Предки шерпов жили в тибетском регионе Кхам. В тринадцатом веке монголы с их катапультами и быстрыми лучниками завоевали значительные территории Азии, и кхампа бежали во внутренние районы Тибета. В шестнадцатом веке мусульмане из Кашгара вторглись в Тибет с запада, снова заставив местное население покинуть родные места. Спасаясь, кхампа мигрировали через Гималаи в регион к югу от Эвереста, известный как Кхумбу, и стали использовать самоназвание «шарпа» («шарва»), то есть «люди с востока», а их новая непальская родина стала именоваться Шар Кхомбо. Позднее последовали еще несколько волн миграции. Одних переселенцев из Тибета гнал голод, болезни и войны, другие перебирались, чтобы заниматься торговлей. Вновь прибывшие из разных регионов и социальных классов либо селились в уже существовавших деревнях и ассимилировались, либо строили новые, так появлялись новые кланы. Благодаря сильно пересеченной местности поселения были хорошо изолированы, вследствие этого развивалась уникальная культура. Например, диалекты шерпов отличны друг от друга примерно на 30 % – этого достаточно для недопонимания и появления шуток, но недостаточно, чтобы классифицировать наречия как отдельные языки.

Несмотря на суровый рельеф, шерпы из разных кланов торговали друг с другом и вступали в смешанные браки. Имеющаяся система имен до сих пор вызывает большую путаницу. В соответствии с обычаем имя человека – один из дней недели. Мальчики и девочки, родившиеся в понедельник, получают имя Дава, во вторник – Мингма, в среду – Лхакпа, в четверг – Пхурбу, в пятницу – Пасанг, в субботу – Пемба, в воскресенье – Ньима. Фамилии не используются. Заполняя официальные документы, большинство пишет в качестве имени день своего рождения, а Шерпа (или Шерпани – женский вариант) – как фамилию. Иногда Шерпа заменяется именем клана (например, Чиава, Лама или Лхукпа).

Такая система приемлема для деревень, но в большом городе она неудобна. Тысячи шерпов в Катманду имеют одинаковые имена. Телефонные книги бесполезны, и невозможно найти нужного человека, просто спрашивая окружающих. Чтобы рассказать сплетню, придется детально описать того, о ком хочется позлословить. Распространены прозвища, но они не всегда логичны. Сейчас все больше родителей дают детям индивидуальные имена, но в ближайшем будущем у шерпов вряд ли возникнет разнообразие, свойственное именам на Западе.

Еще большую путаницу вносит практика менять или отменять имя в зависимости от событий в жизни ребенка. Если ребенок заболевает, родители могут изменить его имя, например, на Чхиринг («долгая жизнь»), чтобы сбить с толку злых духов. Если ребенок умирает, родители могут переназвать его брата или сестру, поменяв имя на что-нибудь неприметное, например Кикули («щенок»), чтобы злые духи не заметили ребенка. Родители также могут обратиться к ламе за новым именем, подсказанным божественным откровением. Тенцинг Норгей задолго до первовосхождения на Эверест звался Намгьялом Вангди, но настоятель монастыря Ронгбук определил, что ребенок является реинкарнацией зажиточного и благочестивого человека, и дал ему имя «богатого последователя религии». Второе имя Чхиринга – Дордже («удар молнии»). Должно быть, это подходящее определение для ребенка, который сжег урожай.

Шерпов также могут называть в честь добродетелей и святых. В сочетании с первым именем такие имена должны даровать особые качества. Дава, жена Чхиринга, получила имя Да Пхути («благословленная родить сына»). Имя двоюродного брата Пасанга, Лахму, означает «страж храмовых ворот». Имена, производные от добродетелей, также описывают человека. Чтобы отличить дочь от матери с одинаковыми именами, ребенок может получить имя Анг («маленькая»). Шерпа, произнесший хорошую речь, может стать Лхакпой Гьялгином («смелым оратором»). Иногда шерпа называется разными именами в зависимости от ситуации. Когда к Чхирингу обращается лама, он становится Дордже, а когда нужно представиться тибетцу, то имя произносится как Церинг.

Шерпы подразделяются примерно на двадцать кланов. Дети получают клановое имя отца. Необходимо избегать матримониальных отношений с членами своего клана или клана матери вплоть до трех поколений. Как фамилия Рокфеллер много значит на Западе, так некоторые кланы шерпов, например Лама, являются наивысшими по статусу. Другие кланы, такие как Бхоте, считаются чужаками и вторым сортом – самозванцами, то есть неэтническими шерпами.

Итак, кто же такие шерпы? Европейцы впервые узнали об этой народности в девятнадцатом веке. Слово «шерпа» впервые было упомянуто в переписи населения Дарджилинга 1901 года, где шерпы классифицировались как один из четырех типов бхотия, то есть тибетцев. Недавняя перепись населения Непала определяет шерпов как самоназвание народности, то есть фактически любой может заявить, что является шерпом.

Шерпы из старейших и богатейших кланов, живущие рядом с Эверестом, предпочитают более узкое определение. Как потомки колонистов, прибывших на корабле «Мэйфлауэр» в Северную Америку, заявляют об особом отличии[22], так и многие шерпы из старых кланов считают, что только они аутентичные представители народности. По их мнению, тибетцы, не важно, живут они в Тибете или в Непале, не заслуживают называться шерпами, равно как и те, кто недавно ассимилировался. Пемба Гьялдже, участник голландской экспедиции на К2, родом из региона Солу-Кхумбу, где селились самые первые мигранты, заявляет, что «только мы – настоящие шерпы».

Чхиринг предпочитает более широкое определение. Он принадлежит к клану Кьиронг, предположительно его предки попали в Непал с одной из поздних волн миграции из тибетской деревни Кьиронг, расположенной на границе с Непалом. В Бединге, родной деревне Чхиринга, живут представители разных кланов, вплоть до самых древних. По его словам, шерпа – это любой, кто может убедить общепризнанных шерпов, что он достоин быть одним из них. В его случае это означает жить в Ролвалинге, носить клановое имя, следовать правилам клановых браков и говорить на языке шерпов Ролвалинга – тамгни.

Пасанг из долины реки Арун – сторонник самой широкой трактовки термина. Он утверждает, что шерпа – описание профессии, так что им может быть любой человек, работающий в горах. Вероятно, он предпочитает такое определение, потому что шерпы из старых кланов никогда бы не признали Пасанга. Для них он – бхотия, и точка.

Слово «бхотия» происходит от санскритского «Бхот», то есть «Тибет», и бхотия Хунгунга соблюдают многие тибетские обычаи. Например, бхотия из долины Верхнего Аруна, как и другие тибетские племенные группы, традиционно практикуют похищение невесты. Когда двоюродной сестре Пасанга Лахму Бхотени исполнилось четырнадцать, братья жениха с разрешения ее отца схватили ее ночью и привели на свадьбу. Такой ритуальный отрыв от родительского дома тяжело дается невесте. «Я была несчастна несколько лет», – говорит Лахму. Понадобилось немало времени, чтобы обида прошла. «Только в двадцать три года, – добавила она, – я наконец поняла, что люблю своего мужа». Брачные ритуалы шерпов, напротив, отмечаются широко. Перед обручением пара советуется со всеми заинтересованными сторонами – семьями и богами – и проверяет гороскопы на соответствие. Большинство шерпов считают традицию бхотия, которая сейчас уже не так распространена, грубой и примитивной.

Еще одно отличие, по мнению шерпов, – обычай бхотия делать кровавые жертвоприношения. Бхотия долины Верхнего Аруна время от времени отклоняются от буддистских заповедей: режут больших животных размером с яка и используют их внутренности для гадания. В деревне Пасанга туша такого животного предназначается Сурре, божеству, обитающему на восточном отроге Макалу. Сурра – днем богиня, а ночью демоница – проносится через долину Аруна на черном коне, держа знамя со звенящими человеческими сердцами. Местные буддистские ламы не смогли ее укротить. Шерпы говорят, что Сурра приносит эпидемии, но бхотия считают, что она исцеляет больных. Поэтому они делают все, чтобы она получала столько потрохов и падали, сколько сможет съесть[23].

Приводя в пример эти жертвоприношения, некоторые шерпы описывают бхотия как кровожадных варваров. Шерпы, конкурирующие с бхотия на альпинистском поприще, популяризовали использование в непальском языке слова «бхоте» в значении «деревенщина». Популярная в шерпских деревнях в районе Эвереста пословица гласит, что «у каждого бхотия два ножа: один в сапоге, чтобы быстро достать и воткнуть тебе в живот, второй – за поясом, чтобы вонзить тебе в спину, когда ты его обнимешь».

Но самые острые ножи «припасены» для иностранцев. И бхотия, и шерпы ненавидят то, как их раньше называли иностранцы, поскольку эти понятия до сих пор имеют политическую окраску. Почти до середины двадцатого века западные альпинисты именовали обе группы «кули». Это обидное слово, означающее неквалифицированного рабочего, раба. Сейчас западные альпинисты говорят «шерпа» или «альпинист-шерпа», что объединяет работу с этнической принадлежностью, и это раздражает этнических шерпов, желающих, чтобы их отличали от конкурентов-бхотия. В Пакистане используется термин «высотный носильщик», но работающие в Каракоруме шерпы считают его неправильным, поскольку в Непале носильщики не поднимаются на горы. Сейчас непальское правительство продвигает определение «высокогорный рабочий».

Несмотря на этнические и лингвистические трения, мирное сосуществование является нормой среди высокогорных рабочих. Хотя шерпы и бхотия и конкурируют, они все равно поддерживают друг друга, молятся одним богам и вступают в смешанные браки. Эту двойственность иллюстрирует жизнь Тенцинга Норгея: человек, сделавший шерпов знаменитыми, не является шерпом.

* * *

Один из самых влиятельных людей двадцатого века по версии журнала Time родился в палатке пастуха яков в Цечу, месте паломничества в тибетском регионе Кхарта (в трех днях пути от родных мест Пасанга). Тенцинг был одиннадцатым из четырнадцати детей и одним из всего лишь шести, не умерших в младенчестве. Его родители, Кинзом и Мингма, добывавшие пропитание выпасом скота в районе Ганг-Ла, отправили Тенцинга в монастырь учиться, но жизнь послушника не подошла мальчику. Когда однажды лама побил его палкой, Тенцинг ушел.

В семь лет он фактически заглянул в свое будущее. Весной 1921 года экспедиция, в которой участвовал легендарный британский альпинист Джордж Мэллори, разбила в Кхарта несколько лагерей – восходители изучали северную стену Эвереста. В ходе четырехмесячной рекогносцировки Мэллори провел целый месяц на пастбищах у Ганг-Ла. Соря деньгами, он нанимал местных проводников и покупал масло и сливки из молока яков у пастухов в Дангсаре, где остановились родители Тенцинга. Три года спустя Мэллори погиб под вершиной Эвереста, но Тенцинг на всю жизнь запомнил подбитые гвоздями ботинки участников экспедиции.

В 1920-х, однако, ему было не до альпинизма. Семья сдавала в аренду своих животных, и однажды яки заболели и умерли, скорее всего, это произошло во время пандемии чумы крупного рогатого скота в 1928 году. Отец Тенцинга не мог выплачивать долги и содержать шестерых детей, поэтому семья перешла через Гималаи и поселилась в деревне Тхаме в Кхумбу.

Шерпы в Кхумбу жили хорошо, так как обладали монополией на торговлю в регионе. Веками тибетские соль и шерсть перевозились через гималайские перевалы в Непал и обменивались на продукты из низин, такие как бамбук, лекарственные растения, бумага, рис, чернила и т. д. Один из этих торговых путей проходил через перевал Нангпа-Ла в Кхумбу. Тенцинг устроился слугой в состоятельную семью, где на него, как на тибетца, смотрели свысока. Разумеется, он влюбился в красивую девушку-шерпани Даву Пхути, однако ее семья была против такой партии. Тенцингу тогда было семнадцать, он предложил своей избраннице бежать, и она согласилась. Пара покинула Кхумбу и поселилась в Дарджилинге.

Непал в то время был закрытым королевством, правители запрещали альпинистские экспедиции, так что Дарджилинг с его банями и бильярдом стал основным местом найма работников для восхождений на Эверест – путь к горе проходил через этот город. Когда Тенцинг прибыл в Дарджилинг, британец Хью Ратледж набирал носильщиков для экспедиции на Эверест 1933 года. «Они хотели только шерпов», – вспоминал Тенцинг. Он был бхотия, и ему отказали. «Ты уходишь и думаешь: неужели никогда не получится найти работу?» Целых два года ему отказывали из-за этнической принадлежности.

В начале 1930-х годов шерпы старались вытеснить тибетцев из профессии. Вместо забастовки в качестве акции протеста шерпы даже угрожали засудить руководителя немецкой экспедиции 1931 года на Канченджангу Пауля Бауэра за то, что он отказался отдавать им преимущество при найме носильщиков. Большинство организаторов экспедиций, в том числе Бауэр, уступали. Шерпы могли сорвать экспедиции, не отвечавшие их требованиям. Во избежание задержек и конфликтов на этнической почве некоторые экспедиции нанимали только шерпов, и только те местные, кто считался шерпами, могли набираться опыта работы с европейцами.

В 1935 году Тенцинг все еще пытался устроиться в экспедицию. Твердо решив продержаться, он доил коров, замешивал раствор на стройках и собирал знаменитые чайные листья Дарджилинга. Наконец, появился шанс. Британский альпинист Эрик Шиптон, проводивший разведку подступов к Эвересту, в последнюю минуту решил нанять больше людей.

На тот момент выбор был невелик: самые опытные шерпы погибли годом ранее при попытке восхождения немцев на Нанга-Парбат. И Шиптон объявил, что набирает и тибетцев. Узнав об этом, Тенцинг примчался на веранду Клуба плантаторов Дарджилинга, где происходил отбор кандидатов. «Был там один тибетский парень девятнадцати лет, новичок, выбранный в основном из-за привлекательной улыбки, – позже написал Шиптон. – Тенцинг Норгей, или Тенцинг Бхотия, как его называли». Так Тенцинг наконец-то попал в экспедицию и отправился к Эвересту.

На маршруте шерпы устроили забастовку, отказавшись нести грузы, так что вместо них снаряжение тащили мулы и носильщики-тибетцы, такие как Тенцинг. Позже в одной из деревень шерпы ввязались в пьяную драку с тибетцами. Тенцинг держался в стороне от любых конфликтов, брался нести любые грузы, дружелюбно относился ко всем носильщикам вне зависимости от происхождения, а улыбка, казалось, вообще не сходила с его лица.

Из экспедиции Тенцинг вернулся с новыми ботинками, солнцезащитными очками-консервами и рекомендацией от Шиптона. Возможно, тогда и началась его одержимость Эверестом. Но, может, целеустремленность, которую он проявлял в последующие годы, объясняется смертью жены и сына. Альпинизм дал утешение, а заработанная репутация дала возможность трудоустроиться. Со временем Тенцинг снова женился – на Анг Лхаму, шерпани по происхождению. Она помогла ему получить признание в шерпской общине.

К 1953 году Тенцинг провел на Эвересте больше времени, чем любой другой смертный, и британцы сделали ему предложение, от которого невозможно отказаться. В экспедиции Тенцинг должен был работать сирдаром – начальником высотных носильщиков – и отправиться на восхождение как полноценный член команды. Британцы ранее никогда не давали такой статус местным альпинистам. Тенцинг бросил курить и начал носить набитый камнями рюкзак для тренировки. Эта попытка восхождения стала для него седьмой, и он был настроен добраться до вершины.

В начале экспедиции Тенцинг подружился с Эдмундом Хиллари, пчеловодом из Новой Зеландии. Произошло это так. Они шли в связке, Хиллари попытался перепрыгнуть трещину, но приземлился на снежный карниз, который обломился под его весом. Новозеландец пытался удержаться, но начал съезжать и провалился бы в бездну, если бы не Тенцинг, который не растерялся, а быстро обмотал страховочную веревку вокруг ледоруба и воткнул его в склон. Последовал рывок, из-за которого ледоруб и одна кошка Хиллари улетели в трещину. Тенцинг, «расположившись так, чтобы получить упор, смог постепенно подтянуть Хиллари к краю расселины. Новозеландец насколько мог помогал ему, отталкиваясь от стены ногой с оставшейся кошкой», – писал сын и биограф Тенцинга, Джамлинг Тенцинг Норгей. Спасение и стало началом дружбы, которая привела Хиллари и Тенцинга на «крышу мира».

На штурме вершины Хиллари помог Тенцингу. Шерпа страховал новозеландца, пока тот рубил ступени к последнему препятствию – почти вертикальной двенадцатиметровой скале, которая теперь называется Ступенью Хиллари. Шерпы называют его Спиной Тенцинга, но первым шел Хиллари, «пользуясь малейшими зацепками, за которые можно было держаться всей силой коленей, плеч и рук…» Затем Хиллари страховал, пока Тенцинг поднимался по отвесному участку и пока «наконец обессиленный он не упал наверху, как огромная рыба, вытащенная из моря после жестокой борьбы». Хиллари устал не меньше, но дальше путь был простым, альпинисты продолжили восхождение. «Еще несколько ударов ледорубом, еще несколько шагов из последних сил, – вспоминал Хиллари, – и мы были на вершине».

29 мая 1953 года в 11.30 они стали первыми альпинистами, достигшими высочайшей точки планеты. Тенцинг вспоминал: «В тот великий момент, которого я ждал всю жизнь, гора не казалась безжизненным образованием из камня и льда, она была теплая и дружелюбная, и живая. Она была наседкой, а мы цыплятами под ее крыльями». Хиллари тоже был взволнован, но выразил эмоции иначе: «Мы одолели этого ублюдка».

Тенцинг сделал подношение – оставил в снегу шоколад. Он попытался сфотографировать Хиллари, но не знал, как обращаться с камерой. Поэтому именно Хиллари сделал один из наиболее узнаваемых исторических снимков: Тенцинг стоит с поднятым ледорубом, к которому прикреплены несколько флагов, заметнее всех британский. Двойка пробыла на вершине Эвереста около пятнадцати минут.

Последовавшая за восхождением мгновенная слава стала для Тенцинга бременем: «Я появился на телеэкране, хотя до этого момента ни разу не смотрел телевизор». О триумфе доложили королеве Елизавете, и она пригласила Тенцинга, чтобы вручить ему медаль короля Георга. Король Трибхуван наградил его орденом Звезды, высочайшей гражданской наградой Непала. Бейсболист Микки Мэнтл прислал свою биту с автографом и приветственное письмо от «Нью-Йорк Янкиз». Чтобы не отставать, премьер-министр Индии Джавахарлал Неру предложил Тенцингу индийское гражданство и костюмы из собственного гардероба.

В долине Катманду толпа окружила восходителей, люди скандировали имя Тенцинга и несли его на руках. Начали ходить сплетни, что у Тенцинга три легких. Потом Тенцинг и Хиллари ехали в позолоченной колеснице Шахов и старались не замечать плакаты, которые держали люди: один художник нарисовал Эверест с темнокожим мужчиной на вершине и белым мужчиной, распростертым внизу. Охотники за автографами успевали всюду, и Тенцинг, не умевший читать и писать, брал протянутые ему ручки и выводил свою подпись. Оторванный от прежней спокойной жизни, он был явно растерян.

Столь необузданное проявление у публики антиколониальных настроений обеспокоило остальных участников экспедиции. Ситуация накалилась, когда один из автографов Тенцинга неожиданно стал главной новостью – ставя очередную подпись и сам того не зная, он подписал бумагу, в которой говорилось, что он первый ступил на вершину Эвереста. Этот документ тут же растиражировали местные СМИ. Хиллари отказался от комментариев, тогда за дело взялись британцы. Руководитель экспедиции полковник Джон Хант собрал пресс-конференцию, на которой заявил, что Норгей не является альпинистом уровня Хиллари, ему не хватает технических навыков, чтобы возглавить восхождение такой сложности. Так что Тенцинг не был первым на вершине, это достижение принадлежит гражданину Соединенного Королевства.

Ответная реакция непальцев была жесткой. Поклонники Тенцинга назвали Хиллари шутом, которого доставили на вершину в паланкине. Хант извинился и взял свои слова обратно. Хиллари написал свое заявление, в котором значилось, что они с Тенцингом поднялись на вершину «почти одновременно». Оба покорителя вершины подписали эту бумагу и передали прессе, но разногласия устранить не удалось.

«Понятия не имею, почему Хиллари тогда написал «почти», – позже сказал сын Тенцинга Джамлинг. – С того дня мой отец и Хиллари всегда утверждали, что они достигли вершины вместе. Люди до сих пор спрашивают, кто был первым, а это не имеет значения»[24].

Еще один спор возник между шерпами и тибетцами. Кто может считать Тенцинга своим? Различные группы бхотия в Индии и Непале, включая тех, кто утверждал, что являются тибетскими родственниками восходителя, отмечали, что Тенцинг родился в Тибете и провел там свою юность. Шерпы говорили, что Тенцинг женился на шерпани, взрослую жизнь провел в шерпских деревнях и воспитывал своих детей на языке и в культуре шерпов. «Многие считают моего отца покровителем шерпов, потому что именно он привлек внимание к этой народности, – утверждает Джамлинг. – Если бы он назвался тибетцем, то шерпов мало бы кто знал на Западе», а прославленной народностью стали бы бхотия из района Ганг-Ла.

В автобиографии Тенцинг предпочел назвать себя шерпом из Кхумбу. В одном из фрагментов книги, который не был опубликован, он пошел еще дальше, дистанцируясь от тибетцев, поскольку последние «часто выдавали себя за шерпов, чтобы получить работу, часто ссорились и часто находили повод достать нож».

Существовала еще одна веская причина назваться шерпом. В 1949 году китайская армия вторглась в Тибет, и духовные лидеры Тенцинга оказались в заложниках. В 1959 году далай-лама бежал в Индию. Сторонники Мао Цзэдуна в разгар Культурной революции истребили примерно одну шестую часть этнических тибетцев в тюрьмах и трудовых лагерях, многие умерли от голода.

Объяви себя Тенцинг публично тибетцем, в Китае заявили бы, что он – представитель одной из китайских народностей, и использовали бы восхождение на Эверест в своей пропаганде, чего Тенцинг не хотел. По мнению биографа Эда Уэбстера, если бы Тенцинг назвался тибетцем, это «только усугубило бы его проблему с национальностью».

Так Тенцинг полностью ассимилировался и стал самым известным в мире шерпом. Но в душе он не был ни шерпом, ни тибетцем, но был обоими. После Эвереста Тенцинг отдал дань уважения своему многогранному наследию, основав в Дарджилинге Гималайский институт альпинизма, где обучаются представители разных народностей, в том числе шерпы и бхотия. С 1954 года институт дал путевку в жизнь более чем сотне тысяч студентов, так что это учебное заведение выполняет свою миссию «выпустить в свет тысячу Тенцингов».

«иншалла»

Шимшал, Пакистан, высота 3200 метров

Шахин Бейг предупредил сына и дочь, чтобы смотрели перед тем, как плюхнуться в постель. Между подушками, на которых спала семья, жила соня размером с персиковую косточку. Шахин отказался ловить ее. «Скоро зима, у этого существа нет времени сделать новую норку. Если мы выкинем его, оно замерзнет», – сказал он.

И целую зиму его семья делила пищу и кров с грызуном. «Может быть, Шахин – самый сильный альпинист в Пакистане, но он не мог избавиться от мыши, – вспоминала его жена, Кханда. – Он не мог видеть, как кто-то страдает».

В отношении людей Шахин был еще более трепетным. Работая гидом, он переживал из-за проблем клиентов, следил, достаточно ли они едят и пьют, проверял и перепроверял их страховочные веревки и затачивал их кошки с заботливостью няньки. Сведенные брови этого тридцатидевятилетнего мужчины подчеркивали его постоянную озабоченность. В 2004 году он уже побывал на вершине К2 без искусственного кислорода, и, когда вернулся на гору через четыре года, многие альпинисты узнали его по хмурому выражению лица. Они обращались к нему за советом, просили разрешить их споры и поручили ему обрабатывать участок маршрута в Бутылочном горлышке. Шахин знал рельеф лучше, чем любой кто-либо другой.

«Он мастер, – сказал Вилко ван Ройен из голландской команды. – Я полностью доверял этому парню. Если бы он, как планировалось, оказался в Бутылочном горлышке в день штурма вершины, все бы пошло как надо».

* * *

Шахин родился в горной деревне Шимшал в районе Хунза в Северном Пакистане, в ста двадцати двух километрах к северо-западу от К2. Деревня расположена в ущелье, непроходимом с ноября по март из-за снега.

Рядом с деревней находятся девять пиков, каждый из которых выше самой высокой горы Северной Америки. К востоку, за перевалом, в Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китая, идет Великий шелковый путь. Большинство пакистанцев, достигших вершины К2, – шимшальцы, а трое жителей деревни стали жертвами катастрофы 2008 года.

Шимшальцы издавна считаются солдатами удачи. Согласно некоторым источникам, их предки отделились от армии Александра Македонского, когда в 372 году до нашей эры он прошел с войском через этот регион на пути в Индию. Три щитоносца, которых звали Титан, Хуро и Гайяр, стремились найти необычное существо, описанное Геродотом. «К северу от Индии, – писал тот, – живут огромные песчаные муравьи, размером меньше собаки, но больше лисы». Эти муравьи выкапывают глубокие норы, и «в песке, который они выбрасывают, полно золота». Сейчас ученые полагают, что Геродот неправильно перевел с персидского слово «сурок». Легендарные муравьи, вероятно, были сурками, рывшими норы на берегах Инда в золотоносном песке.

Не найдя золотоносных муравьев, изыскатели осели в долине длиной сто шестьдесят километров, которая впоследствии была захвачена княжеством Хунза. Сначала эти греки молились своим богам, но около 150 года до нашей эры Зевс уступил место Будде, который, в свою очередь, был «смещен» Аллахом. В 711 году полководец Мухаммад ибн Касим завоевал земли, лежащие в нижнем течении Инда при помощи «Невесты» – стреляющей камнями предшественницы пушки. Он взял под свое крыло тех, кто подчинился, уничтожил тех, кто не сдался, и ввел на подконтрольной территории ислам. Вера Касима распространилась по региону, но в Хунзе это произошло не сразу. Вплоть до середины шестнадцатого века здесь сохранялись буддизм и анимистические верования[25].

Деревня Шахина появилась во времена обращения местного населения в ислам. По легенде, пастух и его жена вместе со стадом овец пришли в долину Шимшал и, бродя по ней, споткнулись о большую плиту шунгита. Женщина заметила, что плита дрожит. Удивившись, она откинула ее, и открылось отверстие, откуда стала бить вода. Супруги вымокли, а вода продолжала течь и быстро наполнила ущелье, ведущее из долины. Так появилась река Шимшал. Пара схватила своих овец и побрела по воде к берегу.

Выбраться из затопленной долины супруги не смогли, поэтому собрали плавник и построили хижину, чтобы переждать, когда вода спадет. Впоследствии они вырастили абрикосовый сад на берегу реки, а их овцы паслись в высокой траве, нагуливая жир. Овец каждую весну становилось все больше, но семья пастуха не росла. Пара жила в одиночестве, молясь о детях, но была неспособна зачать. Однажды утром, когда они уже были немощны и едва могли прокормить себя, река неожиданно отступила, явив святого по имени Шамс. Пастух и его жена были несказанно рады увидеть кого-то после долгих лет одиночества. Они предложили Шамсу сухую одежду и немного еды.

Шамс оценил их доброту и сжалился над ними. Он дал им горшок и палку, которые превращали воду в сливки. Шамс сказал жене пастуха пить по двенадцать глотков в день. Святой сказал, что она должна быть сильной, если хочет основать деревню. Чудесным образом живот женщины стал увеличиваться, и через два дня она безболезненно родила сына, которого нарекли Шером. Всего нескольких минут от роду младенец встал на ноги, приветствовал родителей, искупался, сложил белье и приготовил завтрак. У Шера было множество талантов, среди них – способность понимать животных.

Шер рос и изучал местность за пределами долины. Однажды он узнал, что китайские купцы из Синьцзяна объявили территорию его отца своей. Чтобы уладить земельный спор, Шер предложил купцам сыграть в поло, используя всю долину в качестве поля. Китайцы сказали Шеру, что он проиграет. Ведь мальчик выступал против команды опытных наездников верхом на миниатюрном яке. Но Шер был находчив и смышлен. Он обсудил стратегию игры со своим яком, а вместо клюшки использовал палку святого.

Когда матч начался, китайцы помчались по полю, чтобы завладеть мячом, но як Шера знал, каковы ставки, и не отставал. Когда один купец попытался толкнуть мяч вперед, Шер подцепил его клюшку, чтобы не дать ему размахнуться, и ударом послал мяч через ледники, таким образом победив в одиночку. Считается, что жители Шимшала ведут свою родословную от Шера, жившего пятнадцать поколений назад.

Если бы Шер, как гласит легенда, прожил два столетия, он бы увидел, как население Шимшала выросло с трех до ста пятидесяти человек, но этот рост больше связан с грешниками, нежели со святыми. Мир, правитель Хунзы, посылал за горный хребет своих лучших грабителей. Через перевал Шимшал они пробирались в Синьцзян и грабили караваны, шедшие по отрезку Шелкового пути между Лехом и Яркендом. Эти набеги давали хорошую добычу: золотые и серебряные слитки, гашиш, кораллы, войлок, индиго, опиум, кашемир, сахар, шелк, чай, а также рабов. Все это отправлялось ко двору мира. Мир либо награждал грабителей, либо, если оставался недоволен, сбрасывал их растерзанные тела в яму под своей крепостью, фортом Балтит.

Столкнувшись с выбором лазать по горам и грабить или быть убитыми, жители Шимшала выбрали первое. По мнению британцев, шимшальцы слишком хорошо служили своему хозяину: разбойничая, убивая и угоняя людей в рабство, они мешали торговле и находили бреши в, казалось, неуязвимой обороне – британцы считали, что горы Хунзы защищают Индию от вторжения русских с севера. Но грабители легко перебирались в Синьцзян через неизвестный перевал. Не воспользуются ли им русские, чтобы пойти в атаку? Эту брешь требовалось взять под контроль, и британцы послали одного из самых лучших своих шпионов, чтобы найти этот перевал. Благодаря этому жители Шимшала в итоге стали пионерами альпинизма в Каракоруме.

* * *

Фрэнсис Янгхазбенд был Джеймсом Бондом девятнадцатого века. Он носил моржовые усы, считал брак принуждением к совместной жизни, а в опасной ситуации, во избежание гибели, мог вести переговоры на десятке языков. В 1889 году в возрасте двадцати шести лет Янгхазбенд с отрядом из шести непальских гуркхов отправился на поиски Шимшала.

В то время среди купцов ходили слухи, что шимшальцы передвигались, словно снежные барсы, бесшумно преследуя и уничтожая жертву, а затем исчезали в горах Каракорума. Через месяц похода Янгхазбенд нашел перевал Шимшал, а под ним – гнездо разбойников. Янгхазбенд поднялся к крепости грабителей, заглянул в открытые ворота и приветственно помахал.

Ворота захлопнулись, а на крепостной стене сразу же «появились дикого вида канджуты[26], кричавшие и целившиеся него из мушкетов». Шпион не двигался, «ожидая, что в любой момент мимо ушей начнут свистеть пули и камни». Вскоре два человека вышли из ворот, смерили его взглядами и вернулись в крепость. Вскоре ворота вновь распахнулись, и Янгхазбенд в сопровождении гуркхов въехал верхом в крепость. Пока его глаза привыкали к темноте, появился мужчина и дернул коня за узду. Испуганное животное шарахнулось, чуть не выбросив Янгхазбенда из седла. Гуркхи вскинули ружья, готовые защищать своего командира, но британец сохранял хладнокровие. Он как ни в чем не бывало спешился, словно прибыл в конюшню, и шимшальцы расхохотались. Янгхазбенд правильно догадался, что его проверяли – не испугается ли. Он прошел проверку.

Грабители пригласили гостя сесть, предложили чай и опиум и стали хвастаться мушкетами, стрелявшими самодельными пулями – гранатовыми кристаллами, которые добывались на склонах окрестных гор. Когда речь зашла о нападениях на караваны, шимшальцы сказали, что не уполномочены вести переговоры на эту тему и что нужно говорить с их нанимателем, миром Сафдаром Али. Они согласились проводить британца в Балтит, ко двору правителя.

Янгхазбенд поднялся на перевал Шимшал, чтобы нанести его на карту, и продолжил разведку. По пути он встретил главного конкурента, представителя России Бронислава Громбчевского. Они были противниками в политической дуэли, известной как Большая игра, но считали себя джентльменами, поэтому вместе выпили водки и бренди, поспорили об имперской политике и посплетничали о правителе Хунзы, о котором Громбчевский был наслышан.

Янгхазбенд узнал, что мир Сафдар Али утверждает, будто является потомком Александра Македонского и распутной феи[27]. Сафдар унаследовал трон, сбросив с утеса одного брата, обезглавив второго, четвертовав третьего, отравив мать и задушив отца, который ранее погубил собственного родителя, подарив ему зараженную оспой одежду. «Можно сказать, отцеубийство и братоубийство являются наследственными пороками правящих семей Хунзы», – однажды заметил британский историк Эдвард Найт. Сафдар, «чья жестокость не могла быть оправдана ничем», получал прорицания, как поступать в личных и государственных делах, от барабана, по которому стучали невидимые руки и бой которых слышал только он. Янгхазбенд наверняка ломал голову над тем, как вести переговоры с таким человеком.

Когда британец прибыл в Хунзу ко двору, он застегнул на все пуговицы свой алый драгунский мундир и в сопровождении гуркхов широким шагом вошел в церемониальный шатер мира. Трон монарха напоминал деревянный шезлонг, а когда Янгхазбенд поискал взглядом, куда сесть, мир знаком показал ему встать на колени в пыль. Британец не стал разговаривать до тех пор, пока ему не принесли стул. В ходе переговоров Сафдар Али предложил компромисс. Он объяснил, что налеты на караваны – законный источник дохода, а прекратить их можно только в случае, если Британия откупится.

Но Янгхазбенд, покачиваясь на стуле, ответил, что «королева не привыкла платить шантажистам». Он решил сменить тактику и прибегнуть к запугиванию, приказав гуркхам выстрелить по камню, расположенному на другой стороне ущелья. Все пули попали в цель. Но Сафдар сказал, что по камням стрелять неинтересно, и предложил гуркхам выстрелить в крестьянина, бредущего по тропе. Те отказались. Считая это проявлением слабости, мир запросил еще больше денег и «немного мыла для жен».

Тогда Янгхазбенд прекратил переговоры. Позднее он написал, что мир «был ничтожеством, недостойным править таким прекрасным народом, как хунзакуты». Он рекомендовал руководству брать Хунзу силой, и в 1891 году тысяча солдат под командованием полковника Алджернона Дюранда вторглись в регион.

Пока полковник с отрядом подходил к границам королевства, мир бомбардировал своего врага депешами с угрозами. Сафдар Али обещал оборонять Хунзу золотыми пулями, заявлял, что один осажденный форт «дороже завязок на пижамах наших жен», угрожал, что Дюранду отрубят голову и подадут ему, миру, на подносе. Дюранд продолжал продвигаться на север и в конце концов захватил форт в Нилте и осадил Балтит.

Когда войска ворвались в крепость Сафдара Али, в помещениях никого не оказалось. При обыске вместо экзотических наложниц были обнаружены «искусственные цветы, ножницы… зубной порошок, коробки с румянами, горшочки с помадой и другой косметикой». Сафдар бежал вместе с женами и детьми в Синьцзян. По приказу Дюранда солдаты скинули деревянный трон с крепостной стены, назначили новым правителем сводного брата Сафдара и разместили в долине гарнизон.

Новый мир – Мухаммад Назим-хан – выполнял взятые на себя обязательства перед британцами и держал перевал Шимшал под контролем. Шимшальцы снова начали пасти стада, а королевство Хунза стало хорошим местом для отдыха. Известный писатель 1930-х годов Джеймс Хилтон создал свою страну Шангри-Ла по образу этого региона. Псевдоученые утверждают, что хунзакуты, питаясь абрикосами, живут до ста шестидесяти лет; журнал Life назвал королевство «Счастливой землей», утопией, «где правитель сеет золотую пыль вместе с первыми в году семенами проса, где свекрови и тещи проводят вместе с молодыми медовый месяц, чтобы научить их искусству брака». При разделе Британской Индии мир так стремился сохранить стабильность, что отказался принять сторону Индии или Пакистана. Он попросил США о присоединении. В итоге регион перешел под контроль Пакистана и сначала назывался Северными территориями, частью Кашмира, а теперь входит в Гилгит-Балтистан, и управляют им избираемые политики.

* * *

Следующее иностранное «вторжение» в регион – дело рук альпинистов. В 1953 году австрийское посольство отправило миру телеграмму с просьбой предоставить высотных носильщиков для экспедиции на Нанга-Парбат и обещанием платить каждому по двадцать рупий (шесть долларов) в месяц.

Претенденты, многие из который были из Шимшала, заполнили дурбар – площадь под фортом Балтит. Мир в черном шелковом халате, расшитом золотыми блестками, отказал слабым, а сильнейших отправил к экспедиционному врачу в город Гилгит. Доктор осмотрел грудную клетку, рот и зубы каждого носильщика, а затем «обнюхал нас, чтобы понять, не будет ли от нас сильно вонять на восхождении», – вспоминал Хаджи Бейг, один из высотных носильщиков, попавших в экспедицию.

Чутье во всех смыслах не подвело доктора. Первовосходитель на Нанга-Парбат Герман Буль едва смог вернуться с вершины с отмороженными ногами, и Хаджи с Амиром Мехди по очереди тащили его на своих спинах вниз. Буль был впечатлен их выносливостью и работоспособностью и всем рассказывал о пакистанских носильщиках, так что на следующий год итальянцы наняли этих же мужчин в экспедицию на К2. Благодаря этому появился, можно сказать, новый класс пакистанских альпинистов, известных как «тигры Хунзы», влияние которых выросло настолько, что они могли соперничать с миром.

Один из «тигров», Назир Сабир, положил конец 950-летнему правлению миров. Как-то, будучи еще ребенком, он шел в школу. Мальчику повстречался старец, давший ему кусок каменной соли. Старец наказал лизать соль один раз в день. Когда она закончится, напророчил старец, Назир прославит свою долину.

Спустя десятилетия Назир проложил новый маршрут на К2 по трудному западному гребню в составе японской экспедиции. Он шел без искусственного кислорода, пережил вынужденную ночевку в зоне смерти, был вынужден не спать четверо суток и обходиться два дня без еды и воды. После восхождений Назир применил свою легендарную выдержку на политическом поприще. В 1994 году он принял участие в выборах в местное законодательное собрание, где конкурентом был наследный принц Газанфар Али Хан, потомственный мир Хунзы. Благодаря поддержке альпинистов Назир победил с огромным отрывом и стал первым за почти тысячелетие человеком из народа, возглавившим Хунзу. Теперь альпинисты, когда-то вынужденные грабить и убивать, чтобы удовлетворить алчность своего мира, контролировали политику Хунзы. Назир боролся с коррупцией и строил школы и дороги, в том числе грунтовку для джипов до Шимшала. Он учил шимшальских альпинистов и давал им работу в своей компании, занимавшейся организацией восхождений.

Услугами компании Nazir Sabir Expeditions пользовалась сербская экспедиция на К2 в 2008 году, и Назир нанял Шахина Бейга на должность руководителя команды. «Он самый надежный альпинист, – сказал Назир, – и один из лучших в Пакистане». Но теперь Назир сокрушается всякий раз, когда думает о том, что случилось с Шахином и двумя другими жителями Шимшала: «Эта деревня никогда не будет прежней».

* * *

Несмотря на новую дорогу для джипов, Шимшал как будто застрял во времени. Шесть сотен местных жителей выращивают ячмень и пасут коз, которых переносят на пастбища на руках, чтобы те не вызвали оползни. Весной буйно цветут абрикосовые сады, зимой снежные барсы бродят по берегам реки. По вечерам шимшальцы рассказывают альпинистские истории, собравшись вокруг свечей из ячьего жира в самом большом помещении деревни, где старинные балки, украшенные резьбой из звезд, обрамляют окно на крыше, в которое видно небо. В деревне имеется единственный спутниковый телефон, который почти всегда выключен.

Шимшальцы говорят на ваханском языке, образующем отдельную группу в составе восточноиранских языков. Во многих альпинистских историях фигурирует Шахин, но нравятся они не всем. «Это неправдоподобные рассказы, – говорит жена Шахина, Кханда. – В таких случаях я ухожу из комнаты». Она спокойно относится только к одной истории – неудаче своего мужа на Броуд-Пике. «Это дает мне уверенность в том, что ему хватает ума оставаться в живых».

Броуд-Пик, или К3, напоминает огромный резец. Один из самых низких восьмитысячников, особенно по сравнению с соседней К2, Броуд-Пик показывает свой крутой нрав в декабре. Зимой ветры здесь дуют со скоростью до двухсот километров в час, сметая палатки, обрывая веревки, швыряя градины как из пулемета. До сих пор никто не смог совершить зимнее восхождение. И лишь немногие отважились попробовать[28].

Зимой 2007 года на Броуд-Пике Шахин каждый день начинал с бритья, хотя это запрещено в исламе. Пророк приказал мусульманам отращивать бороды – видимый признак веры. Но сорокапятиградусный мороз сделает прагматиком любого. Растительность на лице образует зазоры между кожей щек и кислородной маской. При сильном морозе из-за влажного воздуха, выдыхаемого человеком, маска может примерзнуть к лицу.

В день штурма вершины после очередного бритья ранним утром Шахин и его напарник итальянец Симоне Моро отправились наверх. Они пообещали друг другу повернуть назад в два часа дня вне зависимости от того, насколько близко будут от вершины. Только так можно было избежать спуска в темноте.

Шахин был полон сил, и около двух часов дня до вершины было рукой подать. Возможно, они поднялись бы за час. Дул несильный ветер, и соблазн был велик. Если Шахин поднимется на Броуд-Пик, это будет одним из самых экстремальных восхождений в истории альпинизма, а он прославится на весь мир.

«Но в зоне смерти невозможно четко мыслить, – говорил он. – Продумывать план восхождения следует до того, как окажешься наверху. Если поздно повернешь назад – погибнешь». Они с Симоне развернулись вовремя и успели добраться до палатки заблаговременно, потому что после заката стало еще холоднее. Благодаря своевременному отступлению Шахин заслужил репутацию одного из самых разумных безумцев, решившихся на зимнее восхождение. Жители Шимшала уважали его за это решение, и если местный плотник или пастух хотел стать альпинистом, Шахин был именно тем, у кого стоило спросить совета.

В 2001 году два человека обратились к Шахину, чтобы он научил их альпинизму. Двадцатичетырехлетний Карим Мехербан и двадцатипятилетний Джехан Бейг лазали по горным склонам еще будучи мальчишками и использовали пеньковые веревки и крючья, сделанные из рога горного козла, чтобы добираться до высокогорных пастбищ. Теперь оба пастуха хотели зарабатывать на жизнь альпинизмом.

«Карим и Джехан стали мне младшими братьями, – сказал Шахин. – Я прокладывал учебные маршруты в горах и заставлял их тренироваться на склоне снова и снова, пока не убедился, что они получили необходимые навыки».

Ученики Шахина оказались не только сильными, удача также сопутствовала им. Однажды Джехан переходил через один из перевалов в окрестностях Шимшала, и вдруг весь склон поехал под его ногами, словно гора сбрасывала кожу. Он не мог бороться с лавиной, несшей тонны снега, но сумел добраться до скального валуна и обхватить его крепко. Эта скала прикрыла Джехана, и лавина прошла с двух сторон, не причинив ему вреда.

Другая лавина принесла Джехану известность. 18 июля 2007 года на К4, или Гашербруме II, немецкий альпинист, вытаскивавший из-под снега перильную веревку, спровоцировал лавину. Она накрыла японского альпиниста Хиротаку Такеучи, сломав грудную клетку и повредив легкое. Джехан схватил лопату, пробежал по еще движущемуся снегу более двухсот метров и добрался до Хиротаки. Пакистанец сумел выкопать пострадавшего и спустить его в лагерь. Хиротака выжил, а Джехан получил благодарность и славу. Он видел достаточно, чтобы понимать, что в горах удача может повернуться спиной в долю секунды. Теперь ему было тридцать два, он многое пережил и из-за этого выглядел намного старше своего друга, которого клиенты прозвали Карим-мечта.

В отличие от других альпинистов, которые редко отрывают взгляд от своих ботинок на восхождении, Карим радовался видам вокруг и, казалось, не мог даже представить, что что-то может пойти не так. И ничего плохого не случалось. В 2005 году на Нанга-Парбат, которую иногда называют «гора-убийца», Карим достиг вершины и получил щедрые чаевые от своего клиента-француза, аристократичного страхового агента по имени Хьюго-Жан-Луи-Мари д’Аубаред. По возвращении в Шимшал Карим закатил праздничный ужин и рассказал своим детям о восхождении. Младший, трехлетний Абрар, не отставал и очень хотел узнать, что отец видел на вершине. Попал ли Карим в волшебный хрустальный дворец Нанга-Парбат? Правда ли, что озорные феи носятся вокруг вершины, едят за прозрачными столами и ради забавы спускают лавины?

Карим покачал головой: на Нанга он не увидел ничего сверхъестественного, но пообещал в следующий раз смотреть внимательней. Он объявил, что следующей горой будет К2 – его клиент-француз нанял его для восхождения на новую вершину.

Дети смеялись и обнимали отца, но жена, Парвин, нерешительно теребила в руках скатерть. Она попросила подробнее рассказать о следующем восхождении. Разве его клиенту не под шестьдесят? Будет ли эта гора по силам Хьюго? Стоят ли деньги риска? Карим ответил, что Хьюго занимается страхованием, поэтому слишком разумен, чтобы дешево продать их жизни. Парвин успокоилась, поздравила мужа с новой работой, и они продолжили праздновать.

Карим сопровождал Хьюго на К2 в 2006-м и 2007 годах и оба раза возвращался домой с толстой пачкой денег, но без вершины. В 2008 году Хьюго снова нанял его, и Карим сказал жене, что на этот раз все должно получиться. Помимо прочего, теперь, благодаря двум предыдущим попыткам, у Карима был опыт, а на восхождении с ним будут друзья – Шахин и Джехан. Их наняли разные команды: Карима – француз, Шахина – сербы, Джехана – сингапурцы. Но они планировали помогать друг другу на горе. Может быть, они даже до вершины доберутся вместе. «Все казалось идеальным, – вспоминал Шахин, повторяя слова Карима. – Мы все были так молоды и сильны. Я не думал, что может произойти несчастье».

Парвин смотрела на вещи более трезво. В конце мая, когда Карим готовился к третьей попытке восхождения, она снова постаралась остановить его. Она сказала, что они не нуждаются в деньгах, потому что могут жить на доходы от своего магазина. Парвин, самая успешная предпринимательница Шимшала, вложила заработанное мужем в магазин, где продавала мыло, шариковые ручки, детскую обувь, изделия с вышивкой и лак для ногтей. С появлением магазина семья больше не зависела от опасной работы Карима. «Сначала я просила его остаться, – сказала Парвин. – Потом умоляла». Но Карим обнял жену и детей, взял рюкзак и вышел из дома. Он брел вдоль оросительного канала, пересекая ячменные поля, покрытые желтыми цветами. У дороги для джипов Карим встретил Шади – своего отца, который тоже пытался отговорить его. Но Карим ответил, что ни один житель Шимшала не погиб на К2. Чтобы успокоить отца он добавил: «Я иду с Шахином».

Слушая сына, Шади смотрел на реку и вспоминал, как три ледника – Хурдопин, Вирджераб и Якшин – однажды сговорились уничтожить деревню. Талые воды этих ледников медленно текли вниз подо льдом. В какой-то момент лед образовал естественную преграду в подземном русле. В 1964 году эта перемычка не выдержала. Из-за резкого сброса уровень воды мгновенно поднялся почти на тридцать метров. Река вырывала с корнем деревья, несла дома по долине и смыла половину поселка. Часть жителей сумели спастись, поднявшись выше по склону. Вода пронеслась по Шимшальскому ущелью и разрушила деревню Пассу, расположенную в нескольких десятках километров ниже по течению. Так что природа уже один раз разрушила семью Шади. Он знал, что это может случиться снова.

Шади посмотрел на сына и снова попытался его вразумить. «Нет необходимости опять подниматься на К2. Как насчет заняться плотницким делом?» Но Карим улыбнулся и ответил: «Отец, я пока не могу остановиться. Еще эта гора, а потом, может быть…»

Карим уехал, а Шади смотрел, как джип становился все меньше, катясь по дороге, ведущей вниз по реке. Старик еще долго стоял так, не сходя с места. «Иншалла, – сказал он. – Если на то будет воля Аллаха».

Часть II

Восхождение

На подступах

Каракорумское шоссе, шириной в две полосы, проходит в месте, где сходятся Каракорум, Гималаи и Гиндукуш. Тем, кто торил старинную дорогу по этому отрезку Великого шелкового пути, приходилось нелегко из-за противодействия местных племен, которые мешали работам, «спуская с окрестных склонов каменные лавины». Прокладывать современное шоссе, взрывая утесы, было почти так же опасно. Строительство дороги заняло двадцать лет и унесло девятьсот жизней – примерно по одной в неделю. Сегодня джипы несутся, объезжая ямы и булыжники, лихо входят в крутые повороты и протискиваются между грузовиками, разрисованными как автоматы для игры в пинбол.

В июне 2008 года Карим Мехербан выехал из Хунзы на светло-голубом джипе и отправился по Каракорумскому шоссе на юг. Он проезжал мимо старателей, добывающих рубины в склонах гор, детей, моющих золото в реке, и солдат, важно расхаживающих с автоматами Калашникова на контрольно-пропускных пунктах. Неподалеку от города Скарду джип миновал аэродром и казармы, более известные как место дислокации пилотов «Бесстрашной пятерки». Ангар «пятерки» украшен изображением оскалившегося снежного барса и пентаграммой, символизирующей пять основополагающих принципов эскадрильи: жертвенность, отвагу, преданность, гордость и честь. «Бесстрашная пятерка» на своих вертолетах защищает северные границы страны, занимается эвакуацией раненых солдат и выживших в лавинах. Карим надеялся, что ему никогда не придется прибегать к услугам этих летчиков.

Вскоре джип, преодолев молочно-зеленые воды реки Шигар, двинулся по разбитой колее, присоединившись к автомобилям других экспедиций. Через восемь часов после выезда из Скарду Карим остановился на грязной стоянке в деревне Асколе, где дорога заканчивалась. Когда водитель заглушил двигатель, автомобиль обступили местные. Выкрикивая приветствия и поднимая тучи пыли, они стали вытаскивать багаж и складывать его на землю. Вскоре вокруг появились шаткие штабеля из горелок, столов, складных стульев, синих пластиковых бочек и огромных сумок, набитых альпинистским снаряжением.

Этих людей называют носильщиками, работающими на небольших высотах. Они обходятся дешевле мулов и переносят поклажу по местности, где джип не пройдет. Министерство туризма Пакистана подсчитало, что в 2008 году носильщики доставили в общей сложности 5600 грузов из Асколе к К2, Броуд-Пику, Башням Транго, Гашербруму I и Гашербруму II. Экспедиция на К2 из семи человек может нанять на сезон сто двадцать таких носильщиков, что обойдется примерно в десять тысяч долларов. «Эти люди – ваша пуповина во время восхождения», – сказал координатор носильщиков в компании Nazir Sabir Expeditions Али Рахмат. – Без них альпинисты не дойдут до вершины».

В сезон 2008 года носильщикам предстояло доставить к К2 всевозможные вещи: веревки, палатки, ортопедические подушки, каджунский попкорн, кур, различные журналы, грелки для рук, малиновый ликер – все, за что заплатили клиенты. В багаже носильщиков «Прыжка с разбегу» имелась банка маринованных водорослей, а для калифорнийца Ника Райса в базовый лагерь отправился тридцатикилограммовый генератор, чтобы он мог заряжать ноутбук и вести блог, который к концу восхождения посетило два миллиона человек.

Носильщики взвесили грузы на ручных весах и разделили их на тюки весом двадцать пять килограммов – норма, установленная профсоюзом. Затем поклажу привязали тканевыми лентами к деревянным рамам, рамы взвалили на спины, и начался почти стокилометровый поход к К2.

Пока шла сортировка грузов, альпинисты обменялись номерами спутниковых телефонов и ближе познакомились друг с другом, перечисляя горы, на которых они побывали, друзей, которых потеряли… Они говорили друг другу, что с восхождениями пора завязывать, но не сейчас. Несколько сербов имели за плечами военный опыт и сравнивали уход из Асколе с отправкой на войну. За деревней не будет ни садов, ни детей, ни законов.

Сотни носильщиков, бредущих друг за другом, формировали караван, растягивающийся на километры. В полдень почти все останавливались. Мусульмане снимали поклажу, чтобы совершить намаз. Повернувшись лицом на юго-запад, в сторону Мекки, они прижимались лбами к коврикам, которые раскладывали на камнях, и славили Аллаха. Затем поход продолжался.

Носильщикам кое-где приходилось продираться через кустарник и заросли шиповника, натыкаясь на шипы длиной со швейную иглу. Ближе к полудню температура поднялась до сорока шести градусов, и мужчины омывали свои головы в ручьях и балансировали на тропах, высеченных в скале. Через два дня похода исчезли сначала тополя, затем трава, а впереди показался Балторо – ледниковый язык длиной пятьдесят шесть километров. Дальше к северу возвышались одни из самых высоких скальных стен в мире – Башни Транго. Подо льдом уже слышался шум талых ледниковых вод, питающих реку Бралду. Иногда солнце пробивалось сквозь облака, и янтарного цвета лучи, исходящие из одной точки, словно колонны, упирались в землю.

За неделю альпинисты дошли до Конкордии – места слияния ледника Балторо с ледником Годвин-Остен. Лед вспучивался и трещал со звуком ружейного выстрела, а перед ними стояла К2, от которой полз серый ковер изо льда и щебня. Окруженная пиками меньшей высоты, пирамида, казалось, держала на себе тяжесть всего неба.

Во время этой третьей попытки взойти на гору Карим, должно быть, любовался пирамидой К2 и мечтал о вершине. В Конкордии, в полутора днях пешком от К2 он поставил свою палатку рядом с палаткой шерпов. Шерпы молились, слышались их буддистские песнопения. Будучи исмаилитом и веря в Аллаха, Карим никогда бы не стал молиться горной вершине. Для него К2 была не богиней, а просто огромной скалой.

* * *

Носильщики и альпинисты провели вместе неделю, но жили обособленно. «Я не помню по имени ни одного из них», – сказал итальянец Марко Конфортола. Проблему представляло даже обсуждение рабочих вопросов. Большинство носильщиков говорили только на своих малораспространенных языках, таких как балти, кховар, ваханский, шина и бурушаски, тогда как Марко говорил по-итальянски. Дело осложняли и культурные барьеры, например Марко любил салями. Мусульмане же, как известно, свинину не едят. Многие из них считали неправильным, что европейские женщины ходили в шортах, и смущались, когда альпинисты смотрели на DVD фильмы о любви. «Фильм «Brokeback Mountain» шокировал меня», – вспоминал двадцатисемилетний носильщик из Галапура по имени Якуб. Но он все равно посмотрел его.

Якуб, как и большинство его собратьев, жил отдельно от клиентов и спал на открытом воздухе. У носильщиков были даже свои уборные. «Это немного напоминало «равенство порознь», – вспоминал Ник Райс. – Но мне больше нравились туалеты носильщиков. Европейцы чувствовали себя неважно, и в наших туалетах часто было грязно».

Но и обычные, и высотные носильщики считали культурный обмен полезным и не придавали большой важности «проступкам» своих нанимателей. «Мне было забавно», – вспоминал Джехан Шах, пятидесятитрехлетний носильщик из деревни Куардо. Он слышал, как пара из команды «Прыжка с разбегу» громко занималась сексом в своей палатке. «В Пакистане такого не бывает, но почему я должен быть против, если так принято в Корее?»

Кроме того, в экспедициях хорошо платили. Средний заработок пакистанского рабочего – 2,81 доллара в день, а Джехан Шах и другие носильщики получали девять долларов в день или девяносто центов в час, если работали по десять часов. Можно было заработать и гораздо больше, экономя на ботинках, носках и солнцезащитных очках. Компании, организующие экспедиции, обычно обеспечивают носильщиков этим жизненно важным снаряжением, но многие перепродают его по получении. «Если не поцарапаешь солнечные очки, за них можно выручить сто рупий (1,2 доллара) на базаре в Скарду, – говорит тридцатишестилетний носильщик из Гулапура Шуджаат Шигри. – Это хорошие деньги».

Сейчас носильщики в основном получают нечто вроде премии при устройстве на работу для покупки необходимых вещей. Одни приобретают хорошее снаряжение, другие – минимально необходимое, третьи вообще ничего. Носильщики часто идут босиком или в дешевых шлепанцах, чтобы сберечь хорошую обувь. Кто-то надевает разные кроссовки, выброшенные бывшими клиентами. Когда случается непогода, экспедиции раздают бесплатное снаряжение, имеющееся в запасе на экстренный случай, но его всегда не хватает. Многие носильщики считают, что лучше немного потерпеть неудобство, но сохранить хорошее снаряжение для перепродажи. Отсюда отмороженные пальцы ног и обожженные ультрафиолетовыми лучами, красные, как гранат, глаза.

Носильщики получают больше, если идут быстро. При благоприятной погоде за сезон можно совершить пять или шесть походов к К2 и обратно. «Если трижды сходить к горе, можно обеспечить семью на год», – говорит Заман Али, девятнадцатилетний носильщик из деревни Тисар, где он выращивает ячмень, горох и пшеницу. Одни грузы предпочтительнее других. По словам Али, «лучше всего палатки и котелки», потому что они постоянно нужны. В 2008 году он нес палатку-столовую для сербской команды. Если нести рис, его могут съесть по пути, тогда носильщика раньше отправят назад и он меньше заработает.

Забастовки носильщиков довольно часты, но в 2008 году почти никто не бастовал, потому что «все экспедиции соглашались с нашими тарифами», говорит Яффар Вазир, президент профсоюза носильщиков. Чтобы у экспедиций не было соблазна пересмотреть договоренности, носильщики всегда имеют при себе заламинированные карточки-удостоверения и брошюры, разъясняющие их гражданские права.

Тем не менее, по словам Сайеда Амира Разы, генерального директора компании Alpha Insurance в Исламабаде (единственной компании, страхующей пакистанских носильщиков), две трети носильщиков в тот сезон шли к К2 без страховки, несмотря на требования пакистанского законодательства, согласно которому страховать необходимо всех. Полис обходится в 1,75 доллара в месяц, а в случае смерти в результате «очевидного несчастного случая» выплачивается 1200 долларов. Если свидетелей смерти нет, что часто бывает, когда носильщики рассредоточиваются или проваливаются в трещины, страховка аннулируется. В среднем ежегодно подтверждается смерть двух застрахованных носильщиков. Никто не фиксирует смерти не застрахованных.

Альпинисты-иностранцы тоже вынуждены брать риск на себя: их жизни не страхуются. Даже специальные страховые компании, такие как Patriot Extreme, отказываются распространять покрытие на несчастные случаи и смерти на высоте более 4500 метров. Это ниже, чем базовый лагерь К2.

Эвакуация пострадавших – тоже особое дело. Раньше пакистанская сторона обеспечивала вывоз по воздуху, если пилоты «Бесстрашной пятерки» могли сесть в месте, где находится пострадавший, но никто не возмещал армии расходы на такие полеты. Эти спасработы стоили пакистанским наголоплательщикам бешеных денег, говорит генерал М. Башир Баз, руководитель комапании Askari Aviation, предоставляющей вертолеты. Теперь правительство требует, чтобы каждая альпинистская экспедиция регистрировалась в Askari и вносила возвратный залог в шесть тысяч долларов. Но, по словам генерала, в 2008 году это сделали только три четверти экспедиций. «Нет залога – нет эвакуации», – отмечает Баз.

В кабинете генерала в Исламабаде на рабочем столе под стеклом лежит наклейка на бампер, и любого, кто обращается за услугами, он просит прочесть, что там написано. «Правильные суждения – результат опыта, а опыт – результат неправильных суждений». Если альпинисты отказываются платить, генерал неодобрительно качает головой, представляя легионы романтиков, оторванных от реальности и идущих к Дикой горе.

* * *

Экспедиции 2008 года установили базовый лагерь на морене в трех километрах от подножия К2 вне досягаемости лавин. Желто-зеленые купола палаток вырастали изо льда как грибы, на тентах красовались баннеры спонсоров. К концу июня это был многонациональный палаточный городок с населением в сто двадцать человек. Из палаток доносились смех и рок-музыка, генераторы урчали среди груд электрокабелей, мокрые носки сушились на веревках, солнце нагревало солнечные батареи.

Многие считали это место хорошим, но первое, что почувствовал Чхиринг Дордже, была вонь. Запах шел из братской могилы, расположенной к югу, на возвышении между ледниками Савойя и Годвин-Остен. Мемориал Гилки, пирамида из камней в два с половиной метра высотой – своего рода могила Неизвестного солдата на К2.


Тут и семейные фотографии, и непрочитанные письма. Потрепанные буддистские шарфы – хадаки в основании пирамиды напоминают размотанные льняные ленты, в которые оборачивают мумии. В жаркие дни отсюда исходит запах разложения, пропитывающий волосы и одежду тех, кто решил постоять у мемориала. Металлические пластины, закрепленные на камнях, сверкают в лучах солнца. На них выгравированы имена погибших на горе и даты начиная с 1939 года.

Мемориал Гилки – неприятная необходимость, потому что тела редко удается спустить с горы целиком. Семьи погибших на Эвересте иногда нанимают специальную поисковую команду, которая спускает умершего. На К2 такого не бывает. Дикая гора пожирает своих жертв долгими зимами. Тела перетираются льдом и камнями, и десятилетия спустя гора отдает их по частям в лавинных выносах.

Товарищи Арта Гилки в 1953 году сложили пирамиду в память о нем, и возникла мрачная традиция. Альпинисты во избежание антисанитарии относят к мемориалу пальцы, кости таза, ру´ки, го`ловы и но`ги, которые находят в тающем снеге ледника. Хоронить останки под мемориалом Гилки кажется более уважительным, чем оставлять их воронам. Более полувека мемориал – не просто место захоронения мертвых, но и предостережение живым. Альпинисты, собирающиеся взойти на К2, приходят к пирамиде, чтобы лишний раз осознать, во что ввязались.

Чхиринг считал это нелепостью. В 2008 году он одним из первых прибыл в базовый лагерь, чтобы подготовить его для клиентов. И было отвратительно спать и есть в непосредственной близости от трупов. Останки замерзали ночью, оттаивали утром, нагревались днем, чтобы ночью снова замерзнуть. Чхиринг беспокоился, что таким образом души умерших не могут покинуть телесную облочку, страдают и хотят освободиться и что богиня горы страдает вместе с погибшими. «Я не подходил близко к мемориалу», – сказал он. Он также предупредил своего друга Эрика Мейера, чтобы тот держался от пирамиды подальше.

По мнению Чхиринга, умершие заслуживают лучшего обращения. Шерпы и многие другие буддисты предпочитают кремировать мертвых. Дым уносит дух в небесное царство, как это было с матерью Чхиринга. Если человек умирает в высокогорье, где нет деревьев и не из чего сложить костер, кремацию заменяют так называемыми небесными похоронами. Иностранцы считают этот обычай варварским (Китай запрещал проводить небесные похороны в Тибете с 1960-х по 1980-е годы), но для Чхиринга это священный способ дать свободу душе. Буддистские ламы относят тело на специальное место. Воскуривая благовония и читая мантры, они разрубают труп на куски и дробят кости. Эти приготовления привлекают стервятников, которые затем съедают плоть, а душа уносится в небо, которому и принадлежит. Души внутри мемориала Гилки не получили освобождения ни посредством кремации, ни с помощью небесных похорон, и это не нравилось Чхирингу.

Он решил побольше узнать о характере богини К2 и пошел к шерпе Пембе Гьялдже, участнику голландской команды. Пемба принадлежал к Палдордже, древнему шерпскому клану из Солу-Кхумбу, то есть находился на вершине в шерпской иерархии, шесть раз восходил на Эверест и обучался в престижной Национальной школе лыжного спорта и альпинизма в Шамони во Франции. Пемба, как и Чхиринг, шел на К2 как полноправный участник экспедиции. Пемба обычно молча следил за дискуссиями альпинистов, предлагал несколько простых и логичных решений, затем снова погружался в молчание. Такое поведение раздражало Чхиринга, поэтому он передумал и решил посоветоваться кое с кем другим. Он позвонил своему ламе по спутниковому телефону Thuraya. Звонки тарифицировались по два доллара за минуту.

Нгаванг Осер Шерпа ответил не сразу, потому что молился у ступы Боднатх. «Я не могу с такого расстояния понять, какое настроение у Такар Долсангмы», – сказал он. Он посоветовал Чхирингу провести пуджу и обратить внимание на реакцию горы. «И не поднимайся во вторник, – добавил он. – Это неблагоприятный для тебя день».

Закончив разговор, Чхиринг стал складывать в центре лагеря чортен из камней. К этой пирамиде он привязал веревку с буддистскими молитвенными флажками. На красных, голубых, белых и желтых лунг-та – в переводе с тибетского «конях ветра» – были написаны мантры. Эрик и другие альпинисты тоже приняли участие в обряде. Поднялся ветер. Флажки развевались, распространяя по лагерю благословение. Чхиринг знал, что Такар Долсангма здесь. Он повторял мантры, прося богиню о заступничестве и прощении. Затем он прислонил свой ледоруб и кошки к чортену, поставил рядом тарелку с рисом в надежде, что богиня примет подношение, благословит снаряжение и простит рану, которую они вот-вот ей нанесут. Чхиринг зажег благовония и осы`пал лица своих друзей мукой, что означало, что он желает им жить, пока они не постареют и не поседеют. Наконец, он попросил у богини разрешение на восхождение.

Обряд не удался. Богиня не была благосклонна. В ту ночь лавины с грохотом сходили по склонам горы, и было видно, что на вершине дуют сильные ветры. Потом целую неделю К2 пряталась в облаках. Когда 15 июня в базовый лагерь прибыли участники экспедиции «Прыжок с разбегу», Чхиринг понял, кто был проблемой: начальник Пасанга Ламы.

Не только Чхиринг считал присутствие мистера Кима дурным предзнаменованием. «Я молился о том, чтобы гора не узнала мистера Кима», – сказал Нгаванг Бхоте, повар корейской команды. Несмотря на то что Ким делал все, чтобы его команда была одной из наиболее хорошо экипированных в базовом лагере, шерпы недолюбливали его после конфликта на Эвересте в 2007 году. В тот год команда Кима восходила на гору со стороны Тибета, и один из участников нашел необычный кусок кварца. Казалось, будто кто-то специально впечатал в структуру минерала корейский иероглиф, обозначающий Эверест. Мистер Ким объявил камень священным, и его команда возвела в палатке-кухне алтарь. Корейцы верили, что кварц защитит их на восхождении.

Но через несколько дней камень исчез, и «Прыжок с разбегу» запаниковал. Четыре дня корейцы обыскивали базовый лагерь в поисках талисмана. На пятый день прибыл китаец – экспедиционный офицер связи, чтобы начать расследование, потому что Ким обвинил в пропаже камня шерпу. В тот же день новозеландец Джейми Макгиннесс, организовавший экспедицию Кима, сильно повздорил со своим клиентом. «Я сказал Киму, что заберу у него всех шерпов, если он собирается наказать кого-то из-за камня», – вспоминает Джейми. Он стал обсуждать с офицером связи возможность аннулирования разрешения корейской команды на восхождение.

Мистер Ким сбавил обороты, извинился перед шерпом и успешно взошел на Эверест со своей командой и двоюродным братом Пасанга, Джумиком Бхоте. После Джумик шутил, что работать на «Прыжок с разбегу» – все равно что прыгнуть с утеса и ждать, что полетишь. На К2 корейцы хвалились перед Чхирингом и Эриком, что у них «крупные спонсоры, которых нужно впечатлить, поэтому они взойдут на вершину, чего бы это ни стоило».

Чхиринг держался подальше от «Прыжка с разбегу» так же, как и от мемориала Гилки. Но все же присутствие мистера Кима тяготило его. Чхиринг был одержим К2, но сейчас начал думать, что его жена, возможно, права. Может быть, К2 не стоит риска. Чхиринг поговорил с Эриком о возвращении домой. Спросил мнение Пембы. Снова позвонил своему ламе по спутниковому телефону и попросил провести еще одну пуджу в Боднатхе. Целую неделю Чхиринг продолжал таскать камни для своего чортена, хотя он и так уже был самым большим в лагере – более двух метров в высоту. Но Чхиринг чувствовал, что восходить сейчас неправильно. У Нгаванга Бхоте были такие же ощущения. «Я чувствовал, как погода меняется каждый раз, когда Надир Али (пакистанский повар, нанятый сербами) забивал животное и готовил мясо», – сказал он. И Чхиринг перешел только на рис и лапшу.

Но в лагере мало кто разделял его опасения. Альпинисты поглощали приготовленные Надиром бургеры, играли в покер, тайком смотрели порнографию, наслаждались «нутеллой», спорили по поводу холодной ночевки Бонатти, писали в свои блоги и жаловались на погоду. Чхиринг обратил внимание, что нанятый «Прыжком с разбегу» Пасанг Лама тоже уделяет молитве мало времени. Пасанг был слишком занят выравниванием площадок под палатки и рытьем отхожих мест для клиентов. Чхиринг стал наблюдать за юношей. Было видно, что Пасанг много работал, не имея при этом хорошего снаряжения. Это означало, что он нуждался в работе и был готов сделать все, что попросят клиенты, вне зависимости от степени опасности. Пасанг напомнил Чхирингу его самого в начале карьеры: горящий желанием, но несведущий.

Чхиринг надеялся, что Пасанг вскоре отдаст должное Такар Долсангме. Если идешь на К2 с «Прыжком с разбегу», помощь богини наверняка понадобится. Чхиринг также знал то, о чем Пасанг понятия не имел: бхотия и его двоюродные братья получили эту работу не потому, что были сильными, опытными или удачливыми. Просто шерпы не хотели работать на «Прыжок с разбегу».

Как-то вечером, непосредственно перед тем, как погода улучшилась и команды отправились на восхождение, Чхиринг увидел, как Пасанг преклонил колени у чортена. Чхиринг до сих пор ни разу не разговаривал с юношей, но решил помолиться вместе с ним. Он встал на колени рядом, сложил руки и склонил голову. Но он просил богиню не за себя, не за жену и детей, он молился за Пасанга, прося гору защитить его.

Закончив молитву, Чхиринг открыл глаза и посмотрел в сторону горы. К2, несколько недель скрытая бурями, была теперь отчетливо видна и, казалось, заслонила собой небо.

Боги погоды

Равалпинди, Пакистан

2июня 2008 года, в день, когда клиенты Шахина прибыли в Пакистан, белая «Тойота Королла», начиненная взрывчаткой, проехала через контрольно-пропускной пункт в секторе F-6/1 в дипломатическом анклаве Исламабада. Водитель, восемнадцатилетний джихадист по имени Камаль Салим, припарковался перед зданием датского посольства. В 12:10 автомобиль взорвался.

Взрыв проделал полутораметровую воронку в дороге, испепелил Камаля, разорвал его машину, покорежил металлические ворота посольства, разрушил бо`льшую часть фасада здания, выбил окна и повредил соседний дом. Десятки автомобилей снесло с дороги, улицы сектора F-6 были покрыты щебнем и обломками. «Повсюду лежат тела, – сообщал телеканал «Аль-Джазира». – Взрыв слышали во всем городе, и он в буквальном смысле слова не оставил на деревьях ни листочка». Погибли восемь человек, в том числе неопознанный ребенок, двадцать семь получили ранения.

Террористическая группировка «Аль-Каида» назвала случившееся актом возмездия. Ранее датские газеты опубликовали серию карикатур, высмеивающих ислам. На одном рисунке художник изобразил Пророка с бомбой в тюрбане. После взрыва журналисты стали заявлять, что джихадисты готовы взять власть в Пакистане, завладеть ядерным арсеналом и уничтожить цивилизацию. Но альпинисты, направлявшиеся к К2, считали случившееся обычной задержкой. Как сказал сербский альпинист Хоселито Бите, «в Исламабаде Армагеддон не является чем-то необычным».

Однако Шахин Бейг принял теракт близко к сердцу. Ожидая багаж клиентов, он думал, в здравом ли уме люди за пределами Шимшала. «Аль-Каида» убивала детей из-за рисунка. Шахин сказал участникам сербской команды, чтобы никто не выходил из отеля. «Я покажу вам настоящий Пакистан», – пообещал он. Страна, которую знал Шахин, была мирной, и он хотел, чтобы иностранцы не боялись террористов, а увидели красоту его родины.

Примерно такого же мнения придерживались власти. Чтобы привлечь больше альпинистов, Альпинистский клуб Пакистана пролоббировал льготы. В 2008 году министерство туризма страны ввело плавающие тарифы на восхождения в зависимости от высоты горы и сезона и в два раза уменьшило плату за подъем на восьмитысячники. Некоторые менее высокие пики шли «по акции» со скидкой в 95 процентов. Таким образом, восхождение на К2 стало стоить двенадцать тысяч долларов, в то время как Эверест стоил в семь раз больше. Одновременно министерство решило не ограничивать число экспедиций на К2 и другие пики. Фактически любой человек с достаточным количеством денег мог попытаться взойти на любую гору в Пакистане в любое время и по любому маршруту.

Большинство альпинистов оценили эти нововведения. «Мы хотим, чтобы подняться на гору мог любой, кто заплатил, – сказал президент Альпинистского клуба Назир Сабир. – Не дело правительства – решать, кто может, а кто не может совершить восхождение». Политика Непала здесь схожа с пакистанской. В США подход более строгий. Вершина самого высокого пика Северной Америки едва дотягивает до высоты лагеря I на К2, но альпинисты, желающие взойти на Денали на Аляске, должны подать на рассмотрение специальную анкету и получить разрешение. «Если у потенциальных восходителей недостаточно опыта, я звоню им и говорю: «Вижу, что вы пробыли несколько дней на леднике Грасхоппер, но Денали – совсем другое дело», – сказал рейнджер Управления национальных парков Джо Рейчерт. – Мы стараемся отговорить, объясняем, что это слишком опасно».

Управление национальных парков США не может закрыть для альпинистов территории общего пользования, но заявление на восхождение надо подавать за шестьдесят дней, кроме того, альпинисты обязаны посмотреть презентацию о лавинной опасности, спасении из трещин, о том, как пользоваться перильными веревками, о санитарных правилах и о воздействии человека на окружающую среду. Сотрудники Управления нацпарков провешивают перильные веревки на Денали и следят за их состоянием, а американские налогоплательщики платят за работу санитарной авиации. Травмированных альпинистов эвакуируют по воздуху в больницы независимо от того, могут ли они заплатить.

Снижение цен на восхождения в Каракоруме дало эффект. После терактов 11 сентября 2001 года туристы и альпинисты почти перестали ездить в Пакистан, но в 2008 году более семидесяти иностранцев прибыли, чтобы подняться на К2, хотя половина из них отсеялись еще до восхождения по причине болезней. Еще несколько сотен восходителей штурмовали пики в окрестностях. Вместо ожидаемой отмены экспедиций на К2 началось столпотворение.

Шахин хотел, чтобы альпинисты получили хорошее впечатление о его религии и стране, и по прибытии в базовый лагерь с сербской командой он делал все от него зависящее. «Сохранение гармонии – часть моей работы», – говорил он. Тем не менее проблемы возникали, когда экспедиции выдвигали неразумные требования. Например, сингапурская команда приказала Джехану Бейгу, своему высотному носильщику, перенести груз через лавиноопасное место. Джехан отказался, и его рассчитали.

Шахин нашел Джехану другую работу. Новый работодатель, Хьюго д’Аубаред, шестидесятиоднолетний страховой агент из Франции, хорошо платил, на него уже работал другой уроженец Шимшала – Карим. Но вскоре у Шахина появились недобрые предчувствия относительно Хьюго. Когда они с Каримом прогуливались вдоль морены неподалеку от базового лагеря, то заметили француза, он присел на корточки, будто завязывал шнурок. На камнях перед ним лежали серого цвета останки. Выделялась рука, перерубленная у локтя, но с уцелевшими ногтями, в пустой суставной впадине которой виднелись сухожилия. Хьюго сделал несколько фотографий, наведя объектив на иссушенные губы погибшего.

Шахину и Кариму стало не по себе. Мусульмане считают рот, произносящий слова Корана, одной из наиболее священных частей тела. Когда Аллах посылает ангела забрать душу, мусульмане по традиции закрывают рот и глаза умершего и расчесывают его волосы. Затем тело омывают ароматизированной водой, заворачивают в чистые простыни и хоронят в землю в правильном направлении – головой к Мекке. Все это проделывается в день смерти, до наступления ночи.

Шахин показал в сторону мертвого человека.

– Это мог бы быть один из нас, – сказал он Кариму.

Карим спросил, как поступить.

– Я разберусь, – ответил Шахин.

Несколько часов спустя он спросил Хьюго, что тот собирается делать с фотографиями.

– Ничего, – ответил Хьюго.

Он объяснил, что многие альпинисты фотографируют человеческие останки на горе. Когда Хьюго поднимался на Эверест, он наткнулся на замерзшее тело. Хьюго заметил, что смерть – неотъемлемая часть этого вида спорта, а он просто «задокументировал это, как обычно».

Шахин знал, что это означает. «Вы собираетесь выложить снимки в интернет?» – спросил он. Хьюго сказал, что нет, точно нет. Он собирался сохранить снимки для себя: «Демонстрировать подобное неправильно. Семья погибшего может узнать его».

Шахин успокоился. 11 июля он пригласил француза на праздник, устроенный в честь пятьдесят первой годовщины коронации Ага-хана. Это день солидарности мусульман-исмаилитов, принявших этого прямого потомка Мухаммеда в качестве своего духовного лидера. Надир, повар сербской команды, зарезал козу, поставил на солнце столы и разложил миндальные пирожные и мясо на шампурах. Тем временем Шахин собрал гостей в круг и хлопал в ладоши, пока Карим и Джехан пели на ваханском.

Образовался круг зрителей, и Хьюго отплясывал в центре. Он был одет в широкие брюки, рубашку с воротником на пуговицах, спортивную кепку и кашемировый свитер и прыгал и размахивал руками под музыку, словно раненая чайка. Собравшиеся с восторгом приняли его. Затем Хьюго освободил место для Карима. «У меня ревматизм», – объявил Хьюго под смех зрителей. Шахин решил, что он ошибся насчет француза и что это добродушный и веселый человек.

Вечером Хьюго закачал фотографии в ноутбук, написал заметку для своего блога, строя предположения о принадлежности останков. Затем опубликовал запись.

* * *

Альпинистское сообщество во многом напоминает среднюю школу. Каста высотников немногочисленна, и почти все знают друг друга. Стресс, вызванный страхом смерти и увечий, добавляет остроты отношениям. Появляются лидеры со своими последователями, которым начинают завидовать «сверстники». Альпинисты меняют соратников, препираются, конкурируют и бахвалятся. В недели, предшествовавшие трагедии, некоторые даже ссорились, как дети.

Например, калифорниец Ник Райс вспоминал, что руководитель голландской экспедиции Вилко ван Ройен вел себя «как тринадцатилетняя девчонка»:

– Намеренное безразличие, откровенное хамство. Если я здоровался, он не отвечал…

– Он одевался так, что я глазам не верил! – объяснил Вилко. – У него был легкий шлем Petzl Meteor, слишком хлипкий для К2. Пластиковый велосипедный шлем.

– Вилко просто ненавидит меня. Я не знаю почему, – сказал Ник.

– И он не взял с собой даже веревку, – продолжал Вилко.

– Американская команда привезла мои веревки.

– Он целыми днями сидел в интернете, а бензин привез в основном, чтобы запускать свой генератор.

– Вилко завидует тому, что у меня есть генератор…

Такие склоки могли происходить и по пустякам, и по существенным поводам, и когда Чхиринг слышал очередной спор, то уходил в себя. По сравнению с теми, кто поднимался на Эверест, альпинисты на К2 нарочито и демонстративно стирали грань между храбростью и безумием. Многие из них хотели подняться на все восьмитысячники, и у некоторых тщеславие превосходило умение. Сильные не терпели слабых, слабые обижались на то, что их сбрасывают со счетов, и эти высокомерие и заносчивость не давали покоя Чхирингу. Понимая, что всем придется работать вместе, он присматривался к самым амбициозным в группе.

Баск Альберто Зерайн показался Чхирингу потрясающим. Он еще никогда не видел европейца, который мог подниматься на гору как шерпа. Альберто заключил сделку с Шахином, согласившись работать высотным носильщиком за место в палатке.

Помимо Альберто и Шахина, в число самых сильных альпинистов в базовом лагере, по мнению Чхиринга, входил Вилко. Для Вилко, кавалера ордена Оранских-Нассау, это был третий «крестовый поход». Он уже дважды пытался взойти на К2, но безуспешно. В 1995 году камень раздробил его руку, так что «кость торчала наружу». В 2006 году пришлось повернуть назад из-за плохой погоды.

На этот раз Вилко первым прибыл к К2 и провесил три километра веревки на маршруте Чесена. Но когда этот кавалер, забыв про благородство, решил взимать плату за пользование перилами, его популярность упала. Большую часть времени Вилко тосковал по дому, жене и семимесячному сыну. «Я хотел чувствовать любовь, – вспоминал он. – Я плакал в своей палатке, думая, что пора завязывать с этой горой».

Чхиринг понимал тоску Вилко по дому, но редко разговаривал с ним. Он предпочитал общество ирландца из команды Вилко, Джерарда Макдоннелла, который со всеми находил общий язык. Джер, музыкант и инженер, получил прозвище Иисус из-за новозаветной бороды и роли миротворца в лагере. Он даже пережил своего рода воскрешение из мертвых, о чем свидетельствовала вмятина на голове.

В 2006 году, когда Джер, как и Вилко, поднимался на К2, на высоте около семи километров сошел обвал. Джер успел укрыться за валуном, но срикошетивший кусок гнейса ударил его по голове. Несмотря на то что Джер был в кевларовом шлеме – альпинисты предпочитают кевлар из-за высокой прочности, – он получил открытую черепно-мозговую травму.

Напарник достал из рюкзака шерстяной носок и заткнул им дыру в голове Джера. Истекая кровью и бредя, Джер за несколько мучительных часов сумел спуститься в базовый лагерь, после чего потерял сознание. В тот день вертолет не смог забрать его из-за непогоды. На следующий день пострадавшего переправили по воздуху в военный госпиталь в Скарду.

Получи Чхиринг дырку в голове, он бы бросил альпинизм, но в базовом лагере все думали иначе. Здесь было полно адреналиновых наркоманов. Особенно выделялся горнолыжник-экстремал Марко Конфортола, развлекавший друзей видеозаписями, на которых он спускался по вертикальным склонам. У него имелось несколько татуировок: на затылке набранное готическим шрифтом слово «Дикарь», на правом бицепсе эдельвейсы – по одному на каждый покоренный восьмитысячник, на запястье – буддистская мантра «Ом мани падме хум». Тридцатисемилетний итальянец жил с матерью, говоря, что не намерен связывать себя брачными узами, так как «женат на горах». Но К2 была не в его вкусе. «Она не леди, в отличие от Эвереста, – говорил он. – К2 – мрачный и сварливый мужик». Марко был уверен в этом, потому что нравился женщинам, и ни одна особа женского пола, даже богиня, не могла бы отвергать его, как это делала Дикая гора. В 2004 году ураганный ветер на К2 сдул со склона палатку Марко вместе со снаряжением. На этот раз он был настроен на успех и расхаживал по базовому лагерю в одежде, покрытой логотипами спонсоров, пожимая руку каждому, кто попадался на пути.

В отличие от общительного итальянца сербский альпинист Дрен Мандич предпочитал одиночество. Чхиринг часто видел, как Дрен бродил по морене, фотографировал птиц или любовался узорами лишайников на камнях. Дрен работал волонтером в детском доме и много лет держал приют для бродячих и брошеных домашних зверей – от собак, рыб, гусей, коз, хомяков и попугаев до голубей, белок, змей, пауков и черепах. В детстве Дрен даже отказывался ходить по траве. «Что почувствуешь, если наступить тебе на шею?» – говорил он взрослым. Свое имя Дрен получил в честь лекарственного дерева. Дрену было тридцать два, и он любил женщину, работавшую в зоопарке.

Иногда Чхиринг, как и Дрен, бродил по морене, но когда хотелось отдохнуть, он отправлялся к самым счастливым людям в лагере, молодоженам Сесиль Ског и Рольфу Бае. Они приглашали шерпа поваляться на их надувном диване из «Икеи» и посмотреть комедию «Борат». Из-за недостатка кислорода отрицательный герой казался еще более истеричным, и они смотрели фильм снова и снова.

Сесиль, которая как-то назвала альпинизм «преимущественно мужским делом», стала первой женщиной, завершившей так называемый «Большой шлем путешественников»: взошла на самые высокие горы всех континентов, выполнив программу «Семь вершин», а также побывала на Северном и Южном полюсах. К2 стала своего рода путешествием в медовый месяц. Они с Рольфом были женаты всего год и после К2 планировали более традиционное приключение: родить ребенка.

Чхирингу нравились эти двое, но, глядя на них, он начинал скучать по Даве. Иногда он чувствовал себя совсем одиноким в компании иностранцев. Его друг Эрик помогал ему практиковаться в чтении на английском, а Чхиринг помогал Эрику раздавать лекарства больным. Они лечили все, от бронхита до аппендицита, пополняли запасы медикаментов в лагерях и ждали улучшения погоды.

Двадцать семь дней бури приковали людей к палаткам. Шахин практиковался в дипломатии, Ник заправлял топливом генератор, Вилко плакал по вечерам, Джер рассказывал поучительные истории, Марко щеголял татуировками, Дрен изучал лишайники и птиц, Рольф и Сесиль смотрели комедию, а Пасанг провешивал веревки для клиентов-корейцев. Стабильно дул сильный ветер, и метель засыпала палатки. Пока непогода не уляжется, оставалось только одно: ждать.

* * *

Вокруг земного шара бурлит невидимое море воздушных течений. Альфред Уоллес, соавтор теории естественного отбора, назвал его «Великим воздушным океаном». Газ расширяется и сжимается, поднимается и опускается, нагревается и остывает. Солнечные лучи проходят через слои атмосферы и достигают Земли, неся тепло. Высотные струйные течения, циклоны и океанские течения суть проявления энергии.

Застрявшие в базовом лагере альпинисты наблюдали за тропосферой. Ставки были буквально до небес: в безветренный день можно взойти на вершину, тогда как непредсказуемая буря погубит. Буддисты могут проводить пуджи, мусульмане – преклонять колени в намазе, но представители всех религий на горе боготворили метеорологов. Хорошо финансируемые экспедиции нанимают такого специалиста по погоде на весь сезон, платя по пятьсот долларов в день.

Спрогнозировать погоду с абсолютной точностью невозможно, но инфракрасные снимки, спутниковые фотографии, данные метеостанций и ряд статистических моделей, обработанных на суперкомпьютерах, позволяют предсказать, какой будет характер погоды на десять дней вперед. Для района К2 модели дают один и тот же результат на протяжении большей части года: неделю за неделей на вершину обрушиваются высотные струйные течения. Однако в некоторые годы в летний период ветры стихают на несколько благословенных дней. Это погодное окно, то есть период благоприятных погодных условий, короткое и бесценное. Пока оно не откроется, альпинисты акклиматизируются, чтобы начать восхождение, когда синоптик даст отмашку.

Акклиматизация зависит от генетики. Некоторые альпинисты адаптируются к высоте за пару недель, другие не в состоянии привыкнуть к ней вообще. Не важно, насколько интенсивно последние тренируются, они не могут подниматься на высокие горы без искусственного кислорода. Столь полярные физиологические реакции создали почву для изобилия теорий, как лучше акклиматизироваться. Альпинисты скажут, что надо есть бананы, или медитировать, или заниматься йогой, или спать на левом боку, или принимать ацетазоламид, или, наоборот, избегать его, а вместо этого жевать кордицепс – грибы, паразитирующие на некоторых видах насекомых.

БУДДИСТЫ МОГУТ ПРОВОДИТЬ ПУДЖИ, МУСУЛЬМАНЕ – ПРЕКЛОНЯТЬ КОЛЕНИ В НАМАЗЕ, НО ПРЕДСТАВИТЕЛИ ВСЕХ РЕЛИГИЙ НА ГОРЕ БОГОТВОРИЛИ МЕТЕОРОЛОГОВ.


Почти все способы акклиматизации заключаются в подъеме в высотные лагеря и последующем периоде восстановления на меньшей высоте – в идеале ниже 5500 метров. Альпинисты начинают подъем утром и спускаются до наступления ночи. Такой метод позволяет быстрее адаптироваться к высоте.

Выше 8200 метров находится зона смерти, привыкнуть к которой невозможно. На этой экстремальной высоте процент кислорода в воздухе тот же, что и на уровне моря, но атмосферное давление намного ниже, поэтому в таком же объеме газа содержится значительно меньше кислорода. Чем больше времени альпинист проводит в зоне смерти, тем слабее становится и тем хуже себя чувствует. Все системы организма постепенно начинают отказывать, наступает истощение. «Это сущий ад. Чувствуешь, как разрушается все тело, – говорит Вилко. – Ты когда-нибудь пытался бежать по лестнице, дыша через соломинку?»

Акклиматизация увеличивает время, в течение которого человек может находиться в зоне смерти. Во время акклиматизации почки выделяют больше ионов бикарбоната, окисляя кровь, что ускоряет частоту дыхания. Костный мозг увеличивает скорость выработки эритроцитов, так что кровь может транспортировать больше кислорода. Кровообращение в мозгу и легких ускоряется. Без акклиматизации человек, оказавшийся на вершине К2, потеряет сознание через несколько минут. Акклиматизировавшийся продержится несколько дней.

Но подобная адаптация тоже связана с опасностью. Более высокая концентрация эритроцитов делает кровь гуще, в результате увеличивается риск тромбообразования, а сердцу приходится качать кровь с бо`льшим усилием. Повышение кровяного давления может спровоцировать отрыв тромба. Такие тромбы перемещаются вверх и могут перекрыть коронарную артерию, что приведет к инфаркту. Или могут лишить мозг кислорода, что станет причиной инсульта. Также повышается риск возникновения отеков или скопления жидкости. В условиях кислородного голодания клетки выделяют окись азота и другие химические вещества, побуждающие капилляры принимать больше крови. Капилляры расширяются, кровяное давление повышается, и они могут лопнуть. Жидкость вытекает, скапливаясь там, где ее не должно быть.

Капилляры в глазах взрываются, как фейерверки, в тяжелых случаях такое кровоизлияние влияет на качество зрения. Если жидкость скапливается в легких, развивается их отек, и тогда человек начинает задыхаться. Кашель в этом случае напоминают лай морского льва. Пульс учащается. Если заболевшего быстро не спустить на меньшую высоту или не поместить в специальный надувной мешок[29], через несколько часов наступит смерть.

В мозгу, снабжающемся огромным количеством крови, также может начать скапливаться жидкость, что приводит к отеку. Первые симптомы обычно слабо выражены, возможно, именно они становятся причиной острой горной болезни. Состояние заболевшего будет быстро ухудшаться. Боль становится невыносимой, словно голову сверлят дрелью. Нарушается двигательная координация, речь становится несвязной, словно под влиянием крепкого алкоголя. Может онеметь половина тела. Человек может начать чувствовать странные запахи и вкусы, услышать несуществующие звуки. Могут возникнуть галлюцинации. Итальянский ученый Бруно Занеттин вспоминал, как на восхождении на К2 в 1954 году он оказался внутри киоска с мороженым в Падуе. «Я говорил себе, что это невозможно, что я один в палатке на горе в Пакистане. Но все равно отчетливо чувствовал запах мороженого», – говорит ученый.

Приступ горной болезни невозможно предсказать. Она может развиться даже у лучших альпинистов, показывающих прекрасные результаты в разреженном воздухе. Как ни странно, умирающие обычно не понимают, насколько им плохо. Даже те, кто хорошо переносит высоту или дышит искусственным кислородом, может почувствовать истощение. Может помочь «Виагра». Этот препарат снижает тонус легочных артерий, повышает выносливость при физических нагрузках, поэтому, случается, альпинисты принимают таблетки.

До сих пор нет единого мнения, вызывает ли высота необратимое повреждение мозга, но кислородное голодание точно снижает когнитивные способности. Например, в 2008 году Роланд ван Осс из голландской команды едва не отравился газом. 1 июля на высоте 7000 метров он растапливал лед в котелке, сидя в палатке и не позаботившись обеспечить хорошую вентиляцию. «На горелке была большая наклейка: «Использовать только на открытом воздухе», – говорит Вилко. Угарный газ в палатке скопился в считаные минуты, и Роланд потерял сознание. Он бы умер, не окажись рядом его напарник Курт Хагенс, который быстро вытащил пострадавшего на свежий воздух. Это лишь оплошность, но Дикая гора едва не получила первую жертву тем летом.

* * *

Альпинисты называют его «богом погоды». Но метеоролог Ян Гизенданнер – атеист до мозга костей и «готов поедом есть священников». Рассеянный склероз приковал мужчину к инвалидному креслу, но его влияние распространяется на десять километров в тропосферу. Сидя у себя дома в Шамони, Ян координировал действия Хьюго, Карима и Джехана.

22 июля Ян внимательно смотрел на два монитора, испещренных желтыми косыми полосами и зелеными волнистыми линиями, наложенными на контуры Казахстана. Циклоническая циркуляция сдвигалась на восток, в Китай, и над Каракорумом, с западной стороны циклона, образовывалась область высокого давления. Внутри ее прямо над К2 ветры должны были чудесным образом стихнуть на трое-четверо суток. «Такого прекрасного погодного окна я не видел лет десять», – вспоминал Ян. Он не сразу решился позвонить. «Я сидел на кухне и тянул время. Я знал, что 1 августа будет идеальным днем для восхождения. Но было очевидно, что такой прогноз может погубить моего друга». Скрепя сердце, Ян набрал номер Хьюго. Когда спутниковый телефон запищал в базовом лагере, Хьюго, Карим и Джехан собирали вещи, чтобы отправиться домой. У француза не было спонсоров, которым требовался результат. После четырех недель плохой погоды он мог просто сесть на самолет до Парижа и не расстроил бы никого, кроме своего стоматолога, желавшего увидеть сверкающие в улыбке зубы Хьюго на снимке с вершины.

Как только Хьюго услышал хорошие новости, он решил остаться, и так же поступили многие другие. В тот день по всему лагерю переливались мелодиями спутниковые телефоны, а взбудораженные альпинисты бегали от одной палатки к другой. «Базовый лагерь стоял на ушах», – вспоминает Мартен ван Эк, руководитель экспедиции, также получивший прогноз из первых рук. Хотя до погодного окна оставалось целых девять дней, альпинисты выкладывали ледорубы, веревки и другое снаряжение на морене, словно мясники, готовые выпотрошить тушу. Они сидели за ноутбуками. Они точили кошки. И вскоре стало понятно, что слишком много людей намерены идти на гору одновременно и что на склоне будет толпа. Никто не хотел упустить шанс. Поэтому команды решили работать вместе.

Через четыре дня около двух десятков альпинистов собрались в сербской палатке-столовой на последнее совещание, посвященное логистике восхождения. Желтый свет просачивался через нейлоновую ткань. С веревки над головой свешивался коллаж из этикеток от продуктов в стиле Уорхола. Собравшиеся пили чай с сахаром, они были напряжены, словно вот-вот поедут на американских горках. Обсуждался штурм горы. Планировалось идти наверх по двум маршрутам – Абруцци и Чесена, которые сходились в верхнем, четвертом лагере. Двадцать шесть человек выбрали маршрут Абруцци, десять – Чесена.

* * *

Маршрут Абруцци – классический, он проходит по юго-восточному ребру горы. На маршруте четыре лагеря, расположенных на высотах около 6200 метров, около 6700 метров, около 7300 метров и около 7900 метров соответственно. За лагерем I на склоне с 45-процентным уклоном есть опасный участок, где случаются камнепады. Здесь чуть не погибли Вилко (в 1995 году) и Джер (в 2006-м). Альпинисты минуют это место рано утром, пока лед еще прочный и камни не начали вытаивать. Затем приходит черед камина Хауса. Пройти эту трещину в скальной стене свободным лазанием с рюкзаком почти невозможно, поэтому альпинисты поднимаются, используя шаткую лесенку и перильные веревки. Выше расположен лагерь II – обдуваемая ветрами площадка, упирающаяся в стену. Затем маршрут идет к так называемой Черной пирамиде, шестисотметровой стене, сложенной из гранита и гнейсов, наверху которой находится лагерь III. По мере приближения к зоне смерти путь выполаживается, переходя в Плечо, седловину, где устанавливается последний высотный лагерь.

Маршрут Чесена длиннее и сложнее, но безопасней. Он минует несколько опасных мест. Этот маршрут идет из базового лагеря по гребню, который поначалу кажется пологим, как горнолыжный склон. Первый лагерь, расположенный на высоте около 5800 метров, жмется за уступом в форме бабочки. Затем, на высоте около 6200 метров, стена укрывает лагерь II от ветра и лавин. Далее маршрут огибает стену и идет вверх по довольно однообразному участку склона, известного под названием Белая пустыня. Лагерь III прилепился над гнейсовым выступом на высоте примерно 7150 метров. Крутое ледовое поле и скальный шпиль – последние препятствия перед тем, как маршрут Чесена соединяется с маршрутом Абруцци.

За лагерем IV, расположенным на Плече, маршруты объединяются и ведут к Бутылочному горлышку. Сераки нависают над этим кулуаром, как носы танкеров. Альпинисты вереницей поднимаются по узкому проходу. После Бутылочного горлышка маршрут траверсом по диагонали пересекает юго-восточную стену К2. Массивная глыба льда, называемая Снежный купол, соединяет траверс с покрытым трещинами снежным полем. Оттуда путь идет к вершине.

На совещании руководителем высотных носильщиков выбрали Шахина Бейга. Им предстояло прокладывать маршрут и провешивать перила в Бутылочном голышке. Каждая команда выделила для этого своих людей. От корейцев это были Пасанг Лама и Джумик Бхоте. От сербов два балти – Мухаммад Хуссейн и Мухаммад Хан. Чхиринг Дордже представлял американскую команду, Пемба Гьялдже – голландцев. Эта передовая команда из пакистанцев и непальцев должна была стартовать из четвертого лагеря в полночь и пройти Бутылочное горлышко до рассвета.

Планировалось, что вторая группа альпинистов стартует через час после первой. Если все пойдет хорошо, к тому времени, когда вторая группа доберется до Бутылочного горлышка, маршрут там уже будет обработан. Еще шесть часов восхождения – и они будут на вершине. «Все должны повернуть назад около двух часов дня, – сказал Шахин. – Если в Бутылочном горлышке будет глубокий снег, может понадобиться еще час, но никто не должен продолжать восхождение после трех пополудни».

Все альпинисты должны были настроить рации на одну частоту. Команды договорились делиться друг с другом снаряжением, в том числе ивовыми вешками, чтобы размечать маршрут, а также веревками, ледобурами и т. д. Мистер Ким назначил участника своей команды, Пак Кён Хе, ответственным за снаряжение. Пак должен был убедиться, что каждая команда полностью укомплектована необходимым снаряжением. «Подход был систематическим, все продумали до мелочей», – вспоминал Пемба Гьялдже. Он был уверен в правильности плана.

Однако мало кто понимал, что в отличной на первый взгляд схеме имелся серьезный изъян. Передовая команда была слишком пестрой: родной язык Шахина – ваханский, обоих Мухаммадов – балти. Все трое общались друг с другом на урду, и с урду, если требовалось, Шахин переводил на английский, который понимали непальцы. У непальцев же имелась своя «игра в классики». Родным языком Пасанга и Джумика был ачжак бхоте, Чхиринга – тамгни шерп Ролвалинга, Пембы Гьялдже – шар-кхумбу тамгни. Между собой они общались на непали. Таким образом, смысл любой фразы мог легко искажаться, проходя через четыре лингвистических слоя, не говоря уже о проблеме общения в радиоэфире с помехами. Более того, только Джумик, знавший корейский, мог общаться с Пак Кён Хе, ответственным за снаряжение. В случае выпадения одного из звеньев лингвистической цепочки, например Шахина, пакистанцы не смогли бы общаться с непальцами.

Офицер связи сербской команды, капитан Сабир Али понимал, насколько велика вероятность рассогласования. Он составил список обязательного снаряжения для каждой команды и набросал договор, который подписали все руководители экспедиций. Но даже после этого не все альпинисты были уверены в деталях. «Я плохо говорю по-английски, – сказал Шахину Марко, расписавшись в документе. – Надеюсь, я все правильно понял». Шахин пожал плечами.

Вилко быстро пожалел о решении объединиться. «Я подписался под этим, – вспоминал он, – но должен был сказать: «Я никогда не поднимался на гору ни с одним из вас. Почему я должен доверять вам, не имея на это никаких оснований, кроме ваших честных глаз?» Но и он промолчал, и все промолчали. Вершина ждала, альпинисты чувствовали себя готовыми. Когда совещание закончилось, Джер включил бумбокс. В чистое небо полилась рок-баллада группы Biffy Clyro «Горы».

Призрачные ветры

Из базового лагеря в лагерь IV по маршрутам Абруцци и Чесена. 5300 метров – 7900 метров, 28–31 июля

За два часа до выхода из базового лагеря Чхиринг освятил свои веревки, окурив их благовониями, после чего сложил мотки в рюкзак под взятый на всякий случай кислородный баллон. В карман куртки он спрятал буддистские четки из ста восьми семян дерева бодхи – для медитации в верхнем лагере. Помимо четок, в кармане лежал пакет с ячменной мукой, благословленной ламой. Муку планировалось рассыпать по Бутылочному горлышку в качестве подношения богине.

Глубоко в рюкзаке Чхиринга, под баллонами с газом, лежал пакетик с каменной солью. Лама наказал ему посолить последнее блюдо перед штурмом вершины – соль придаст силы. На шею Чхиринг надел темно-красную нить, называющуюся бхути, на которой висели три подвески-талисмана. В самой могущественной, серебряной подвеске хранилась написанная на рисовой бумаге мантра. Лама запретил Чхирингу открывать амулет. По его словам, если мантру достать, она потеряет силу и изменит судьбу владельца. Вторая подвеска на бхути – продолговатая бусина, обмотанная черной изолентой, оберегала от отека мозга и легких. Третья в виде грозди узлов останавливала лавины и меняла траекторию падающих камней. Чхиринг спрятал бхути вместе с талисманами под терморубашкой рядом с сердцем.

Другие альпинисты, как и Чхиринг, раздумывали, что взять с собой. Провизия обеспечивала тепло и мотивацию, но каждая вещь что-то весит, так что в первую очередь в рюкзак укладывалось самое необходимое: альтиметры, батарейки, фотокамеры, конфеты, кошки, термобелье, клейкая лента, альпинистские очки, налобные фонари, ледобуры, ледорубы, зажигалки, рации, веревки, спальные мешки, вешки, горелки, солнцезащитный крем, палатки, зубная паста, спутниковые телефоны… Но у всех были разные представления, что является самым необходимым.

Непальцы носили бхути, похожие на ту, что была у Чхиринга, но подвески различались. Старший двоюродный брат Пасанга, Большой Пасанг Бхоте, носил кулон из красного коралла, символизировавший вечную жизнь. Он надеялся, что кулон избавит от повторявшегося ночного кошмара, в котором рогатый демон являлся, чтобы пронзить рогами его живот. У другого двоюродного брата Пасанга, Джумика, бхути была особого плетения для защиты его жены. Она уже две недели перенашивала их ребенка.

У Пасанга обычно было две бхути: одну он носил вокруг шеи, другую клал под подушку, чтобы рассеять ночные кошмары. Однако когда Пасанг вышел наверх из базового лагеря, он понял, что забыл взять обе. Но хотя бы приносящее удачу кольцо, выплавленное из золота в виде змеи, было при нем. Кольцо принадлежало матери, Пхурбу Чеджик Бхотени, которая отдала его с условием, что Пасанг лично его вернет.

Многие альпинисты брали вещи, напоминающие о любимых людях. Серб Хоселито Бите хранил в водонепроницаемом медальоне фотографию четырехлетней дочери Майи. «За два месяца я очень выросла, – сказала она по спутниковому телефону перед тем, как Хоселито отправился на штурм вершины. – Ты не узнаешь меня, когда вернешься».

Марко положил в верхний клапан рюкзака четки своей бабушки. Это было необычное наследство. Бабушка умерла, когда Марко был ребенком, и в день похорон мальчик на цыпочках прокрался к телу. «Четки были обернуты вокруг ее пальцев, – объяснил он, – и я их украл».

У Дрена к правой лямке рюкзака была прикреплена маленькая фигурка Снупи, которую его девушка Мирьяна дала ему в аэропорту Белграда. Эта игрушка напоминала Дрену о любимой и доме с террариумами.

Рольф надел сине-серую шапку, которую его жена связала в базовом лагере. А Сесиль носила обручальное кольцо на цепочке – холодный металл на пальце повышал вероятность обморожения. Это кольцо заменило первое, надетое ей Рольфом на пути к Южному полюсу. Тогда Рольф снял лыжи, встал на колени в снег и подарил кольцо, сделанное из стальной проволоки из ремонтного набора. С замерзающими на лице слезами Сесиль приняла предложение. Она носила это кольцо, которое вреза`лось ей в палец, пока они не вернулись в Норвегию, где Рольф подарил ей настоящее кольцо из белого золота.

Калифорниец Ник взял с собой iPod с музыкой Coldplay, Radiohead и The White Stripes. Ему нравилось подпевать, что злило Вилко. У Вилко с собой был спутниковый телефон Thuraya с новыми аккумуляторами и выпуклыми кнопками, которые можно нажимать не глядя.

Кто-то не брал с собой ничего такого. Хьюго поднимался с верой в Яна, своего бога погоды. Высотные носильщики Хьюго – Карим и Джехан, верившие, что «ни один атом ни на земле, ни на небесах не ускользнет от Аллаха», несли тридцатидвухкилограммовые рюкзаки, набитые едой и кислородными баллонами для Хьюго. Сублимированные продукты были не халяльными, но считались роскошными даже по альпинистским меркам. Самым аппетитным в рационе Хьюго было мясо курицы в серебристой упаковке. При добавлении горячей воды сублимат превращался в сочное филе.

Пожалуй, лишь один альпинист составил перечень снаряжения с военной аккуратностью. Мистер Ким отказался от лишних вещей за исключением единственного предмета. Ходили слухи, что руководитель «Прыжка с разбегу» носит с собой пропавший кварц – тот самый, из-за которого возник конфликт на Эвересте.

Друг Чхиринга Эрик положил в рюкзак походную аптечку. Помимо диуретиков, стероидов, антибиотиков и противовирусных средств, анестезиолог взял с собой несколько доз алтеплазы – тромболитика, предназначенного для восстановления после сильного обморожения. Доза этого лекарства в 50 мг стоила 1375 долларов. Врач носил терморубашку с вышитым девизом: «К2: немного короче / намного сложнее».

Альпинист, просивший не называть его имени, привез анальгетик JWH-018 – синтетический наркотик, действие которого на порядок сильнее, чем у тетрагидроканнабинола.

У ирландского альпиниста Джера Макдоннелла при себе были распятие, карманные часы его деда, 85-летний свисток, которым сзывали к обеденному столу четыре поколения Макдоннелов, и склянка со святой водой из Лурда, Нока и Сент-Брижита. Перед тем как отправиться в путь, Джер заверил свою мать в последней записи в блоге, что берет святую воду с собой, добавив на гэльском: Tá an t-am ag teacht («Время приходит»).

* * *

Существует две стратегии восхождения на восьмитысячник: гималайский стиль и альпийский стиль.

Коммерческое восхождение в гималайском стиле можно сравнить с позиционной войной. Высотные носильщики разведывают маршрут, обрабатывают его, провешивая перильные веревки, устанавливают цепочку лагерей. Затем из базового лагеря в каждый высотный лагерь заносятся припасы, топливо и снаряжение. Во время штурма вершины, гиды и носильщики сопровождают клиентов наверх. Такое восхождение стоит дорого, клиенты в большинстве случаев идут на искусственном кислороде и принимают препараты, способствующие акклиматизации.

Восхождение в альпийском стиле похоже на блицкриг. Команды, состоящие всего из двух или нескольких человек, поднимаются на гору и спускаются насколько можно быстро. Скорость в этом случае значит безопасность. Восходят налегке, только с самым необходимым, перенося палатку от лагеря к лагерю. Эти альпинисты исповедуют так называемый чистый альпийский стиль, то есть сознательно отказываются от таблеток, высотных носильщиков и искусственного кислорода. Такие восходители – элита альпинизма, их, как правило, уважают намного больше, чем традиционалистов и коммерческих альпинистов.

Чистый альпийский стиль означает отказ от перильных веревок, но на К2 перила нужны. Чтобы их провесить, ведущий альпинист с веревкой, прикрепленной к обвязке, проходит участок склона и создает страховочную станцию с использованием снежного якоря, ледобура, скального крюка или просто делая веревочную петлю вокруг скального монолита. Затем альпинист протягивает веревку через станцию и продолжает подниматься, делая новые станции по мере необходимости, их количество зависит от рельефа.

Правильно сделанная точка страховки будет держать на скале, но снег и лед менее предсказуемы. Если ведущий сорвался, но станция выдержала, страхующий может быстро остановить падение. Веревки делаются эластичными для амортизации рывка, но этого не всегда достаточно, чтобы избежать разрушения точки страховки. Опытный страхующий альпинист чувствует, стоит остановить падение сразу или сделать это плавнее, чтобы уменьшить рывок и нагрузку на веревку.

При восхождении в альпийском стиле ведущий альпинист поднимается до подходящего места, делает промежуточную точку страховки и страхует идущего следом, который начинает подъем. При восхождении в гималайском стиле веревки остаются на месте. Остальные восходители поднимаются при помощи жумара – D-образного приспособления, свободно скользящего по перильной веревке вверх, но блокирущего движение вниз. Если альпинист срывается, жумар немедленно останавливает падение. На обратном пути перильные веревки на крутом склоне позволяют легко спускаться дюльфером.

Восхождение в гималайском стиле может показаться более безопасным, но это не всегда так. Многие клиенты коммерческих экспедиций не имеют опыта восхождения ведущим, не до конца понимают механику лазания, не умеют вязать страховочные узлы, им приходится полагаться на узлы, завязанные неизвестно кем. Клиенты в хорошей физической форме поднимаются быстрее и часто вынуждены ждать из-за идущих впереди более медленных альпинистов. Или же клиенты идут группами, нагружая одну страховочную станцию весом нескольких тел, что «повышает вероятность разрушения точки страховки», как сказал Вилко. Если страховка не выдерживает, следует срыв, и люди падают, запуская «поезд смерти». В 2008 году все альпинисты поднимались на К2 в гималайском стиле, но у каждой команды был собственный подход. Так, клиенты «Прыжка с разбегу» почти целиком полагались на перильные веревки, вспомогательный персонал и искусственный кислород. Голландская команда придерживалась чистого стиля.

* * *

Ранним утром 28 июля Чхиринг, Пасанг и Шахин вышли из базового лагеря и отправились вверх по маршруту Абруцци. По вспоминаниям Чхиринга, снежный покров был рыхлый, с проталинами, «словно богиня побила снег молотом». Ледобуры вытаяли либо пропали. Свежий снег скрыл вешки, которыми были отмечены оставленные припасы, и перила на некоторых участках. Попытки вытащить веревки из-под снега могли спровоцировать сход лавины, поэтому пришлось провешивать новые перила.

Пасанг, прокладывая маршрут, тропил, отгребая ногами снег, проверяя, нет ли скрытых трещин, и отмечая ненадежные снежные мосты красными флажками. Добравшись до следущего лагеря, он обнаружил, что ветер сорвал и унес несколько палаток. Пришлось установить новые.

После обработки маршрута из базового лагеря наверх потянулись клиенты. Каждый пользовался жумаром, прикрепленным веревкой к страховочной обвязке. Вторая группа восходителей поднимались по следам первой, чтобы снизить вероятность схода лавины или попадания в трещину. «Делаешь шаг. Делаешь вдох. Еще один шаг. Еще один вдох, – говорит Вилко. – Думаешь только о том, как переставлять ноги». Пользуясь ледорубом или лыжной палкой для сохранения равновесия, в первый день альпинисты поднялись на высоту, эквивалентную примерно трем небоскребам Эмпайр-стейт-билдинг.

Есть несколько способов лучше справиться с нагрузкой в высокогорье. Один из них – глубоко вдыхать, сжимать губы и сильно выдыхать, как при надувании воздушного шарика. В медицине это называется «положительным давлением в конце выдоха». Пациенты с эмфиземой или другими заболеваниями дыхательной системы непроизвольно используют эту технику, и исследования показали, что она улучшает газообмен и предотвращает скопление жидкости в легких. Форсированный выдох повышает давление воздуха, что улучшает работоспособность альвеол – они получают больше кислорода и отдают больше углекислого газа.

Многие альпинисты поднимаются по-особому – так называемыми шагами отдыха. Это походка с небольшими паузами в начале каждого шага и полным распрямлением колена опорной ноги. В этом случае вес ложится на выпрямленную ногу, и уменьшается нагрузка на икроножные и бедренные мышцы. Такое передвижение со стороны выглядит неловким, несколько ходульным, но помогает отсрочить неконтролируемые сокращения мышц от усталости.

Некоторые участники команд, будучи профессиональными гидами, знали наиболее безопасные и эффективные способы подъема. Другие шли как могли и тратили впустую много энергии. «Приглядываясь к походке каждого, я понял, что далеко не все такие умелые альпинисты, какими себя выставляли», – вспоминал Марко, проработавший горным гидом восемнадцать лет. Это беспокоило не только его. «Некоторые восходители вообще не имели представления об элементарной технике безопасности, – вспоминал швед Фредрик Стренг, участник американской команды. – При подъеме они выворачивали камни, которые могли попасть по идущим ниже альпинистам, наступали на веревки кошками, вшестером закреплялись на веревке, рассчитанной на вес только двоих. Когда я увидел толпу на горе, то думал: «Какого черта? Они убьют нас». Фредрик был настолько расстроен, что выходил из палатки ночью во избежание столпотворения на маршруте. Он надеялся, что когда два маршрута соединятся у четвертого лагеря, желающих идти дальше поуменьшится, так как усталость и высота отсеют наиболее слабых.

Альберто Зерайн время от времени вообще избегал перильных веревок. Он следовал совету, который дал ему его друг Хорхе Эгочеага, присутствовавший на собрании в базовом лагере. «К2 просто предназначена для трагедии», – сказал Хорхе, добавив, что лучше не участвовать в «этом цирке» и подниматься самостоятельно. Поэтому Альберто шел сам зачастую параллельно основному маршруту и нес с собой все необходимое. Он поднимался впереди основной массы альпинистов, догнал Шахина и помог ему обработать маршрут к лагерю II.

Лагеря часто располагают под скальными выступами для защиты от лавин. Таких мест на горе немного, поэтому, как правило, на небольшом участке многолюдно. Лагерь II в этом отношении не был исключением. «Мы сидели друг у друга на головах», – вспоминал Эрик. К вечеру в лагере собралось более тридцати человек, «ходить по нужде далеко было слишком опасно, и пространство между палатками быстро превратилось в канавы с нечистотами». Для приготовления еды и питья альпинисты набирали самый белый снег, какой только могли найти в темноте, и бросали в котелки таблетки йода. Многие протирали руки антисептиком, прежде чем приняться за еду. Но достаточно лишь небольшой частицы фекалий, чтобы подхватить желудочно-кишечное заболевание.

Шахин во втором лагере выпил перед сном две чашки молочного чая, какой обычно пьют балти, и лег спать. Но через несколько часов он перегибался пополам у выхода из палатки – позывы рвоты следовали один за другим. «Это однозначно был инфекционный гастроэнтерит из-за грязной воды, – вспоминал Эрик, который давал лекарства Шахину. – Он мог подхватить это, выпив чай (именно так думал сам Шахин), но, возможно, и раньше, а не во втором лагере». Эрик дал Шахину противорвотное и антибиотик и посоветовал утром уходить вниз.

Но Шахин не хотел спускаться. Он никогда не бросал своих подопечных на восхождении и не собирался так поступать на К2. Он внушил себе, что к наступлению дня должен чувствовать себя лучше, и залез в палатку. Балти пытался уснуть, но его рвало всю ночь, хотя желудок давно опустел.

Утром началось кое-что похуже: у Шахина появилось бульканье в легких. Альпинисты уже готовились выходить, а Шахин только смог натянуть ботинки. Шатаясь, он прошел три метра до палатки Альберто, который как раз начал ее собирать.

– Оставь палатку, а в третьем лагере спи в моей, – сказал Шахин. Он отдал Альберто курагу, около тридцати пяти метров веревки, три ледобура и пакет овсянки.

– Сможешь спуститься сам? – спросил Альберто. Шахин отмахнулся, не желая ничего обсуждать. Он хотел, чтобы Альберто забыл о нем. Описав точное местонахождение своих палаток в высотных лагерях на маршруте Абруцци, он проинструктировал Альберто заменить его в день штурма вершины и руководить обработкой маршрута через Бутылочное горлышко.

Альберто положил в рюкзак все, что дал ему Шахин, и отправился наверх. «Мы пожали руки, пожелали друг другу удачи, – вспоминал Альберто. – Он попрощался с друзьями, и на этом все».

Лагерь II начал пустеть, и тут Чхиринг услышал, как Изо Планич из сербской команды связался по рации с базовым лагерем.

– Шахин Бейг нуждается в эвакуации, – говорил Изо. Шахин вмешался в разговор на той же частоте:

– У меня все в порядке, – сказал он. Вскоре Изо отправился наверх, и Шахин остался один.

Злясь на себя, он решил отдохнуть еще час, а потом догнать остальных. Но прошло несколько часов, его желудок горел, а рвотные позывы не прекращались. В какой-то момент Шахин сплюнул, и на снегу появилось розовое пятно. Хрипы в легких усиливались, вскоре он уже кашлял так сильно, что, казалось, треснут ребра. Можно заставить себя не обращать внимания на тошноту, но игнорировать характерное бульканье в легких было невозможно. Начался отек, и если быстро не спуститься, наступит смерть.

Но весь оставшийся день Шахин просто сидел не в силах пошевелиться. Когда солнце зашло за Броуд-Пик, он понял, что уже слишком поздно. Он едва мог двигаться. Шахин не хотел донимать альпинистов на горе просьбами о помощи – это поставило бы под удар их планы восхождения. Но балти понял, что из базового лагеря никто не успеет подняться так быстро, чтобы спасти его.

Тогда Шахин взял рацию и связался с поваром сербской команды в базовом лагере Надиром Али Шахом. «Шахин попросил, чтобы его оставили на горе, – вспоминал Надир. – Он не хотел, чтобы кто-то рисковал, спуская вниз его тело».

* * *

Примерно в это же время Вилко сидел в палатке на высоте около 7200 метров на маршруте Чесена. Он не знал, что Шахин заболел. У Вилко был плохой день. Имелось несколько причин для раздражения, и он ничего не мог сделать, чтобы изменить ситуацию. Например, распаковав рюкзак, он понял, что забыл огромную упаковку батончиков «Марс». Шоколад, которым он планировал подкреплять силы на пути к вершине, остался таять в базовом лагере. Но главной головной болью был сербский альпинист Хоселито Бите. Вилко никак не мог расшевелить его. «В конце концов я прямо поговорил с ним, – вспоминал Вилко. – Я сказал: «Хоселито, мы хотим быть друзьями, но ты не можешь восходить с нами. Ты поднимаешься слишком медленно… Ты не пойдешь с нами к вершине, потому что просто не можешь».