед Али Джинна сказал: «В мире есть две силы: одна – меч, а другая – перо. Между ними существует огромная конкуренция и соперничество. Но есть и третья сила, и она сильнее их обеих – это сила женщин». Нострадамус ничего не знал о Мухаммаде Али Джинне.

Мы с Ди старались изо всех сил, но в конце концов и нам пришлось складывать вещи. Ирония заключалась в том, что, да, мы могли остаться и получили разрешение на это. Проблема была не материальной, она не была связана со снаряжением, припасами, кислородом или палатками. Проблемой стали человеческие ресурсы. Я знала, что старшие шерпы суеверны. Когда говорит гора, они прислушиваются. Иногда лавины символизируют гнев горных богов. И нет такой мотивационной речи или суммы денег, которой было бы под силу изменить это глубоко укоренившееся убеждение. Шерпы нового тысячелетия не всегда верят в это, но им не хватает трудовой этики старших. (Я никого не осуждаю, я просто сообщаю, как обстоят дела!) Возьмем, например, нас: мы руководим своими экспедициями и верим, что контролируем человеческие ресурсы, в то время как на самом деле один шерпа может захотеть вернуться домой, стоит только ему увидеть, что домой уходит другой. Шерпам, отправляющимся обратно, заплатят столько же, сколько и остающимся, за вычетом бонуса за восхождение, который будет выплачен лишь в том случае, если это самое восхождение будет успешным.

Мы с Ди хотели узнать, не согласиться кто-нибудь из шерп остаться с нами, и для этого встретились с Чаргом Давой Шерпой из Seven Summit Treks. Он рассказал нам о «незначительный осложнениях с субподрядчиками» и проблеме видения (как будут чувствовать себя его клиенты, если мы поднимемся на вершину, а он уйдет), но, что важнее, он акцентировал то, что я сочла достаточно разумным и обоснованным аргументом: наши шерпы не хотят оставаться просто потому, что не воспринимают ни Ди, ни меня как долгосрочных нанимателей. Это было блестяще подмечено. Разумеется, люди готовы сделать лишний шаг – и это вовсе не каламбур – ради того, кому они хотят угодить в долгосрочной перспективе. Придется поразмыслить над этим в следующий раз, если только он когда-нибудь будет. На тот момент все было кончено. И вот я снова медленно поднимаюсь на склон к мемориалу Джилки, на этот раз с Ди и двумя ОС.

– Положа руку на сердце, – сказала я, – мне точно известно, что погибло 84 человека, но не пойму, как там может поместиться столько имен.

Был только один способ узнать это. Мы начали каталогизировать имена на табличках, сверяя их со списком всех альпинистов, погибших на К2, и составили таблицу, в которой указали всех, не упомянутых на мемориале. Некоторые таблички были изъедены ветром, так что было трудно прочитать их. Другие упали в скалы или их перекрывали новые, время от времени их удерживал один и тот же крюк. Некоторые имена упоминались дважды или даже трижды, многие были на иностранных языках, и часто в составе команды. Мы занимались этим уже два часа, когда сильный снегопад вынудил спуститься и начать отступление к базовому лагерю, но на следующий день мы снова пришли туда, чтобы закончить сверять список и установить там свечи на батарейках.

Мы отыскали двадцать недостающих имен, представляющих тринадцать наций. Это были не безликие образы. Я ощущала тесную связь с каждым из них, чувствовала их напряжение, понимала истории и осознавала оставленный ими след. Их сила поддерживала меня в моем собственном странствии. Я чувствовала, что многим обязана им. Хотелось проследить за тем, чтобы свое место на каменной пирамиде заняли имена всех погибших альпинистов. Перед уходом от мемориала я написала Напарнику: «Veni, Vidi, Victus Sum»62.

Шер-Хан из NSE помог мне подобрать оловянные тарелки, похожие на те, что крепились крюками на мемориале.

– Я купила их в Равалпинди и заказала гравировку, чтобы потом, когда вернусь, разместить их там, – объяснила я Джонатану.

– Конечно, – ответил он, желая, видимо, быть добрым, но нельзя было не распознать скептический подтекст.

Одну неудачу можно считать отклонением. Вторую – досадным совпадением. Третье попадание, однако, позволяет выявить закономерность. После двух неудачных экспедиций на протяжении двух лет подряд было бы разумно сдаться. Если не дойдешь до вершины раз, все тебя поддержат и будут подбадривать, желая достичь цели в следующий раз. Когда терпишь неудачу дважды, ряды группы поддержки стремительно редеют. Таким образом, риск, на который идешь, предпринимая третью попытку выполнить задуманное, намного больше, чем сумма его частей. Или добьешься своего, или сломаешься.

Как бы там ни было, все было кончено.

Глава 24

Как стать миллионером, занимаясь альпинизмом? Начните с двух миллионов. Любимая шутка Джонатана
Удачных восхождений на К2 не было ни в 2015, ни в 2016 году, так что в воздухе повис вопрос: что-то не так с этой горой или все же со мной? Пока я не предприму третью попытку, получался какой-то «кот Шредингера»: нельзя утверждать, что возможность восхождения еще жива, но при этом никто другой, кроме меня, не мог утверждать, что мечта уже мертва.

Оставить все как есть и жить дальше, продолжая размышлять, что было бы, если бы, – все равно что жить со сломанным зубом, но бесполезно было даже заводить с Джонатаном разговор об этом. Еще одна дорогостоящая и опасная экспедиция – нет, точно нет, даже для него. Шесть лет восхождений и исследований фактически уничтожили пенсионные накопления, которые я так старательно собирала раньше. Занятия альпинизмом обошлись моему телу так дорого, что ущерб было трудно оценить. С тех самых пор, как при подъеме на Джаю я врезалась головой в ствол дерева, а чуть позже боднула соседа, меня преследовали головные боли. Однажды Джонатан вернулся домой и рассердился на меня на то, что я не вынесла мусор.

– Как ты можешь не обращать внимания на эту кошмарную вонь?

– Какую вонь? – переспросила я и тут же поняла, что совсем утратила обоняние.

Головная боль возникала в результате того, что у меня оказались забиты семь (из восьми) пазух носа, и их пришлось очищать хирургическим путем, при помощи проколов, а пока доктор Ральф Метсон занимался этим, он заодно поправил мне искривление перегородки. И вдруг я снова начала дышать! После операции на вращательной манжете и нескольких сеансов физиотерапии я не прекращала попытки увеличить растяжку мышц. Несмотря на то что несколько лет подряд мой организм тренировался ради конкретной цели, восхождений на вершины, у меня ушло несколько месяцев на то, чтобы наладить нормальную работу коленей, спины и ног.

К декабрю я все по-прежнему могла поднять правую руку не больше, чем на 30 градусов вперед или вбок, и из-за того мне было сложно из машины подавать знаки пешеходам, переходящим улицу и еще сложнее бежать по прямой. Нет, серьезно, попробуйте бежать, не отнимая одну руку от груди. Ничего не получился. Мне хотелось поучаствовать в апреле 2017 года в Бостонском марафоне в команде Красного Креста. У меня было немало кардиотренировок ради нагрузки на большой высоте, но я ни разу не участвовала в марафонских забегах. Собственно говоря, я ни разу не бегала дистанцию больше 10 км. Я была незнакома с методикой марафонского бега и ее жаргоном – медленное сокращение мышц, быстрое сокращение и всякое такое. Это интересовало меня куда меньше, чем наука альпинизма. Однако в планы по-прежнему входило сотрудничество с Красным Крестом, поэтому в феврале, после очередной операции ради удаления рубцовой ткани, я начала увеличивать дистанцию на пробежках: сначала 11 км, потом 13, затем 18.

В марте я решила попробовать пробежать 24 км, но прогноз погоды обещал снегопад. Джонатан, будучи душкой, посмотрел, какая погода ожидалась в окрестностях Нью-Йорка, выискал окно в погоде возле Вашинг-тона, округ Колумбия, и повез меня туда на выходные. Я пробежала 24 км, поняла, что заблудилась, и пришлось вызвать Uber. На следующий день я была не в силах двигаться, а ниже левого колена вздулась шишка размером с грецкий орех. Воспаление сухожилия надколенника.

– Любопытно, – прокомментировал доктор Джон Коннорс. – Чаще всего такое бывает у мальчиков-подростков.

Каждый день я спрашивала Джонатана:

– Как, по-твоему, шишка не становится больше?

И каждый день он отвечал:

– Нет. То же, что и вчера.

Воспаление терпения!

За три недели до Бостонского марафона я пробежала по Центральному парку, постепенно замедляясь все сильнее, пока не была вынуждена остановиться. Сводило судорогой… заднее место. Это буквально ощущалось, как заноза в заднице. На следующий день я едва могла опираться на правую стопу.

– Вы сжимаете ягодицы при беге? – поинтересовался физиотерапевт, делавший мне массаж.

– Не уверена, – ответил я.

– Не сжимайте.

Я сделала мысленную пометку. Не сжимать задницу.

После МРТ крестцового отдела и области таза обнаружился перегрузочный перелом, поэтому доктор Родео порекомендовал пропустить Бостонский марафон, но я не могла позволить себе бросить Красный Крест. На субботнем обеде перед марафоном я сказала координатору забега, что присоединюсь к ним на старте просто ради нескольких фото для команды. На каждой миле во время марафона устраивают пункты Красного Креста, помеченные воздушными шариками с номерами от 1 до 26, что помогает бегунам определить, сколько миль остается до финиша. Когда команда позировала перед фотографами, кто-то протянул мне шарик с цифрой 1. Я решила, что это знак. Надо пробежать одну милю, подумала я. По-пробую, а на первом же пункте Красного Креста сойду с дистанции.

В понедельник, когда должен был состояться марафон, я отправилась к месту старта. У меня гостила Майя, так что они с Джонатаном загрузили специальное приложение, чтобы отслеживать на дистанции перемещение моего номера, в который вшит электронный чип.

– Я не взяла мобильник, – сказала я, – но вы сможете проследить, где я сойду с дистанции. Найдите меня, и мы пообедаем вместе.

В толпе я не могла разыскать своих коллег из Красного Креста, а на старт вызвали благотворительные организации, так что присоединилась к ним и побежала, надеясь увидеть кого-нибудь из знакомых и напоминая себе: Не спешить. Задницу не зажимать. Я бежала и бежала, обгоняя более неторопливых участников. Десять минут бега, и первая миля позади. Становилось жарко, и я остановилась, чтобы снять майку с длинными рукавами, но потом вдруг оказалось, что я пробежала еще милю, и еще, и еще. Я останавливалась у каждого киоска Gatorade, чтобы попить, и болтала со всеми добровольцами Красного Креста, которых видела.

Тем временем Джонатан с Майей немного подождали, а затем зашли в местный бар. Как мне рассказали потом, Джонатан проверил приложение у себя в телефоне и сказал:

– Какого черта? Похоже, она до сих пор бежит.

– На что спорим, что она пробежит всю дистанцию? – спросила Майя.

– Нет. Быть того не может, – он переустановил приложение и нахмурился. – Ей нельзя бегать с переломом крестцового отдела. Она не марафонец.

– Но она решительнее всех, кого я знаю.

А я тем временем просто бежала себе и бежала. Не сжимать задницу. Не сжимать задницу. Я поняла, что пробежала 10 км, и решила преодолеть еще немножко. Полуденное солнце уже палило вовсю. Я подныривала под все разбрызгиватели и с благодарностью принимала каждую предложенную чашку воды. Почти 20 км. Еще 10 минут, и полумарафон. Я замедлилась и перешла на быструю ходьбу, посасывая энергетический гель и смутно удивляясь, что меня не тянет в туалет. Должно быть, вся жидкость уходит в пот. Надо лучше следить за пить-евым режимом. А Джонатан с Майей в баре нервно пили воду за меня и наблюдали, как мой номер движется по дистанции вперед, милю за милей.

– Ха! – Майя стукнула Джонатана по руке. – Что я тебе говорила?

Я отключила сознание и позволила телу решать за меня. Если организм скажет, что надо остановиться, я остановлюсь. Но он молчал, и я продолжала бежать, отпустив мысли на свободу.

Восемьдесят восемь бутылок пива стояли на стене…

Мысленно я то и дело возвращалась на К2. Все что угодно ради новой попытки. Все было против меня. Сколько народу пыталось подняться раз за разом, сколько умерло, скольких оставили на горе… Как бы ошеломляюще это ни звучало, отрицать этого невозможно: мне хотелось попытаться еще раз.


Не сжимать задницу.



Пятьдесят три бутылки пива стояли на стене…


Я думала о таблице, о длинном списке имен, обо всех альпинистах, чьих имен еще нет на мемориале Джилки. Если я не поднимусь и не добавлю их туда, кто сделает это? Такая миссия была очень важна для меня, хотя это трудно объяснить, прежде всего потому, что мне так сложно говорить о смерти моего брата, особенно о тех трех ужасных днях, когда его уже объявили погибшим, но тело его еще не было найдено, оно плавало где-то, неизвестно где, в темноте. Я знаю, каково это – пережить смерть близкого, но не иметь его тела. Точно то же ощущали и те, кто потерял своих любимых на К2.

Я не знала, как сказать Джонатану, но была уверена, что должна вернуться на К2 и попытаться еще раз. Все, чего не дает нам успех, было теперь на моей стороне: опыт, умение устранять проблемы, смирение. Я была достаточно бесстрашна, чтобы круто менять курс, инстинкт помогал придерживаться взятого курса, а закаленный опытом здравый смысл давал возможность отличать одно от другого.


Сорок одна бутылка пива стояли на стене…



Не сжимать, не сжимать, не сжимать задницу…


Добежав до Фенуэй-Парк и Кенмор-Сквер, я решила, что до финиша совсем недалеко, поэтому отправилась дальше, по Коммонуэлс-Авеню, а потом, свернув направо, на Херефорд-Стрит, понеслась чуть не вприпрыжку. Я свернула налево, на Бойлстон-Стрит, и через четыре квартала вышла на финишную прямую около Центральной библиотеки. Я замедлилась, и тут кто-то набросил мне на шею медальон. Направляясь к группе представителей Красного Креста, я вдруг увидела Джонатана и Майю. Она добралась до меня первой, и, хотя я пыталась отстраниться, потому что майка у меня была мокрая, а шея потная, Майя, визжа, обняла меня.

– Ви-и-и-и! Я ужасно, просто ужасно горжусь тобой! Мы тут сидели и говорили: «Господи, нет, не может быть, что она решила пробежать еще милю», а ты просто бежала и бежала.

Джонатан догнал нас и крепко обнял меня. Он не стал бранить меня за то, что я проигнорировала предостережение врача, не стал жаловаться, что мы, мол, договорились об ожидании в один час, а в итоге он ждал целых пять. Муж был так изумлен, что почти целый час не мог поверить в происходящее.

– Я никогда не видел столько решимости. Я и подумать не мог, что ты пробежишь этот марафон, – сказал он за праздничным ужином. – Тебе надо вернуться на К2.

– Да, – я испытала подлинное облегчение, поняв, что не надо больше ничего говорить и объяснять.

– Займись этим. А с финансами мы разберемся, – кивнул он.

Тут уж настала моя очередь изумляться и пытаться понять, не послышалось ли мне.

Глава 25

Мне каждый день говорят «нет»… «Нет» стало великим источником вдохновения. Дэвид Копперфильд, иллюзионист, интервью журналу Forbes
Перед экспедицией на К2 в июне 2017 года я встретилась с Джимом Клэшем и Норбу Тенцингом Норгеем63, вице-президентом Американского Гималайского фонда. Мы пили чай и кофе, хорошо поболтали, они пожелали мне удачи, и, когда я уже собиралась уходить, Джим сказал:

– У меня для Вас кое-что есть.

Он снял с пальца кольцо Марио Андретти64. Друзья, это как кольцо Суперкубка. Кольцо, которое нигде не купишь Кольцо, ради которого вы бы дрались на кулаках с Владимиром Путиным. Джим заработал его, прокатившись на скорости 320 км в час на гоночном болиде, за рулем которого сидел Марио Андретти.

– Нет. Я просто не могу, – я была ошарашена.

– Верните мне его, – предложил он, глядя мне в глаза, чтобы я яснее поняла подоплеку его слов.

Застигнутая врасплох, ошеломленная, я не знала, что сказать. Обняла Норбу и Джима и сбежала. Я добавила кольцо Джима к коллекции талисманов, которые носила на шее, а при мысли о третьей попытке подняться на К2 в голове так и крутились крылатые выражения, от «в третий раз повезет» до «Бог троицу любит».

Мой рейс из Дубая совершил посадку в Исламабаде: в первый и единственный раз в моем нынешнем воплощении мои баулы оказались самыми первыми на ленте выдачи багажа, но теперь я воспринимала хорошие предзнаменования с недоверием. Я отправилась в свой отель в секторе F-7 (в котором размещаются иностранцы) и приготовилась к брифингу для прессы, назначенному на вечер этого дня. Пресс-конференции в Пакистане отличаются от американских. Вопросов задают очень мало, так как всем хочется встретиться с вами лично. В предыдущей экспедиции один пакистанский журналист перевел «самый быстрый» как «самый низкий», так что, согласно заголовку его статьи, я была «самым низким альпинистом Семи вершин».

– Он отчасти прав, – высказала свое мнение Пиппа. – Без обуви от Ferragamo в тебе максимум метр шестьдесят.

В этот раз я зачитала заранее подготовленное заявление, тщательно следя за словами.

– Ас-саляму алейкум. Спасибо, что пришли сюда до Ифтара65. Приятно видеть новые и знакомые лица. Меня зовут Ванесса О’Брайен, и я приветствую вас. Итак, К2: Сезон 3. Моя третья попытка подняться на К2. Так что будем надеяться, в этот раз мой «сезон» закончится хорошо.

Ответом стал дружный смех. Я ободрилась и рассказала о своих предыдущих попытках восхождения на К2, о желании принести на вершину четыре флага, о наших общих ценностях и о том, как я горжусь тем, что являюсь послом доброй воли Пакистана, ведь эта страна так заметно выросла и развилась за последние два года. Я немного рассказала об огромном объеме подготовки к этой экспедиции и добавила:

– В этом году мы добьемся успеха, иншалла.

Это слово – inshallah, «если Аллаху будет угодно» – слишком легко слетает с языка некоторых людей, вроде обещания «помолюсь за тебя», которым слишком часто заменяют реальные действия. Я считаю, что это слово выражает не только энтузиазм и надежду, но и вздох смирения. Не сомневаюсь в роли судьбы, но я из тех, кто не перестанет стучать в закрытую передо мной дверь хотя бы ради того, чтобы напоминать, что я тут.

Опыт предыдущих восхождений на К2 научил меня не полагаться ни на кого, кроме самой себя, в вопросах снабжения и рабочей силы. Благодаря партнерству с Пембой он выступил от моего имени в роли работодателя для персонала. Шерпы относились ко мне с почтением и уважением, однако он был для них именно той фигурой, ради которой они готовы были пойти на все. Я обратилась в NSE и попросила эту компанию заняться местной логистикой и оформлением разрешений для всей команды отправиться в восьминедельную экспедицию на К2 по маршруту через ребро Абруццкого. В эту команду вошли три китайца, еще один американец, два исландца, одна норвежка и один сингапурец. Все мы собирались установить ряд рекордов: первый подъем представительницы Норвегии на вершину Броуд-Пика, первый китаец, поднявшийся на все 14 восьмитысячников, первый исландец на вершине К2 и, конечно же, первая американка и первая британка, успешно взошедшая на К2. (Две британки поднялись на К2 в предыдущие годы, но обе погибли при спуске, поэтому я намеревалась посвятить свое восхождение и их памяти.)

В третий раз я забрала флаг в офисе «Женщины ООН», чувствуя, до чего это унизительно. Непоколебимая поддержка этих женщин трогала меня до слез. Оттуда я отправилась на встречу со своим новым ОС, лейтенантом Шаббаром из пакистанского ВМФ, что несколько беспокоило. Я взывала ко всем высшим силам, «лишь бы только он был… на уровне моря». Он планировал получить степень по математике. Шаббар прошел тот же курс альпинизма в составе вооруженных сил Пакистана, что и наш предыдущий ОС, и быстро покорил меня своим умом и дисциплиной.

На следующий день мы втиснулись в грузовой самолет пакистанских ВВС, направлявшийся в Скарду, пилот позволил нам по очереди посетить кабину и полюбоваться оттуда захватывающими видами на Нанга-Парбат и Каракорум. Мы пролетели над курортным отелем «Шангри-Ла», и я улыбнулась, увидав с высоты озеро в форме сердца, и поняла, что мой приемный дядюшка Ариф желает мне удачи.

Пемба и альпинисты из Китая планировали попытку подъема на Нанга-Парбат, прежде чем встретиться с нами в Скарду, поэтому, как только мы заселились в мотель «Конкордия», я полезла в Facebook, надеясь увидеть новости. Но новостей не было. Видимо, восхождение не удалось. Хуже того, Пемба Шерпа пострадал от обморожения, а когда он пришел в больницу, там не оказалось врача. Прочитав это, я открыла рот от изумления: «Пемба, что ты делаешь, подумай, черт тебя возьми».

Обморожение могло закрыть ему путь в горы, а он, вместо того чтобы сообщить мне, просто написал об этом в Facebook? Моя большая пакистанская семья могла бы помочь ему, если бы гордость не помешала попросить. К тому времени, когда они вернулись, Пемба уже упорно настаивал, что с ним все в порядке, но попросил, чтобы мы вступили на день позже. Мы потратили это время на повторную упаковку снаряжения и проверку весовых ограничений багажа. Я была довольна, что Фарман снова со мной, а он радовался, что у нас образовался лишний день на закупку припасов. В тот вечер я оглядела за обеденным столом самую сильную команду, с которой когда-либо поднималась в горы, по крайней мере на бумаге. Третий раз я отправлялась на К2, и второй раз должен был идти туда Пемба. У большинства членов команды было за плечами как минимум по 4 восьмитысячника. Фазаль Али, высокогорный носильщик и друг, дважды дошел до вершины К2 и был со мной на там в прошлом году. Если он поднимется на гору и в этом году, то станет первым из пакистанцев, столько раз побывавшим на К2.

На следующий день мы добрались до Асколе, остановившись по дороге, чтобы расчистить последствия камнепада динамитной шашкой. К тому времени, как мы прибыли, Фарман уже поставил палатку, и я почуяла насыщенный аромат лука и чеснока, служивших основой его сытного супа. Пока остальные распаковывали вещи, мы с Пембой обсуждали маршрут, прикидывая, сколько дней у нас может уйти, и сознавая, что все планы могут измениться из-за погоды или обычных носильщиков, но, скорее всего, мы все же доберемся из Асколе в Джхолу, затем в Пайю, потом в Урдакаш, а оттуда в Горо II и базовый лагерь К2. Передвижение по этому маршруту и в конечном итоге выход на ледник Балторо означало, что нам придется идти вверх, то набирая, то теряя высоту, а не подниматься непрерывно, как на Эвересте.

– Если носильщики справятся, – сказала я Пембе, – я предпочитаю не устраивать дневки на отдых в промежуточных пунктах.

Я сидела и смотрела на группу мальчишек, которые играли на поле неподалеку, не сводя с меня любопытных взглядов. Я изобразила пальцами бинокль и тоже стала смотреть на них, словно желая сказать: «Я вас вижу». Они убежали, смеясь, и спрятались за джипом, но через несколько минут вернулись, изображая направленные в мою сторону бинокли. А я опять передразнила их, и они опять со смехом убежали. Я изменила игру и притворилась, будто что-то бросаю им, а они поняли и бросали это «что-то» мне в ответ, чтобы я поймала. Я с преувеличенной осторожностью шарахнулась в сторону, словно они неудачно кинули мне мяч, и они засмеялись. Казалось, это настоящее волшебство – языковой барьер преодолели любопытство и воображение.

На следующий день, во время перехода до базового лагеря К2, длившегося более 5 часов, я не могла не прихрамывать. Я перенапрягла колено во время Бостонского марафона, и сейчас предстояло впервые проверить на практике инъекцию кортизона и продолжение пути, не обращая внимания на боль, пока сустав получал смазку. Я шагала, слушая тихую музыку и напоминая своим товарищам по команде пить побольше воды и следить за темпом движения. Возможно, они думали, что я веду себя, как наседка, но я вспомнила свой первый неудачный поход к этой горе. Я знала, как важно поддерживать силы у каждого из членов команды.

Одним из принципов, которые мы с Пембой согласовали с самого начала, была необходимость оставаться самодостаточными. Чтобы добиться успеха на этот раз, нам придется изменить ситуацию, перестать следовать за другими и взять контроль в свои руки. Для нашей сравнительно скромной команды – двенадцать альпинистов, повар и ОС – восьминедельный запас продуктов, снаряжения, прочих материалов, кислорода, палаток и других необходимых предметов весил более 7 тонн, и для переноски этого груза потребовалось 250 носильщиков. Я была благодарна каждому из них и ревностно следила за тем, чтобы все были здоровы и в порядке.

Много лет назад один уважаемый китайский астролог предсказал мне, что я должна работать на себя, заниматься чем-то, что послужит интересам женщин, и никогда, ни при каких обстоятельствах, не сообщать никому мой возраст.

– Вы много даете другим, но не просите о помощи, когда она вам нужна, – сказал он.

– Что-нибудь еще? – спросила я.

– Не отращивай ногти, и кто-нибудь назовет тебя «мама».

– Это вряд ли, – рассмеялась я.

Годы спустя предсказание сбылось. «Спасибо, мам», – говорилось в комментарии.

– Милая, смотри! – воскликнула Пиппа. – Все сбылось.

Она прислала мне по электронной почте копию комментария какого-то пакистанца на YouTube. Он хотел написать «мэм», но написал «мам». Пиппа явно посчитала это сбывшимся пророчеством старого прорицателя.

Я радовалась затянутому облаками небу, вспоминая, какая удушающая жара стояла в предыдущие два раза, когда я шла этим маршрутом, и как липла пыль на разгоряченное тело. Но потом зарядил дождь, а это означало, что некоторые носильщики стали застревать в грязи. И все же вечерняя прохлада на высоте 3170 м была чудесна. На следующий день мы продолжили путь к базовому лагерю Пайю на отметке 3666 м. («Пайю» означает «соль», и символизирует наличие минеральных солей в этом регионе. #funfact) Нам стала доступна роскошь в виде душа – плоского цементного поддона с коротким шлангом, по которому текла талая ледниковая вода. Мы с Сильви, нашей норвежкой, по очереди держали друг другу шланг, и торопились ополоснуть голову такой ледяной водой, что перехватывало дыхание. Я рассказал ей о велнес-ретрите в Австрии, где врач велел мне сначала прыгнуть в озеро, а потом поблагодарить озеро, выходя их него. Я шла туда и думала. Блин. Это же будет чертовски холодно. Может, надо прыгнуть с разбега? Или бомбочкой? Или просто ступить с мостков в воду? Я просто шагнула с мостков прямо в воду. Вода сомкнулась над головой, такая ледяная, что у меня чуть не остановилось сердце. Выгребая по-собачьи и бормоча ругательства, я выбралась на берег и кинулась к двери. А потом пришлось снова выйти на холод, потому что я забыла поблагодарить озеро.

Мы с Сильви стряхнули оцепенение – Спасибо тебе, ледник! – и отправились ужинать. Один из высокогорных носильщиков, который одновременно был мясником, милосердно быстро одним движением зарезал козу в соответствии с правилами халяля, и мясо раздали носильщикам в благодарность и на удачу нашего следующего дневного похода до ледника Балторо. Я страшилась предстоящих нам километров каменистой морены: большие камни, по которым нужно карабкаться, средние камни – испытание для подколенных сухожилий, и мелкие, которые только и ждут, чтобы мы подвернули на них лодыжки. В прошлом сезоне на этом участке несколько человек получили вывих, а один даже сломал ногу.

Солнце поднималось над обнаженным ледником, делая путь более трудным для альпинистов, носильщиков и мулов, но мы двигались ровным шагом, опустив глаза и сосредоточенно глядя под ноги, пока не добрались до быстрой реки. Раньше я всегда переправлялась через неглубокие водные преграды самостоятельно, завернув брюки до колен и взяв в руки ботинки с носками. На этот раз течение было бурным, реку покрывали белые пятна пены. Двое носильщиков предложили нам с Сильви перенести нас через реку на спине, и мы, ни секунды не тратя время на ложную гордость, тут же согласились.

Последний подъем, и мы в Урдукаше на высоте 3950 м, вокруг и над нами раскинулся шумный лагерь, выстроенный плотными ярусами на склоне горы. На нижних уровнях люди готовили и пекли чапати. Средние уровни были отведены для животных и торговцев (как Уолл-стрит), и тех, кто был готов продать по несуразно высокой цене бутылки газировки. Верхние ярусы усеивали ярко-желтые и оранжевые палатки, в которых спали альпинисты.

– Рекомендую беруши, – посоветовала я Сильви, пока мы пробирались через шумный лагерь.

Я называю Урдукаш «Лагерем павших мулов» из-за лежащих вокруг останков животных, павших от непосильной работы на большой высоте. Всегда стараюсь поставить палатку подальше от самой давней падали, будь это туловище, голова или хвост. Если за это меня назовут «слишком разборчивой», я готова с гордостью носить это звание. Я также стараюсь выбрать хороший вид на величественные вершины. Отсюда видны Башни Транго, Катедрал-Пик и тысяча их младших собратьев. Центр Урдукаша – знаменитая скала, расколовшаяся пополам. Верхняя половина рухнула вниз, убив трех носильщиков, имена которых сохранены на оловянных тарелках вроде тех, что закреплены на мемориале Джилки.

Каждый вечер на протяжении всего пути перед моей палаткой выстраивалась очередь носильщиков, желавших навестить меня, чтобы получить облегчение после дневного перехода. Они знали, что я не врач, но имела при себе аптечку: я беседовала с ними по очереди, напрямую или через переводчиков, спрашивая, что их беспокоит – головные боли, мозоли, расстройство желудка, проблемы со сном – да что угодно. Один из наших альпинистов был настоящим врачом, но они предпочитали приходить ко мне, может быть, потому что я их веселила. Какова бы ни была причина, мне льстило их доверие и, предвидя очередь на «прием» вечером, я всегда закупала в больших количествах безрецептурные лекарства, чтобы щедро делиться ими.

В Урдукаше первыми ко мне пришли с жалобами на головную боль. Я выдала ибупрофен и посоветовала пить побольше воды. Затем последовал широкий ассортимент волдырей и мозолей, которые я заматывала пластырем Compeed, поскольку сама предпочитаю этот британский бренд. Переводчик повторял один и тот же совет снова и снова, пока я, вероятно, не смогла бы сама повторить эти фразы на языке балти.

– Кожа должна быть чистой перед нанесением. Пластырь не снимать.

Затем появился носильщик с ужасным метеоризмом. Он стеснялся и все никак не мог объяснить мне, что с ним такое, пока, наконец, я сама не догадалась и не сказала ему:

– Это хороший знак. Ты хорошо акклиматизируешься. Вот бы нам всем так повезло.

Последний посетитель заявил, что у него занемог мул. Его мул! Вот уж точно расползание границ проекта! Против своей воли я отправила его к нашему врачу, который сочувственно выслушал и приласкал животное, что могло помочь, а возможно, и нет.

На следующий день мы дошли до Горо II на высоте 4300 м. В этом базовом лагере ледник Балторо предстал перед нами во всей своей красе, внушительные, извилистые контуры массы его льда широкой лентой обвивают огромные вершины Каракорума, разветвляясь, словно ствол дерева, на капилляры зеленого, серебристого, черного и синего оттенка. Военнослужащие армии Пакистана находились здесь уже более 3 месяцев. Я не могла себе представить, насколько жестокой может оказаться реальность при необходимости длительного пребывания в этой чуждой всему живому среде, особенно зимой. В тот вечер несколько солдат завороженно следили за тем, как носильщики выстроились в очередь у моей палатки.

– Он говорит, что не может уснуть, – пояснил переводчик.

– Это нормально на большой высоте. Я пью мелатонин. Если он не поможет, могу дать ему маленькую дозу диамокса. Скажите ему не думать так много по ночам, предложите закрыть глаза, сложить все свои заботы на маленький плот и отпустить его от берега по течению.

Он перевел мои слова, и мы все рассмеялись.

Следующий парень открыл рот, показывая воспаленную лунку зуба, заполненную гноем. По запаху я поняла, что у него сильное и, видимо, давнее заражение. Я содрогнулась, представив себе, каково это на такой высоте, и вспомнила о добром дантисте в Исламабаде. Черт. Что же делать?

– Мне нужно позвать врача, – сказала я переводчику.

– Нет, он хочет, чтобы ему помогли вы.

– Я помогу, но я не врач. Просто друг. Я останусь с ним. Не волнуйтесь. (Я переняла у местных привычку заканчивать все фразы просьбой «не волнуйтесь».)

Я попросила позвать врача, и он принес ланцет и антисептик. Носильщик схватил меня за руку, яростно мигая, но не издавал ни звука, пока доктор проводил процедуру. Я предложила ему анбесол, пероральный обезболивающий препарат, и попросила:

– Скажите ему, что рот нужно содержать в чистоте. Ему все равно нужно будет как можно скорее обратиться к дантисту.

В глазах молодого человека застыло отражение мучений долгих месяцев, которые он провел на леднике, но он улыбнулся и благодарно кивнул.

На следующий день, когда выдалась на удивление теплая погода, я совершила типичную для новичка ошибку, надев рубашку с короткими рукавами без солн-цезащитного крема. Ну и получился у меня хороший такой крестьянский загар, четкий и сухой, который постепенно сходил, словно бледная змеиная кожа. Местность была более холмистой, чем я представляла, это было напоминание о том, что ледник живет своей жизнью и постоянно меняется, оставаясь при этом самим собой. Изрезанные бороздами и полосами горы вокруг него вели древнее повествование об истории его развития из века в век. Эта часть пути была похожа на музей льда: нам попадались забавные «грибовидные скалы» – валуны, будто подвешенные в воздухе, но на самом деле опирающиеся на тонкие острия льда – и чрезвычайно большие ледяные «плавники», возвышающиеся в полном одиночестве, словно какой-то смотритель горы выставил их на всеобщее обозрение.

Мы добрались до Конкордии на отметке 4550 м, Тронного зала Горных Богов, где сливаются ледники Балторо и Годвин-Остена. Впервые в этом сезоне мы увидели К2. Мне нравилось наблюдать за теми из нашей команды, кто еще никогда не видел гору вблизи. Облака реактивного потока образовывали на вершине постоянно движущуюся корону. Вокруг нас возвышались пики, похожие на величественные органные трубы или пирамиды. Воздух был прозрачным и морозным, небо – кобальтово-синим.

Через 10 дней после прибытия в Исламабад мы обо-гнули ледник Годвин-Остена и увидели вдали лагерь Рассела Брайса. Я, наверное, никогда не узнаю, как ему удается успеть разбить лагерь раньше других. Его команда собиралась подниматься по маршруту Чезена66, а наша – по ребру Абруццкого, выйти на которое можно было чуть дальше по леднику. Мы с Пембой прошли мимо лагеря, выкрикивая приветствия, и присмотрели место для нашего Базового лагеря примерно там же, где и в прошлом году. Наш дом на ближайший месяц состоял из большой палатки-кухни с соединенной с ней складской палаткой, палатки связи и около двух дюжин спальных. У нас также были две душевые палатки с ведрами и ковшиками, туалет «по-маленькому» и две палатки-туалета «по-большому».

Я установила свою спальную палатку: посередине в ней лежал односпальный матрас, с одной стороны была аккуратно разложена по типам одежда, а с другой стоял мини-шведский стол с перекусами, лекарствами и туалетными мелочами. В углу я поставила маленькое складное кресло-«бабочку», и получилось идеальное местечко, чтобы читать или писать. Снаружи расположились две большие солнечные батареи из снаряжения прошлогодней экспедиции, и они были бы куда полезнее, если бы не постоянная облачность. На растяжках внутри палатки я развесила шарфы-хадаки и миниатюрные молитвенные флаги.

27 июня стал замечательным днем для проведения пуджи. Мы развернули флаги стран нашей международной команды, «Женщин ООН» и Красного Креста, а также флаг «Дорога в Париж» для борьбы с изменением климата (его вручила мне Джесси Смит, дочь самой Патти Смит из Мичигана). Стоя под яркими флагами на фоне ясного неба, лама попросил у богов разрешить нам подняться на гору и заранее попросил прощения за то, что мы оставим там свои следы. После того как церемония была завершена, а на наши лица нанесли тсампу, у нас был официальный день отдыха, но после обеда мы начали планировать первый раунд акклиматизационных походов. Все подъемы и спуски планировались отдельно для каждого альпиниста, потому что некоторые уже прошли предварительно акклиматизацию на Нанга-Парбате. На следующий день, выходя из лагеря, я, как было принято, задержалась у алтаря нашей пуджи, возложила на него рис и подожгла ветки можжевельника ради удачи и благополучного возвращения.

К настоящему времени мы уже были опытными альпинистами, так что правила акклиматизации были хорошо всем знакомы. Поднимайся повыше, устраивайся на ночлег пониже. Два шага вперед, один назад. Четыре недели мы ходили вверх – вниз, вверх – вниз, разбивали лагеря и переносили припасы, стимулируя образование эритроцитов и адаптацию легких. В промежутках я следила за погодой, связывалась с нашим базовым лагерем и ОС, читала одну книгу за другой, консультировалась с другими командами, время от времени устраивала игры и киносеансы и поглощала невероятное количество чая. Стирала в ведре и перепробовала сотню хитроумных способов заставить белье высохнуть в холодную, пасмурную погоду. В разреженном воздухе базовый лагерь под сенью непреклонной горы был для нас целым миром, и мы суетились там, снуя туда – сюда. Члены нашей команды ходили в гости в другие лагеря, а члены других команд приходили к нам.

Одним из таких гостей стал Фредрик Стрэнг, шведский альпинист, который находился на К2 в 2008 году, когда погибли одиннадцать человек. Фильм «Вершина» основан на реальных событиях, и я, познакомившись с Фредриком, стала расспрашивать его о трагедии, но на глаза его навернулись слезы, и он не мог продолжать. Я видела, как сильно травмировало его случившееся, и все же он снова был тут, полный решимости достичь вершины. Но ему нужна была веревка.

– Я могу заплатить, – сказал он, – или могу перенести ваше снаряжение. Как скажете.

– Нет, платить не надо, – ответила я. – Здесь много альпинистов-одиночек. Если мы начнем предлагать друг другу деньги, особенно в разных валютах, все запутается. Я не буду знать, как мне распределять средства.

– Вы не согласитесь отнести веревки в верхний лагерь? – спросил Пемба.

– Конечно, – сказал Фредрик.

Это обычное дело для команд, которые договариваются о сотрудничестве. Мы были самым многочисленным отрядом, планирующим восхождение по ребру Абруццкого, поэтому в конечном итоге альпинисты-индивидуалы, естественно, использовали провешенные нами веревки. По правилам этикета им следовало предложить что-то сделать для нас взамен. Предлагали не все, но мексиканские альпинисты Бадия Бонилья и Маурицио Лопес также сотрудничали.

Мы ежедневно оценивали вероятность схода лавин и толщину снежного покрова, проверяя прогнозы по ветру. С учетом регулярно выпадающего белого снега и мерцающих огоньков, ночами лагерь напоминал Рождество, только в июне. Мы следили за состоянием льда, ведь ледник из года в год смещается в течение сезона, иногда его субстрат бывает твердым и сухим, как цемент, иногда влажным и скользким, и поверхность от движения слоев трескается и смещается. Пересекать замерзший ледник непросто. Прямо перед передовым базовым лагерем был мини-ледопад, это было просто хранилище кошек, а не место, где команды действительно задерживались больше одного раза. Проход через столбы ледопада был отмечен флажками на вешках. Время от времени нам приходилось перепрыгивать через трещины или спускаться по крутому склону, соблюдая крайнюю осторожность.

Подъем к первому лагерю шел круто вверх и занимал 5 часов упорной, напряженной работы. Пемба решил, что Сильви тоже будет акклиматизироваться на К2 с нами, хотя она пришла сюда, чтобы подняться на Броуд-Пик. Меня не вполне устраивала такая ситуация, но мы оба понимали, что не хватит ресурсов разделить команду так рано. Я тренировала Сильви всякий раз, когда могла, особенно на участке после лагеря японцев, где склон становился круче. Я предложила придерживаться такого темпа, двигаться в котором будет комфортно для всех.

– Давайте будем использоваться технику ходьбы с остановкой, – сказала я. – Пять шагов, отдых, еще пять шагов, снова отдых. Следите за концентрацией. Если мысли станут уплывать в сторону, начнете замедляться.

Мы дошли до первого лагеря и двинулись ко второму. Ветер завыл с новой яростью, мы пригибали головы, стараясь противостоять его напору, и упорно приспосабливались к погоде, то добавляя, по мере необходимости, то снимая слои теплой одежды, пока не добрались до Дымохода.

Пемба принял решение поставить палатки нашего второго лагеря ниже Дымохода, хотя другие команды делали это выше. Завывание шквалистого ветра над образованием казалось почти невыносимым, это было совсем непохоже на то, что я видела в прошлые сезоны. Ниже Дымохода было немногим лучше. Мы чувствовали, как вздрагивают палатки, словно они изо всех сил цеплялись за гору, пока альпинисты внутри них – по двое или трое на палатку – читали свои любимые молитвы и мантры. Утром все были готовы без разговоров спуститься в базовый лагерь.

Когда наступает ненастье, настроение у всех падает. Превратившиеся в громадные треугольники горы, как косматые сторожевые псы, рано или поздно зашевелятся, стряхнут лишний снег и снова успокоятся. Люди нервничают, прислушиваясь к очередному отдаленному – или не очень – гулу и шипению. Каждая лавина порождает два в равной мере страшных обстоятельства: 1) экспедиция окончена или 2) экспедиция продолжится. Иногда трудно понять, о чем лучше молиться. Каждая метеосводка, так или иначе, пророчит гибель. Как раз в такое время физически слабые члены команды обычно заболевают. Стресс разрушает иммунную систему организма и высасывает энергию. Когда кто-то решает вернуться домой, за разочарованием часто скрывается вздох облегчения. Люди просто хотят избавиться от страданий.

Труднее бороться со слабостью сердца, которое принимается нашептывать голове тысячу превосходных причин прекратить экспедицию – день рождения ребенка, стареющие родители, что-то, чем непременно надо заняться в социальной или деловой сфере, – все это, по мере того, как идут недели, заставляет постоянно переоценивать уменьшающиеся шансы успешного восхождения на вершину. Некоторые особо целенаправленные и мужественные альпинисты в такой момент утверждают, что прекращают экспедицию в силу «ответственного решения». И мне нравится, что мужчину, который выходит из игры, объясняя, что просто обязан быть дома на утреннике балетной школы малышки Мэдисон, восхваляют, называя лучшим в мире отцом, но женщину, которая «бросает» своих детей, чтобы подняться на гору, считают беспринципнее одичавшей кошки.

Все, что дремлет в глубине души, на большой высоте выступает наружу, и зачастую многое из этого связано со страхом. Страх – охота на ведьм, которая происходит у нас в голове, осуждающий голос, который утверждает, что ты не имеешь права, ты не заслуживаешь, ты недостаточно хорош, чтобы все сложилось именно так, как нужно. Альпинистам непременно нужно справляться как с физическими, так и с душевными трудностями. Я видела подобное каждый год. Страх заразен, но я не позволю ему заставить этих альпинистов уступить. Полезнее было отвлекать команду фильмами и играми, а не давать их мыслям уплывать в сторону.

Пора снова подниматься на гору. Снег стал глубже, скалы были скользкими, а ветер таким же свирепым, как и раньше. Я беспокоилась о двух альпинистах, у которых на то, чтобы добраться до лагеря, ушло больше времени, чем обычно. К тому моменту, как мы дошли до второго лагеря, один альпинист уже повернул назад. Я начинала кашлять и молила Бога, чтобы только это не оказалось инфекцией в носоглотке или легких. Весь следующий день я провела в спальнике, читала и заставила себя выпить почти 5 литров воды. Дава Гьялдже Шерпа, который поднялся с нами и был со мной в одной палатке, предложил мне тигровый бальзам и спросил:

– Что вы думаете насчет завтра?

– Давай встанем в шесть и поднимемся в Дымоход. Затем можем направиться в третий лагерь и посмотреть, много ли там снега, – ответила я. – Пемба и Фазаль хотят пойти в третий лагерь и проверить, на месте ли перильные веревки после всех лавин.

Утром мы с Давой Гьялдже поднялись в верхний второй лагерь и увидели там тот же самый продуваемый ветрами город-призрак, который я видела раньше: искореженные каркасы палаток, обрывки ярко-желтой ткани, местами придавленные упавшими камнями, хлопающие на ветру. Мы продолжали подниматься, медленно и осторожно, прошли половину расстояния до третьего лагеря и только потом решили повернуть назад. К тому времени, как мы добрались до нижнего второго лагеря, Пемба передал по рации, что они с Фазалем достигли третьего. Они собирались заночевать там и посмотреть, не наладится ли погода. После двух ночевок во втором лагере мы с Давой Гьялдже решили спуститься в базовый лагерь. Уже темнело, а это самое неподходящее время для того, чтобы преодолевать лабиринт ледопада, но я слышала, с каким хрипом воздух, плотный и колючий, на вдохе и выдохе проходил через мои легкие. Все, чего мне хотелось – добраться до своей палатки.

– Видишь впереди свет? – спросила я Даву Гьялдже.

Когда я устаю, зрение подводит меня, так что я вполне могла принять за свет отблеск луны с неба.

– Думаю, да, – он помахал рукой и крикнул: – Эй!

Если кто-то и ответил нам, звук унес ветер, но, когда свет налобника закачался ближе, я рассмотрела, что это один из помощников повара вышел нам навстречу с колой и печеньем. Я едва смогла хрипло проговорить слова благодарности. Руки внезапно так ослабели, что я не смогла удержать кружку. В тот вечер я пропустила ужин. Начала пить курс антибиотиков, и только потом заснула прямо в носках.

На следующее утро исполнила ненавистный мне альпинистский ритуал, сунув голову под полотенце над миской с горячей водой и ментоловым маслом. Хитрость при проведении ингаляции состоит в том, чтобы назначить надежного человека следить за временем, причем желательно выбирать того, кто еще не возненавидел вас. Эту процедуру часто проводят в палатке-столовой, и это отвратительно, потому что, можете мне поверить, стоит только одному кашляющему альпинисту засесть там, и можно готовить миски с кипятком для всех и каждого, настолько быстро эта гадость распространяется. Через минуту я ощутила, как от быстродействующего эликсира поднимается горячий пар, и меня охватил приступ лающего кашля, заставив извергать в миску омерзительные сгустки кровавой мокроты.

Была уже середина июля, и похоже, что еще один сезон пройдет без единого восхождения на К2. Дождь превратил наш лагерь в болотистую трясину, которая покрылась опасной ледяной коркой, чуть только село солнце, но благодаря ливням у меня образовалось несколько дней на отдых и прием антибиотиков. Когда команда начала нервничать из-за того, что время уходило, а дома всех ждали неотложные дела, мы начали гипотетическое планирование.

– Два вопроса, – сказал Пемба, сидя напротив меня в палатке-столовой. – Во-первых, как думаете, не скооперироваться ли нам с Расселом Брайсом по поводу восхождения ближе к концу июля? А во-вторых, готовы ли вы пойти сначала на Броуд-Пик, а потом уже на К2? Сильви должна уехать в конце июля.

Я чувствовала, что все взгляды устремлены на меня, пока остальные в палатке ждали моего ответа, и снова почувствовала уникальный момент принятия решения женщиной-руководителем, точь-в-точь, как на горе Рейнир. Нужно принять решение. Что же выбрать? Попробовать определить, далеко ли мы продвинемся, если будем действовать всей группой? Или некоторым захочется остаться тут, пока другие пойдут на вершину?

– Послушайте, – сказала я, – с самого начала самым важным принципом этой экспедиции была наша самодостаточность. Вот почему мы привезли семь тонн снаряжения, палатки, припасы и кислород. Вот почему у нас больше 6,5 км веревки. У нас есть талантливые, опытные альпинисты, способные подняться на вершину. Что нам нужно, так это окно погоды, но пока оно не больше игольного ушка. Команда Рассела на один дневной переход и один лагерь отстает от нас, к тому же они пойдут по другому маршруту. Думаю, это плохая идея.

– Но эти два маршрута сойдутся в четвертом лагере.

– Только если они догонят нас. Если не догонят или если мы станем дожидаться их, упустим окно, и тогда до вершины не дойдет никто.

Я рассматривала свою кружку чая, старательно подбирая слова. Я поднималась с Расселом на Манаслу. Он мне нравится, как человек, и я уважаю его опыт. В этом сезоне я даже надавила на некоторые рычаги, чтобы он без задержек получил пакистанскую визу, потому что он с опозданием вернулся с Эвереста. Но за три сезона на К2 я ни разу не видела, чтобы кому-нибудь удалось подняться на вершину по маршруту Чезена. Здесь всегда было и будет важно чувствовать, так сказать, компромисс между риском и доходностью. Я могу стремиться к риску, однако без соответствующей доходности предложение снижало ожидаемую выгоду, повышая риск.

– Вот о чем я хотела бы спросить, – заговорила я. – Что такое есть у другой экспедиции, чего нет у нас?

Пемба долго и напряженно размышлял, а потом покачал головой:

– Ничего.

– Тогда я голосую против. Зачем вводить дополнительные факторы риска, не повышая наших шансов на удачное восхождение? Мы и так уже заняты невероятно рискованным предприятием. Все, что нам нужно сделать, – это провесить веревки от четвертого лагеря до вершины – и при этом не разболеться.

– Верно, – согласился он.

– Что касается Броуд-Пика, – продолжила я, – боюсь, если мы полностью переключимся с К2 на другую вершину, то сместим фокус с основной цели для всех, кроме одного члена команды, а это вообще не имеет никакого смысла. Мы измотаемся и упустим следующее окно погоды на К2. Опять-таки – слишком рискованно.

Состоялась общая дискуссия, но, насколько я могла судить, никто не стал опровергать факты. Пемба считал, что надо либо сосредоточить усилия на восхождении и соответствующим образом распределять ресурсы, либо наша попытка подняться на К2 потерпит неудачу. Я пожелала всем спокойной ночи и ушла, надеясь, что остальные за ночь все обдумают и разделят мое мнение.

– Нам с Сильви пора отправляться на Броуд-Пик, – объявил Пемба на следующий день.

Я читала слишком много некрологов альпинистов, в которых упоминались подобные компромиссные решения, целью которых было угодить всем действующим лицам. Пемба был опытным альпинистом, он только что основал свою собственную компанию по сопровождению индивидуальных клиентов при подъемах и спусках с гор. Я решила, что просто сяду и посмотрю, чем все это закончится. В четыре часа утра Пемба ушел с Сильви, высокогорным носильщиком и двумя шерпами, намереваясь на следующий день добраться до третьего лагеря на Броуд-Пик и послезавтра подняться на вершину. В полдень первого дня мы получили информацию, что отряд пошел дальше на Броуд-Пик без Пембы. Он решил дать Сильви с ее маленькой командой шанс подняться на Броуд-Пик без него, и мы стали планировать восхождение на К2 через два дня, надеясь вписаться в погодное окно.

Выйдя пройтись по леднику на следующий день, я нашла вмерзшую в лед скомканную и изорванную одежду. Я осторожно извлекла ее изо льда и обнаружила на спине изодранной рубашки инициалы БГ. Я сделала фотографии и заметки, собираясь сравнить полученные данные со списком погибших на К2. Примерно через час подбежал лейтенант Шаббар и принес фото черепа, все еще соединенного с позвоночником. Рядом лежала оторванная рука с обручальным кольцом на одном пальце и обрывками плетеного браслета на запястье. Явно женщина. Вероятно, из тех, кто поднимался на гору довольно давно, так как теперь мы не надеваем украшения на пальцы и запястья, опасаясь отеков.

– Если мы выясним, кто это, – сказала я, – то сможем вернуть обручальное кольцо.

Я надела очки для чтения, и в свете налобных фонариков мы внимательно осмотрели кольцо, надеясь найти гравировку или инициалы, которые позволили бы установить владелицу. Поскольку это украшение было на безымянном пальце правой руки женщины, вероятно, приехала она из Северной или Восточной Европы, возможно, из России, Польши, Болгарии. Может, из Дании или Норвегии. Не так уж много женщин погибло на К2, и не все их имена были широко известны, потому что некоторые так и не побывали на вершине. Пока я просматривала свой список и заходила в Интернет в поисках фотографий, чтобы определить, не было ли на ком-нибудь из пропавших женщин украшений, я вспомнила уникальное кольцо Джима, добавленное к связке талисманов у меня на шее, и то, как он заставил меня пообещать вернуть ему кольцо.

Про себя я молилась. Пожалуйста, Господи, пошли нам окно для подъема на вершину. Пожалуйста, дай мне оставаться здоровой столько, чтобы самой увидеть К2. Иногда эти молитвы были короткими и даже напоминали игру. Если доберемся до первого лагеря, значит, мы дойдем и до вершины. Если мы пройдем мимо Черной Пирамиды, значит, дойдем и до вершины. Теперь никаких «если» уже не осталось, оставалось только гадать, когда же мы пойдем. Окно приближалось.

Я отправила Напарнику сообщение. – Quo non ascendam? Каких высот я не достигну? 67

Это была условная фраза, означавшая, что мы отправляемся на вершину.

Глава 26

Если когда-нибудь нога человека и ступит на сверкающую вершину К2, то это будет авиатор, а не альпинист. Луиджи Амедео, герцог Абруццкий, на лекции в 1910 году в Милане


ВОСХОЖДЕНИЕ НА ВЕРШИНУ



В 1909 году герцог Абруццкий поднялся на К2 до отметки 6199, но был вынужден повернуть назад, когда обнаружилось, что ребро хребта слишком длинное и крутое для носильщиков-балти. В первом лагере мы проходим мимо признаков его восхождения. В нижнем втором лагере поднимается ветер и на двое суток загоняет нас в потрепанные палатки. Я слышу, как двое товарищей по команде кашляют в палатках, расположенных по обе стороны от моей. Я передаю им средство от тошноты и пару таблеток противокашлевого, от которых горло и легкие будто слегка немеют – это должно пригасить кашлевой рефлекс, но на следующее утро они оба принимают решение спуститься с горы.

Мы взбираемся по Дымоходу и выходим навстречу ураганному ветру. Альпинисты из другой экспедиции, идущие следом за нами, заявляют: «Это самоубийство». Они поворачивают назад, но я вижу, что в одной из палаток верхнего второго лагеря сидят, съежившись, Фредрик Стрэнг со своим шерпой. Мы останавливаемся там ровно настолько, чтобы один из шерп успел выкурить сигарету.

– В верхнем втором всегда сильный ветер, – кричу я Фазалю. – Наверху должно быть получше.

Он кивает, соглашаясь, что надо попробовать подняться. Карабкаться в кошках по обнаженному каменному склону Черной пирамиды невероятно сложно, а тут еще этот чертов ветер. Что, еще один перекур? Я так окоченела, пока стояла там, что пришлось обернуться бивакзаком68. Хорошей новостью было то, что жуткий холод заставил двигаться быстрее, чтобы тело вырабатывало больше тепла, но в моем словаре не осталось таких ругательств, которые я бы не припомнила.

Мы разбили третий лагерь как раз над Черной пирамидой, чтобы избежать риска лавины, сошедшей на него в прошлом году. Судя по радиообмену, команда на маршруте Чезена еще не добралась до третьего лагеря; порадовало, что нам не приходится их ждать. На следующий день мы отправились в четвертый лагерь, где, на дальней стороне ледника Годвин-Остена, виднелись сияющие в лучах солнца вершины Броуд-Пика. Когда в 10:45 приходит известие, что Сильви первой из альпинистов Норвегии поднялась на Броуд-Пик, мы прыгаем и аплодируем, а ее команда проделывает то же на Броуд-Пике, где-то на дальнем краю затянутого дымкой неба. Такой большой успех нашей экспедиции приводит всех в прекрасное настроение. Одно дело сделано, осталось другое.

Я проверяю свое снаряжение и пытаюсь заснуть, но, когда в одну палатку втиснуты пять человек, невозможно вытянуть ноги, не свернув при этом себе шею. Приходится выбирать, в какой позе замереть. По коже ползут мурашки, каждый капилляр от бедра до лодыжки воспален в результате долгих недель пребывания на холоде.

– Кончай пихаться! – стонут мои товарищи по команде.

– Клянусь, это не блохи.

Когда наступает время выступать, я поднимаюсь с облегчением. Мы начинаем восхождение на К2 в 11 часов вечера: заснеженный скат круто уходит вверх, намного круче, чем до того. Сосредоточившись на каждом взмахе ледоруба, на каждом сцеплении кошек с поверхностью, я пробираюсь к скалистому выступу, где склон чуть выравнивается. Раньше я уже просматривала кулуары, ведущие к этому сераку. Чтобы не оказаться под ним, итальянцы в 1954 году забирались на скалу чуть левее.

Последние команды, поднявшиеся на вершину в 2014 году, остановились на скально-ледовом кулуаре чуть правее. Мы решаем поступить по-своему и выбираем кулуар, в котором будем чуть меньше рисковать, проходя под сераком. На часах 5 утра. Серый рассвет окрашивает облака. Начинается сильный снегопад, и я воспринимаю это как еще один знак от Вселенной.

За две недели до отъезда на К2 я слушала, как Эд Вистурс69 рассказывал о своем восхождении со Скоттом Фишером70. Эд сказал, что, если и есть гора, про которую он может сказать, что в успешном восхождении на нее нет его заслуги, так это К2. Почему? Во время их восхождения начался снегопад. Эд не склонен рисковать, он был сосредоточен на будущем и беспокоился о том, что скопление снега может вызвать сход лавины. Скотт, наоборот, готов к риску и нацелен на настоящее, а в тот конкретный момент скопления снега еще не было. Эд сказал, что, если бы не Скотт, он бы, вероятно, повернул назад. Вместо этого они успешно поднялись на вершину. Но проблема в том, что сегодня, годы спустя, из этих двоих альпинистов жив только один, и это не тот, кто рисковал.

Ветер швыряет снег нам в лицо, видимость практически нулевая. Чертовы метеосводки: если хотите положиться на них, так будьте уверены, они окажутся ошибочны. Обстановка стремительно меняется. В памяти у меня прокручивается список альпинистов, погибших из-за резкого ухудшения погодных условий. Клубящиеся облака и бушующий ветер отнимают у нас силы и лишают воли, пока не остается ничего, кроме желания просто умереть. Ледорубом я то и дело измеряю скорость нарастания снежного покрова. Черт бы все побрал. Неужели выступление Эда Вистурса ничему меня не научило? Идти вперед или повернуть назад? Кто я из тех двух альпинистов?

Нужно проверить, как там стационарные веревки, и это дело не терпит отлагательства. Я жестом приглашаю Даву Гьялдже в связку с собой, чтобы обойти остальных и оказаться впереди. Есть несколько трещин, так что это даже неплохо. Наконец, впереди я вижу, что Пемба поручил провешивать веревки шерпе, который не использует дополнительный кислород. Хреново. При такой скорости у нас всех закончится дыхательная смесь.

– Пемба, нам нельзя так продолжать. Давай сформируем две бригады, и пусть они идут вверх, чередуясь друг с другом. Мы с Давой Гьялдже готовы помочь.

Вроде он слышит меня, но дует сильный ветер, и снег лепит прямо в лицо. Пемба кивает. Мы с Давой Гьялдже в связке идем вперед, пока не находим безопасное для остановки место. Ветер усиливается. Температура падает. У меня уже не осталось питьевой воды. Кошки плохо держат на скользком синеватом льду, поэтому я со всей силы бью по нему передним зубцом, высекая крошки, но потом соскальзываю по полоске голубого льда. Пытаясь подняться, замечаю, что Дава Гьялдже снимает видео, и показываю ему средний палец.

– Да ладно тебе, диди, – говорит он. – мы же все люди, с кем не бывает.

– Нет. Что-то я не видела, чтобы ты внизу снимал, как шерпов тошнит.

Не хочу сейчас быть, как все. Я – скала. Я – скала.

Пемба жестом указывает на часы и перекрикивает свист ветра:

– Думаете, нам надо идти дальше?

Все это время я одним глазом слежу за снегопадом, а другим – за нашей командой. Глядя на череду людей позади себя, почему-то вспоминаю об игре в «испорченный телефон», которая, учитывая отсутствие тут телефонов, кажется вовсе неправдоподобной. Вынимаю регулятор кислородной маски изо рта и кричу им:

– Кто-нибудь хочет вернуться?

Все отказываются.

– Ладно. Тогда идем дальше.

Взбираюсь по кулуару со скоростью улитки и вижу тревожный признак ухудшения состояния серака, что возвышается над нами – заметную издалека трещину и неровную текстуру, которую называют «попкорном». Меня поражает невероятная масса этой махины: размером с многоэтажное здание. Большая его часть, пожалуй, не вызывает беспокойства. В конце концов, он стоит тут уже не первое столетие. С какой бы стати ему падать? Но если землетрясению на Эвересте оказалось под силу разрушить Ступень Хиллари, выходит, другому землетрясению будет по силам сдвинуть и этого левиафана. Каждая из частей этой горы состоит из чего-то, что казалось непобедимым целую вечность. А потом в один прекрасный день все изменилось.

Глава 27

Никогда не поздно прожить дет-ство счастливо. Том Роббинс «Натюрморт с дятлом»
Формально мы с отцом никогда не отдалялись друг от друга. По сути дела, после смерти моего брата он игнорировал меня, а я делала вид, что мне все равно. Это были функционально-дисфункциональные семейные отношения: мы сердечно общались на Рождество и в дни рождения, но не утруждали себя большими эмоциональными вложениями, как положительными, так и отрицательными. Болезнь Паркинсона у него прогрессировала, он часто попадал в больницу с различными инфекциями. От этого заболевания не умирают, но и не излечиваются, вот такое неприятное обстоятельство. Не в силах глотать, он то и дело вдыхал пищу, и она попадала ему в легкие, что приводило к пневмонии или осложнениям дыхательной системы. Он больше не мог ни ходить, ни контролировать работу мочевого пузыря. Его преследовали слабые галлюцинации. Мозг подавал телу целую серию ошибочных команд, вызывая к месту и не к месту сокращения больших и малых мышц, что вызывало тремор. В по-следние несколько месяцев жизни он едва говорил, но, если честно, говорить нам с ним было не о чем. Он все равно ничего не помнил.

Рано утром я прибыла в Лейк-Плэсид во Флориде, чтобы навестить отца в хосписе, и ему потребовалось немало усилий, чтобы выговорить:

– Зачем ты тут?

– Мне сказали, ты умираешь, – ответила я.

– Айви… – он огляделся в поисках жены.

– Ее тут нет, – сказал я. – Здесь я.

– Ага, – он закивал, или это его голова качалась вверх-вниз сама по себе.

– Пошли.

– Что?

– Пошли. Давай, – он пнул свое кресло на колесах.

– Ладно, – согласилась я: никто не может утверждать, что я не готова к приключениям.

Я сняла колеса его кресла с тормозов, проверила, не перепутались ли трубки катетера и подачи кислорода, и выкатила его из палаты в коридор. Я решила, что немного покатаю его вокруг больницы, но, когда он увидел выход, ткнул туда пальцем, настаивая:

– Давай. Пошли.

– Папа, я не знаю, не надо ли тебе принимать лекарства. Не знаю, можно ли… – выкатив его кресло за дверь, я оглянулась через плечо.