У предков были причины для беспокойства. Наш магазинчик стоял напротив трех или четырех домов ленточной застройки – то есть подпирающих друг друга, – за которыми находился большой пустырь с кучей булыжников. Взорвалась ли там бомба Второй мировой войны, не знаю; это мог быть просто разваленный дом, но мы называли все это «разбомбленными зданиями». Там собиралась местная шпана. Если ты шел по улице, эти ребята запросто могли тебя отмудохать или даже порезать. А если ты регулярно там ходил, как я, то становился их основной мишенью. Тогда я стал заниматься, тягать железо – хотел уметь дать отпор. Я начал ходить на дзюдо и карате, пока не занялся боксом. Поначалу просто не хотел, чтобы ко мне приставали, а потом втянулся.

В школе мы с Альбертом были маленькой бандой из двух человек. У нас были кожаные куртки с надписью «Команчи»[5] на спине. Это мы и были: Команчи. Школа пыталась запретить нам носить эти куртки, но другой одежды у меня не было. Вряд ли бы я ее носил, но предки просто не могли себе позволить потратиться на чертову школьную форму. Все, что у меня было, – джинсы да кожаная куртка.

Натренировавшись, мы с Альбертом, тоже крупным парнем, стали в школе местными драчунами. Никто к нам не лез, так как все знали, что мы можем отпиздить. Даже старшие ребята оставили нас в покое. Эта школа славилась насилием. Тебя запросто могли зарезать, и я даже некоторое время носил с собой нож. Не то чтобы мне нравится насилие, но такие были времена. В школе существовало правило: не бьешь ты – бьют тебя. Поэтому я постоянно с кем-нибудь дрался.

В районе, где мы держали магазинчик, орудовала астонская банда, и они хотели, чтобы я стал одним из них. Мне было двенадцать или тринадцать. Я пару раз приходил к ним в разбомбленное здание, но в итоге не захотел связываться с криминалом. Некоторые из них приворовывали в нашем магазинчике, поэтому не было смысла иметь с ними дело. Однажды я даже поймал одного из них на краже и выбежал, чтобы как следует ему вломить. Он жил всего в двух шагах. Забежал в дом, а я стал колотить во входную дверь, пытаясь до него добраться. Эти отморозки понимали только кулаки. Разговаривать было бесполезно.

Банда могла бы потом на меня наехать, но все было не так плохо, потому что мы ведь из одного района. Они лишь дрались с другой бандой из окрестностей. Поскольку я был местным, другие банды считали меня членом астонской банды; это не так, но в какой-то степени они были правы.

Несколько лет спустя мне пришлось ходить через эти окрестности. Я проходил мимо их главаря. С утра он вел себя адекватно, но к вечеру, когда сходился с корешами, менялся и превращался в бандита. Надо было умудриться незаметно проскочить, пока кто-нибудь из них не выйдет и не заметит тебя; это было похоже на «пушечное ядро»[6]. Однажды вечером у меня ничего не вышло, и меня здорово избили. Приходилось либо защищаться, либо стать одним из них, а с ними мне было не по пути.

Я думал, что свяжу будущее с боксом; скажем, я мог бы стать вышибалой в каком-нибудь клубе. Еще представлял, как стою на сцене и смотрю на толпу. Никогда не задумывался, как оно будет, но я себя всегда видел где-нибудь на поединках, в каком-нибудь контактном спорте на глазах у публики. Конечно же, я дожил до того момента, когда воплотил мечты в жизнь. Только играя на гитаре!

К школе я особого интереса не питал, поэтому оценки были так себе. Каждый раз после того, как предков вызывали в школу, мать приходила и ругалась: «Позорище какое! Ведешь себя отвратительно. Ты что творишь вообще?»

Мне было плевать, что обо мне думают учителя и директор, но реакция предков меня беспокоила. Они терпеть не могли, когда я попадал в неприятности. Их беспокоило, что подумают соседи. Вечные сплетни. В магазинчике постоянно было: «О, слышали, что случилось на той-то улице? О-о-о, на днях к ним домой наведывалась полиция…»

Сплошные сплетни. Они понятия не имели, что творилось за пределами их улицы, но друг про друга знали абсолютно все. Поэтому о том, что я учился хреново, знали все.

В школе нас с Альбертом постоянно рассаживали, потому что мы вели себя отвратительно. Мы или швырялись чем-нибудь в кого-то, или болтали, или еще что-нибудь вытворяли, так что нас частенько выгоняли с уроков. Приходилось стоять за дверью до конца урока, а если выгоняли обоих, то ставили по разным углам. Если мимо проходил директор и замечал тебя, могли и выпороть. Или приходилось стоять еще час после школы, который казался вечностью.

Директор мог отлупить розгами по руке или нагнуть и отстегать по заднице тростью или ударить башмаком. Один из учителей даже применял здоровенный циркуль. Разумеется, детишки подкладывали себе в штаны книжки, так что тебя сначала проверяли. Это называлось «шесть горячих», то есть шесть ударов одной тростью. Учителя не были извергами и предоставляли выбор: «По заднице или по руке?»

Учителя, ответственные за наказания, добавляли тебя в черный список. Каждый раз, когда тебя снова подлавливали, они смотрели в журнал и говорили: «Ты был здесь всего два дня назад!»

Многих учителей я не помню. Мистер Лоу преподавал музыку. Занятия были бесполезными, потому что в школе обучали «музыке», включая проигрыватель. Мы только и делали, что слушали чертовы записи. Еще был мистер Уильямс, учитель математики. Забавно, что я его помню, потому что постоянно прогуливал его уроки. Я терпеть не мог математику и считал ужасно скучной, поэтому своим поведением провоцировал учителя, чтобы он меня выгнал. Иногда мне достаточно было просто войти в класс, и сразу же раздавалось: «Вон!»

Дурдом. Но так нас раньше учили.

5

Из тени в свет софитов

И отец, и его братья играли на аккордеоне, поэтому были довольно музыкальной семейкой. Я же хотел приобрести барабанную установку. Очевидно, что места для нее у меня не было, и мне бы вряд ли позволили дубасить по ней дома, так что – либо аккордеон, либо ничего. Я начал играть на нем лет в десять. У меня сохранилась фотография, где я стою на заднем дворе и держу этот чертов аккордеон.

Дома был граммофон, или «радиола», как ее называли. Аппарат с проигрывателем и двумя динамиками. Еще у меня был маленький радиоприемник. Так как я много времени проводил в своей комнате, мне приходилось его слушать, а чем еще заняться? Пойти посидеть в гостиной было нельзя, потому что у нас ее не было. Я слушал «Топ-20» или «Радио Люксембург». Вот откуда у меня любовь к музыке – сидел в комнате и слушал великие инструментальные гитарные группы вроде The Shadows. Вот и захотелось взяться за гитару. Мне реально нравился звук, это были инструментальные композиции, и я понимал, что именно этим и хочу заниматься. В итоге мама купила гитару, за что я ей очень благодарен. Она подрабатывала и откладывала деньги. Когда ты левша, выбор весьма ограничен, по крайней мере, раньше было так: «Гитара для левши? И как ты себе это представляешь?»

По каталогу я нашел один электрический Watkins Rapier. Стоил он порядка 20 фунтов, и мама рассчитывалась за эту гитару еженедельными выплатами. На моем леворуком «Уоткинсе» было два звукоснимателя и пара маленьких хромированных переключателей, которые нужно нажимать, в наборе шел небольшой усилитель Watkins Westminster. Я вынул один динамик из радиолы и подключил к усилителю, за что мог бы и получить. Но предкам было все равно, потому что они редко слушали музыку на этой штуковине.

И вот я играл на своей первой гитаре у себя в комнате. Слушал «Топ-20» в ожидании The Shadows и с помощью микрофона записывал их на старенький катушечник, чтобы потом иметь возможность разучить песни. Позже я достал их альбом и выучил песни, проигрывая их раз за разом. Мне всегда нравилось переслушивать The Shadows, потому что нравятся их мелодии и мотивы. И я всегда старался добиться от гитары мелодичного звучания, так как вся музыка построена на мелодиях. Все началось с тех юношеских времен, и когда я сочиняю песни, мелодии по-прежнему крайне важны.

Мне нравились «Битлз», но песни The Shadows и Клиффа Ричарда отдавали рок-н-роллом больше, чем «Битлз», поэтому были мне ближе. Конечно же, мне и Элвис нравился, но не так сильно, как Клифф и The Shadows. Это была моя музыка. Клифф для Англии значил больше, чем Элвис, – возможно, с этим все и связано. Пару раз я видел Клиффа, но никогда не говорил ему, что я его огромный поклонник.

После школы я усаживался наверху и по несколько часов бренчал на гитаре. Взялся за нее всерьез и занимался, сколько мог, но пока еще не было групп, которые ломились в дверь и уговаривали меня стать их музыкантом. Поэтому первую группу мы сколотили с Альбертом. Он должен был петь, а я отвечал за музыку. Петь он не умел, хотя думал, что у него получается. У него был роскошный дом с двумя гостиными. Мы устраивались в первой гостиной, я играл на гитаре на своем усилителе, он пел, а его отец постоянно орал: «А ну прекращайте этот чертов шум! Вам больше пойти некуда?»

Мы разучили всего одну песню и играли ее снова и снова: «Jezebel» Фрэнки Лэйна. Нам было двенадцать-тринадцать лет, и Альберт завывал: «Если и родился дьявол безрогий – это была ты, Иезавель, это была ты».

С этого все и началось.

Потом я познакомился с пианистом и его барабанщиком. Они были гораздо старше меня и попросили поиграть с ними в пабе. На самом деле играл я еще так себе, но им нравилось. Я играл всего пару раз, поэтому ужасно нервничал, выступая с этими парнями, но так я периодически и выступал.

«Ни хрена себе, выступление! В пабе!»

Учитывая мой возраст, удивительно, как меня туда вообще впустили, но то были мои самые первые выступления.

Рон и Джоан Вудворд жили в паре домов от нашего магазинчика. Рон часто к нам захаживал. Они с моим отцом каждый вечер болтали и покуривали. Рон проводил у нас больше времени, чем у себя дома, и стал чуть ли не еще одним приемным сыном. Он был старше меня лет на десять или пятнадцать, но мы все же подружились. Я уломал его купить бас. Он стал учиться играть, и мы даже пару раз выступили. И все постоянно спрашивали:

– А не староват ли он для тебя?

– Он мой кореш и хочет играть в группе, – отвечал я.

Раньше было нормально, если твой друг играет у тебя в группе.

– А он играть-то хоть умеет?

– Нет, не умеет, но он мой друг!

С нами играли ритм-гитарист и барабанщик. Репетировали мы в молодежном клубе три раза в неделю. Круто было. Наконец-то я перестал сидеть у себя в комнате, занимаясь ерундой, и начал исполнять музыку с другими ребятами. Найджел, ритм-гитарист, был немного заносчивым. Однажды он пел, и вдруг от микрофона его долбануло током, потому что тот не был заземлен. Найджела конкретно тряхануло, и он начал кататься по полу. Он никому не нравился, поэтому все решили, что так ему и надо. В конце концов мы вырубили ток, так что бедняга выжил. Конечно же, он был цел и невредим. Похоже, ему пошло на пользу, но долго он у нас не продержался, как, впрочем, и сама группа.

Я не мог дождаться выпускного. Школу я не любил и сомневаюсь, что меня там любили. Все оканчивали школу в пятнадцать, если только не продолжали учиться и не поступали в колледж. Пятнадцать лет, и ты наконец на свободе. Так было и у меня. Я вздохнул с облегчением и принялся искать работу, к тому же еще больше стал заниматься на гитаре.

Я постоянно совершенствовался, поэтому играл гораздо лучше всяких Ронов Вудвордов. В итоге я пришел в группу The Rockin’ Chevrolets, которая показалась мне весьма классной. Шел, наверное, год 1964-й, и мне было около шестнадцати. Я считал их настоящими профессионалами, и они блестяще справлялись с песнями The Shadows, и так как двое парней были постарше меня, они играли много рок-н-ролла. Никогда не был поклонником Чака Берри, Джина Винсента и Бадди Холли, но теперь пришлось окунуться и в эту музыку.

Наш вокалист, Нил Моррис, был старше всех в группе. На басу играл парнишка по имени Дэйв Уоддли, барабанщика звали Пэт Пегг, а ритм-гитаристом был Алан Меридит. Тогда-то я и познакомился с сестрой Алана, Маргарет. Вообще-то мы были помолвлены. Наши отношения продержались гораздо дольше, чем группа The Chevrolets.

Я не помню, как оказался в этой группе. Может, объявление на витрине музыкального магазина увидел. Такова жизнь: ошиваешься возле музыкального магазина или ходишь смотреть, как играют другие, – так и знакомишься.

Предки с подозрением относились к тому, что я выступаю в пабах с этой группой. Меня даже обязали в положенное время возвращаться домой, но вскоре перестали капать на мозги – к тому же я приносил немного денег. The Rockin’ Chevrolets облегчили мою участь, наведавшись сначала к маме. Они пришли, она угостила их сэндвичами с беконом. Потом она точно так же поступала и с Black Sabbath: всегда спрашивала, не хотят ли парни перекусить. Всегда. Вот такая заботливая мама.

The Rockin’ Chevrolets стали выступать все чаще. Мы выходили на сцену в красных костюмах из ламе. У меня было мало денег, чтобы тратиться на костюм, но выглядеть приходилось соответствующе. По выходным мы выступали в пабах. Один из пабов располагался в злачном районе Бирмингема, и каждый раз, когда мы там играли, случалась драка. Под нашу музыку посетители били друг другу морду. Мы и на свадьбах играли, либо заканчивалось тем, что мы выступали в общественном клубе перед теми, кто вдвое старше нас, и они говорили: «О-о-о-о, вы чересчур громкие!»

Поскольку дела пошли в гору и мы выходили на более серьезный уровень, я хотел себе гитару получше. Burns были одной из немногих компаний, выпускавших леворукие гитары, и я приобрел Burns Trisonic. На ней был регулятор «звук трисоника» – я понятия не имел, что это значило. Играл я на ней, пока наконец не нашел леворукий Fender Stratocaster. А еще у меня был усилитель Selmer со встроенным эхо.

The Rockin’ Chevrolets распались из-за того, что выгнали Алана Меридита. Следующей моей группой должны были стать The Birds & The Bees. Меня прослушали и взяли. Они были профессионалами, много работали и даже собирались отправиться в Европу. Я решил пойти ва-банк, бросить работу и стать профессиональным музыкантом. Трудился я тогда сварщиком на заводе. В пятницу утром пошел на работу – это был мой последний день, и в обеденный перерыв я заявил маме, что на вечернюю смену не пойду. Но она сказала, что я должен доработать, как подобает.

Так я и поступил.

И весь мой мир в одночасье рухнул.

6

Как насчет среднего пальца?

В общем, как я и сказал, это был мой последний рабочий день. Женщина сгибала металлические детали, а я их сваривал. В тот день она не пришла, поэтому меня поставили за ее станок – иначе бы я просто слонялся без дела. Я за ним ни разу не работал и не знал, как все устроено. Это был большой гильотинный пресс с ножной педалью. Закладываешь лист и нажимаешь ногой на педаль, а пресс с грохотом опускается и сгибает металл.

С утра все шло своим чередом, но когда я вернулся после обеда, то нажал на педаль и опустил пресс на правую руку. Рефлекторно отдернул ее, и мне оторвало подушечки пальцев. Распрями ладонь и проведи черту между кончиками указательного пальца и мизинца: выходящие за эту линию части средних пальцев мне и оторвало. Торчали костяшки пальцев. Я глазам не мог поверить. Кровь текла рекой. Я пребывал в таком шоке, что даже боли поначалу не чувствовал.

Меня отвезли в больницу и, вместо того чтобы остановить кровь, засунули руку в пакет со льдом. Он быстро заполнился, и я думал, пока дождусь помощи, сдохну от потери крови!

Немного погодя кто-то принес в больницу отрубленные кусочки в спичечном коробке. Они были черными, абсолютно испорченными, поэтому пришить обратно их уже было невозможно. В конце концов мне срезали кожу с руки и пришили к костяшкам травмированных пальцев. Ногти были вырваны. Они взяли один из обрубков и приладили обратно, так чтобы ноготь мог расти, пересадили кожу, на этом все и закончилось.

А потом я просто сидел дома в жутком унынии. Думал, что теперь все кончено! Не мог поверить в свою неудачу. Я только начал играть в классной группе, это был последний рабочий день, а теперь я искалечен на всю жизнь. Управляющий завода несколько раз приходил проведать меня, пожилой лысеющий дядька по имени Брайан, с жиденькими усиками. Он заметил, что я впал в глубочайшую депрессию, и однажды притащил мне мини-альбом и сказал:

– Ну-ка поставь.

– Нет, не хочется, – ответил ему я.

Прослушивание музыки меня бы вряд ли подбодрило.

– Ну, я думаю, стоит попробовать, потому что я тебе сейчас расскажу, в чем дело. Этот парень играет на гитаре всего двумя пальцами.

Это был великий цыганский джазовый гитарист Джанго Рейнхардт, родившийся в Бельгии, и, черт побери, он был великолепен! Я подумал, раз у него получилось, то и мне стоит попробовать. Спасибо Брайану, что принес мне эту пластинку. Я не знаю, что бы произошло, не будь его. Услышав эту музыку, я был твердо настроен что-то предпринять, вместо того чтобы сидеть и ныть.

Пальцы были еще перевязаны, и я пытался играть только указательным и мизинцем. Это было настоящее разочарование, потому что, если ты уже когда-то неплохо играл, возвращаться к азам очень тяжело. Возможно, легче всего перевернуть гитару и переучиться на правую руку. Надо было так и сделать, но я подумал, что уже несколько лет играю, и понадобится еще несколько, чтобы переучиться. Срок показался мне чересчур долгим, так что я решил остаться левшой. Упорно занимался, пусть и с двумя перевязанными пальцами, даже несмотря на то, что врачи сказали: «О музыке тебе лучше забыть. Найди другую работу, делай что-то еще».

Но я был уверен, что это не конец и есть какой-то выход.

После некоторых размышлений я задумался, а нельзя ли сделать насадки на пальцы. Взял бутылку из-под «Фейри», расплавил ее, скатал в шарики и подождал, пока они остынут. Затем сделал отверстия раскаленным паяльником так, чтобы они примерно подходили под пальцы. Потом я еще подстругал их ножом, достал наждачку и пару часов шкурил, чтобы они были как наперстки. Насадил на пальцы и попробовал поиграть на гитаре, но ощущения оказались не те. Насадки были из пластика и соскальзывали со струн, прижимать их получалось лишь частично, и было ужасно больно. Поэтому пришлось придумывать замену. Я пытался использовать кусочки ткани, но они, конечно же, изорвались. Пробовал различные сорта кожи, но и это не помогло. Затем нашел старую кожаную куртку и отрезал с нее полоски. Это была старая кожа, поэтому немного жестче. Я подогнал кусочки, чтобы обернуть напальчники, и наклеил их, дал высохнуть и опробовал. Я подумал: черт возьми, теперь я могу прижимать струны. Еще немного отшлифовал кожу и отполировал, чтобы сильно не цеплялась. Нужно было сделать так, чтобы пальцы свободно скользили по струнам.

Даже с напальчниками было больно. Если посмотреть на мой средний палец, на кончике можно увидеть небольшую шишку. Сразу под ней – кость. Приходится осторожничать, потому что, если напальчник спадет и я сильно прижму струну, кожа может просто рассечься. Первые напальчники постоянно отваливались, и это была настоящая проблема; один из техников часто ползал по сцене и приговаривал: «Куда, черт возьми, делась эта штука?»

Выходя на сцену, я обвязываю пальцы киперной лентой, капаю немного суперклея и прижимаю. Затем после концерта приходится все это отдирать.

Пару раз я терял напальчники. На гастролях я их практически не снимаю. Постоянно держу при себе. У меня всегда есть запасные, и мой гитарный техник тоже держит у себя дополнительный набор.

Прохождение таможни – отдельная история. Я держу напальчники в коробочке, и, когда осматривают мою сумку, я постоянно слышу: «Ага, что это тут у нас? Наркотики?»

И тут шок – это пальцы. Несколько раз пришлось разъяснять таможенникам, что к чему. С удивленными глазами они с отвращением отодвигали от себя мои искусственные пальцы.

Сейчас напальчники на безымянный палец мне изготавливают в одной больнице. Вообще-то они делают протез, всю руку, но я срезаю две подушечки и использую. Я спросил:

– Почему бы вам не сделать только пальцы?

– Нет, проще изготовить руку целиком.

Можно представить, что думает уборщик, находя в мусорной корзине руку. Напальчники, которые я срезаю, выглядят как настоящие пальцы; на том, что для безымянного пальца, нет никакой кожи, я могу играть с помощью материала, из которого он сделан. Иногда они слишком мягкие, и тогда я ненадолго оставляю их на воздухе, чтобы они стали тверже, или добавляю каплю суперклея, чтобы чувствовать их. Иначе они цепляют струны. Этот процесс может длиться вечность.

Раньше самодельные напальчники быстро снашивались, но сегодня покрытие держится; стирается только кожа. Напальчника хватает на месяц, может, на половину тура, и, когда они изнашиваются, снова начинается возня с подгонкой. Я до сих пор использую кусок кожи, который попробовал более сорока лет назад. Не так много от него осталось, но, думаю, еще на несколько лет хватит.

Да, это примитивно, зато эффективно. Нужно либо завязать, либо бороться и постоянно над этим работать. А работать приходится много. Одно дело – изготовление, и совсем другое – играть с напальчниками. Ведь на ощупь ничего не чувствуешь. Знаешь, что на пальцах насадки, и для того, чтобы все получалось, приходится много заниматься.

Отчасти у меня такое звучание, потому что я изначально научился играть двумя оставшимися пальцами, указательным и мизинцем. Ими я беру аккорды и исполняю вибрато. Обрубленные пальцы в основном использую для соло. Бенды[7] делаю указательным пальцем, еще научился делать мизинцем. Другими пальцами могу делать только слабые бенды. До несчастного случая вообще не использовал мизинец, так что пришлось научиться. Для меня существуют пределы, потому что даже с применением напальчников я не смогу взять некоторые аккорды. Там, где я раньше использовал полные аккорды, теперь не могу и компенсирую более жирным звуком. К примеру, беру аккорд ми и на ноте ми выполняю вибрато, чтобы звучало объемнее, и так я маскирую недостаток звучания по сравнению с тем, что могло бы получиться, будь у меня все пальцы. Так я и разработал стиль игры, который восполняет мои физические недостатки. Да, стиль нетрадиционный, но мне подходит.

7

Карьера в подвешенном состоянии

С тех пор как произошел несчастный случай, пришлось все переосмыслить, от напальчников до игры на гитаре. Я не могу взять любую попавшуюся гитару и играть; на ней должны стоять специфические струны подходящей толщины. Все эти проблемы начались с первого же дня. Хуже того, в то время не было компаний, производящих струны меньшего диаметра. Не было и компаний, которые могли бы усовершенствовать гитару, поэтому приходилось все делать самому.

Тогда я еще играл на Fender Stratocaster. Я разбирал его бесчисленное количество раз, пытаясь сделать удобнее, стачивая порожки, подгоняя толщину струн. В отличие от обычных людей, у которых все в порядке с кончиками пальцев, я почти не чувствую, как сильно надавливаю на струну, поэтому склонен пережимать, так как в противном случае струна будет дребезжать. И мне нужны очень тонкие струны, так как подтягивать толстые струны мне тяжело.

Самые тонкие струны, которые тогда выпускались, были одиннадцать или двенадцать. Они были очень толстые, в соответствии с модным тогда гитарным самоучителем Берта Уидона «Играй каждый день». Он был у каждого. Производили лишь один набор струн стандартного диаметра. Мне первому пришла в голову идея утончить струны просто потому, что нужно было найти способ легко играть на гитаре. Жесткие струны просто раздирали кожу на накладках, у меня не было сил подтягивать эти струны, было больно. Продавцы в магазинах говорили:

– Тоньше ты не достанешь. Только такие.

– А есть хоть какие-то струны тоньше этих?

– Нет, разве что от банджо.

– Давайте тогда их.

Две самые тонкие струны от банджо я использовал на гитаре как си и верхнюю ми, что позволяло заменить и остальные струны, переместив их ниже, и сделать менее жесткими. Таким образом я избавился от толстой струны ми, заменив ее струной ля. И все срослось. В силу необходимости я изобрел более тонкие струны, комбинируя струны от гитары и банджо.

Это был путь проб и ошибок, потому что, когда опускаешь струну ля до ми, она начинает дребезжать на разных ладах. Настройка, как и игра на гитаре, стала целым искусством.

Позже, когда у нас уже вышел первый альбом и дела у группы пошли в гору, я ходил по компаниям, производящим струны, пытаясь уговорить их выпустить струны уменьшенных диаметров. Мыслили они невероятно консервативно: «О, так сделать нельзя. Ничего не получится. Они никогда не будут сочетаться гармонически».

Я говорил: «Чушь! Будут! Мне ли не знать, если я такими пользуюсь!»

На что они отвечали: «Кому они нужны? Их никто покупать не будет».

Все они так единогласно твердили об этом, что даже я начал сомневаться: может, и не захотят, может, это только я хочу такие, чтобы делать бенды. В конце концов в уэльской компании струн Picato мне ответили: «Хорошо, мы попробуем».

На дворе стоял 1970 год. Может, 1971-й.

Первый комплект тонких струн они изготовили для меня. Струны делали свое дело, отлично получились, и я играл на них много лет. Конечно же, все остальные компании последовали их примеру, и гитаристы по всему миру начали их использовать – так струны уменьшенного диаметра стали популярными. Но по-прежнему есть те, кто говорит: «Ты не добьешься жирного звука».

Мне даже случалось работать с продюсерами, которые говорили, что я должен поставить струны потолще, чтобы получить объемный звук.

На это у меня был один ответ: «Я никогда не пользовался толстыми струнами, но звук у меня объемный».

8

Билл Уорд и группа The Rest

После того как я повредил пальцы, понадобилось по меньшей мере полгода, чтобы справиться с болью и начать двигаться дальше. Я постоянно ощущал дискомфорт и пытался скрыть руку. Так же и во время игры на гитаре: терпеть не мог, если кто-то смотрел.

«Что это у тебя на пальцах?»

Позже я слышал, что некоторым нравилось, как это выглядит. В Нью-Йорке был один преподаватель гитары, который показывал своим ученикам, как играть мои риффы, – так у него была пара напальчников. С пальцами все было в порядке, но он был уверен, что это помогает при игре.

Мое возвращение к игре в группе состоялось, когда я познакомился с Биллом Уордом. Он играл в The Rest, и все они пришли в наш магазинчик. Пытались уговорить меня стать их гитаристом, пока я отпускал посетителей. Я ответил: «Да, попробуем».

Они звучали по-настоящему профессионально, так как у них было два усилителя Vox AC 30. У меня тоже был AC 30. И я подумал, что три AC 30 и три «Фендера» – это реально круто!

Это было где-то году в 1966-м или в 1967-м. Билл Уорд играл на барабанах, Вик Редфорд – на гитаре, а Майкл Понтни был басистом. Вокалист Крис Смит пришел позже, так как вначале пел Билл и у него неплохо получалось.

Денег у нас вообще не было. Билл рыскал по округе, выискивая детали барабанной установки, сломанные барабанщиками других групп. Что-то новое он себе купить не мог, поэтому играл обломками от палочек. У Вика Редфорда тоже был отрезан палец. Кажется, его средний палец застрял в проеме двери и часть оторвало. То, что у него тоже не было пальца, стало для меня большим подспорьем, до этого я еще не встречал никого с такой же проблемой. Я думал: черт побери, оба попали в одну группу! Он даже попытался использовать мои напальчники, но к ним не так просто приспособиться. Это совершенно другой мир, абсолютно другая манера игры, ты должен поменять все правила. И я это сделал.

Не соблюдал никаких правил, а создал собственные.

Мы играли кучу каверов: немного The Shadows, немного The Beatles, может, Stones еще – все, что более менее подходило под музыку из «Топ-20». The Rest набирали популярность, мы начали делать себе имя, пока только в округе. Выступали в клубе Midland Red, находившемся на автовокзале Мидлендса. Это был общественный клуб, куда ходили местные работяги. Там каждую неделю выступала какая-нибудь группа. Мы играли раз в две недели, а Джон Бонэм обычно играл в другой команде. Выступление его длилось примерно пять минут, потому что он играл слишком громко и его тут же выгоняли. Потом он появлялся со следующей группой, и все продолжалось до тех пор, пока его снова не выгоняли. У него был чехол для барабана с названиями всех групп, в которых он играл, – названия были зачеркнуты. Он писал все мельче и мельче, чтобы все уместить. Все это еще до появления системы громкой связи, когда звук барабанов стали усиливать. Но он дубасил по пластику настолько сильно – было невероятно. Он был чертовски громким!

The Rockin’ Chevrolets уже давно распались, а я все еще встречался с сестрой Алана Меридита, Маргарет.

Я был очень ревнивым и чересчур ее опекал. Однажды вечером выступал с The Rest и увидел, как к ней кто-то пристает. Я положил гитару, спрыгнул со сцены, пробрался туда, вырубил этого чувака, вернулся на сцену и продолжил играть.

Что ж, был молод и горяч…

Как-то раз мы шли по Астону. Я зашел в туалет, а Маргарет ждала меня снаружи. Когда я вышел, ее уже донимала кучка парней. У меня глаза кровью налились. Я пошел прямо на того, который стоял к ней ближе всего, схватил его и врезал! К счастью, остальные отступились. Я по молодости так часто делал. Постоянно где-нибудь дрался. Теперь остепенился. Наконец-то.

Отношения с Маргарет пережили даже The Rest. Все накрылось, когда басист женился и решил уйти. The Rest были скромной группой, которая не выходила за уровень кабаков. Мы и понятия не имели, что из нее потом появились Mythology[8]…

Позже, когда Sabbath только появились, я стал встречаться с младшей сестрой Маргарет, Линдой. Было достаточно странно появляться у того же самого дома, чтобы заехать за другой девушкой. Сижу в машине, жду Линду, а какой-то парень тормозит свою тачку, чтобы забрать Маргарет.

С Линдой мы порвали, когда я вернулся из первого тура по Европе. Пришел и сказал ей, что хочу расстаться, так как Европа открыла мне глаза на совершенно другую жизнь, о которой, живя в Бирмингеме, я даже не догадывался.

9

Разнорабочий

Предполагалось, что после школы я вольюсь в ряды рабочего класса. На первую работу меня устроил приятель отца, у которого была своя водопроводная компания. Находилась она на стройплощадке, и долго я там не задержался. Не люблю высоту.

Дальше я попробовал себя в роли чернорабочего: мы делали кольца с винтами, оборачиваешь ими резиновые трубы и сжимаешь, стягивая их. Работа сдельная, так что ты имел столько, сколько сделал, но при этом изрезывал себе руки. Я подумал, что мне еще играть и руки надо беречь! Поэтому оттуда я тоже быстро ушел.

Затем устроился в большой музыкальный магазин «У Ярдли» в центре города. Все музыканты знакомились там друг с другом, а продавцы показывали, как все работает. Я прикинул, что именно этим и буду заниматься: «Вот так подключается эта гитара, а вот так звучит».

Но вместо этого меня заставили выставлять товары на витрины, вычищать барабанные установки, заново их собирать, протирать гитары, ставить их обратно, и я сказал себе: погоди-ка, а когда я уже смогу присесть и поиграть? А потом было ограбление, и меня заподозрили в причастности, потому что я был новеньким. Меня допросили и смотрели косо до тех пор, пока не разобрались, кто это сделал. Мне не понравилось, что со мной обращались как с прислугой, к тому же не понравилось произошедшее. В общем, я снова свалил и нашел другую работу.

Предки были не в восторге от того, что я постоянно бросал работу. Донимали меня: «Когда ты уже найдешь нормальную работу, вместо того чтобы бренчать на гитаре?»

После «Ярдли» я получил работу сварщика, стоившую мне пальцев. А когда рука зажила, устроился в «Печатные машинки B&D». Там меня научили водить и дали фургон. Я должен был носить костюм, ездить по офисам и ремонтировать пишущие машинки прямо на месте. После починки всюду валялись винтики: ой, а здесь был винтик. Куда он закатился? А эта штука где? О нет, где же малюсенькие винтики отсюда и отсюда? О боже!

Но мне нравилось, потому что таким образом я знакомился с кучей девушек. Пока ремонтировал им машинки, они не могли работать, и мы просто сидели и болтали, так что приходилось участвовать в беседах. На самом деле мне это выходило боком, так как после девчонки звонили в наш офис и заявляли, что машинка снова сломалась. Начальник делал мне выговор:

– Ты там всего пару дней назад был. Я думал, ты починил эту машинку!

– Я и починил!

– Да? А они требуют, чтобы ты приехал снова, потому что в ней что-то не работает, поэтому езжай.

Выяснялось, что с пишущей машинкой все в порядке, но так как я болтал с девушками, им казалось, что я не против пригласить их на свидание. Было прикольно. Все закончилось, когда у The Rest появилось слишком много выступлений и я частенько стал опаздывать на работу, поэтому с машинками пришлось завязать.

С тех пор я больше нигде не работал.

10

Ангелы-хранители хеви-метала

Я сдал на права и купил спортивную тачку MGB. Мне было восемнадцать или девятнадцать, я работал и каждую неделю вносил за нее приличную сумму. Мать была против машины, потому что я не знал меры. И действительно, я попал в серьезную аварию.

Я ехал по автостраде и обогнал одну машину. Обернулся и увидел, что за рулем сидит девушка. И вдруг… ба-бах! Я на что-то наехал, и две покрышки слетели, а меня выбросило с дороги. Я летел в какие-то деревья и видел, как отваливаются крылья тачки, – сам я еще сидел внутри. Я помню, все происходило как в замедленном кино. Звучит безумно, но я увидел, как с небес спускаются три фигуры: одна слева и две справа, словно ангелы. И я решил, что умер и попал в рай.

Я врезался в дерево, машину развернуло, и я потерял сознание. Придя в себя, я почувствовал запах бензина и подумал: бля, надеюсь, не взорвется. Тачка была с откидным верхом без трубчатого каркаса[9], перевернута, но мне удалось выбраться, так как я приземлился на мягкую почву. Там был большой проем, и я вылез на дорогу. У меня было сотрясение мозга, и я не врубался в то, что происходит. Какой-то парень подхватил меня, и я тут же начал орать: «Только не говори предкам, не говори им!»

А следующее, что я помню, – орущая над моей больничной койкой мама: «Ты чокнутый ублюдок, как ты только мог такое натворить?! Тебе машина противопоказана!»

Черт возьми.

Все, кто видел тачку, говорили: «Да ты покойником уже должен быть». Обломки приволокли ко мне домой на трейлере. Мама увидела их и расплакалась. Даже эвакуаторщики удивились:

– Как ты, мать твою, оттуда выбрался?

– Понятия не имею, – ответил я.

Я должен был умереть, но отделался лишь сотрясением. У меня были ссадины, но ничего серьезного.

Я отчетливо видел эти фигуры. И произошедшее заставило меня задуматься: Господи Иисусе, да меня спасли! И спасли с какой-то целью, чтобы я что-то сделал. Кто-то однажды даже предположил: чтобы изобрести хеви-метал. Какое великое предназначение! Ангелы небось друг другу сказали: «Ой, похоже, мы с тобой напортачили!»

Мне понадобилось время, чтобы снова сесть в машину. Но я должен был водить грузовой фургон группы, поэтому времени на лирику не было. И позже у меня еще были спортивные машины.

Но больше я не смотрю на женщин, когда их обгоняю.

11

Суровый север

После того как The Rest развалились, мне поступило предложение от группы Mythology. Они были из Карлайла, городка на границе с Шотландией, в котором проживало, может, 70 000 человек, – примерно в трех с половиной часах езды от Бирмингема. Я отправился туда вместе с Крисом Смитом, поскольку им требовался и вокалист. В их группе оставались только Нил Маршалл, басист и лидер группы, и барабанщик, который вскоре ушел, и я вспомнил про барабанщика Билла Уорда. Бóльшая часть состава The Rest переехала в Карлайл и влилась в Mythology. Для нас это стало логичным решением. Наши возможности в Бирмингеме были ограничены, а Mythology считались местными королями, так что там было где выступить.

Раньше я никогда не был за пределами чертова Бирмингема, где по-прежнему жил с предками. Съехать из дома и поселиться в Карлайле с остальной группой было для меня серьезным шагом. Я никого не знал, так что присутствие Криса, а потом еще и Билла здорово мне помогло. Жили мы в Комптон Хаус, большом здании, поделенном на квартиры. У нас была гостиная и маленькая кухня на верхнем этаже, а общая комната располагалась внизу.

В доме также жили хозяйка с дочерью, но там были не только они. Однажды мы заказывали жареную рыбу с картошкой фри и подсчитывали, сколько нужно порций: «Так, ты будешь картошку, ты будешь картошку, ты будешь картошку…»

Насчитали на порцию больше, так как приняли в расчет еще маленького мальчика. Я говорю Биллу:

– Погоди-ка, ты это видел?

– Ага, мальчишка.

Черт возьми, это было странно. Нас реально озадачило, откуда взялся этот парнишка. Я сказал хозяйке:

– Звучит дико, но нам кажется, что наверху мы видели мальчишку.

– Ему на вид было лет семь-восемь? – спросила она.

– Точно.

– А-а-а, он умер в этом доме много лет назад.

Оказывается, она была в курсе. Он умер не своей смертью. Но был такой не один. Еще мы видели маленькую девочку. Она вроде в ванной утонула…

Нас это не пугало. Если бы привидения на нас кидались, мы бы, может, и обделались от страха, а то были всего лишь дети.

Мы себя очень аккуратно вели, лишний раз не шумели. Несколько раз напивались дешевого вина, и нам за это попадало, а еще нельзя было приводить девушек. Ни за что: женщин в дом? Исключено! Мне было двадцать, а Нилу – около двадцати четырех. Нил очень гордился тем, что поиграл с дуэтом Питера и Гордона. Нил побывал в коллективе намного более зрелом, чем The Rest. У Mythology был свой стиль. Мы играли более гитарный материал, чем мне доводилось раньше, блюз с большим количеством соло. У меня реально появилась возможность начать играть по-настоящему, научиться играть соло. И по мере роста нашей популярности росла и моя популярность: многим нравилась моя музыка.

У Mythology был отличный агент, Моника Линтон, которая не оставляла нас без работы. Конечно, она часто намекала на то, что мы могли бы сыграть более популярные песни.

Мы тихо репетировали в гостиной, только чтобы скомпоновать песню. Но в основном играли каверы. Мы их удлиняли либо изменяли некоторые партии, чтобы можно было вставить соло. Мы опробовали их на репетициях, а обкатывали уже во время выступления следующим вечером.

У нас было несколько блюзовых и роковых альбомов. Одной из пластинок, которые мы часто крутили, была Day of Future Passed группы Moody Blues, хотя мы эти песни не играли. Еще был альбом Supernatural Fairy Tales группы Art. Их вокалист, Майк Харрисон, позже прославился в группе Spooky Tooth. Мы определенно играли из этого альбома парочку песен, потому что они были хитами и всем хотелось это услышать.

Играли мы в местечках вроде Town Hall в Карлайле, клубе с ужасной акустикой; еще там есть крупнейший клуб «Космо», типа актового зала; и в Global Hotel на Мейн-стрит, где мы потом выступали с Black Sabbath. Давали два-три концерта в неделю, и не только в Карлайле, но заезжали и в Глазго, Эдинбург, Ньюкасл и во все закоулки и клубы по дороге к ним. На нас приходила суровая публика. Они бухали, как шотландцы, и так же, как они, орали: «Знаете что-нибудь из Rolling Stones? Сыграйте что-нибудь из Rolling Stones!»

Они постоянно дрались, уходили в загул. Бутылки разлетались, но, если прекратить выступление, они разнесут все оборудование. Так что приходилось играть – все равно что. Было как в фильме «Братья Блюз»: приходилось уворачиваться от летевших в нас бутылок. Пришедшие выясняли отношения и вели себя как идиоты. Через неделю приходили снова как ни в чем ни бывало, разговаривали друг с другом, а потом все по новой. Было странно наблюдать, как все дерутся, женщины орут и тоже дерутся!

Находясь вдали от дома, мы могли делать что угодно и выглядеть как угодно. Я стал отращивать волосы, и началось безумие. Нас реально побаивались, потому что никто тогда еще не носил таких длинных волос. Еще у меня был замшевый пиджак, из которого я не вылезал. Я гордился им и носил везде. Билл Уорд меня перещеголял: он носил одну и ту же футболку, я даже не знаю, как долго, и в ней же спал. Он был грязным говнюком и с тех пор не сильно изменился. Мы его много лет называли Вонючкой. Даже купили противогазы и надевали их в его присутствии. А Билл говорил: «Ну ладно вам, потерпите немножко».

Шутка вышла боком, когда в Хартлпуле нас остановила полиция. Они наткнулись на эти противогазы в багажнике нашего фургона и решили, что мы собираемся устроить ограбление. Арестовали нас и забрали в участок. Представьте, если бы это случилось на Парк-лейн: да об этом бы целую вечность судачили.

В Карлайле я впервые покурил гашиш. Превратился в чудика, граничившего с параноиком. Я не был уверен, что мне это в кайф. И последствия мне уж точно не понравились. Торговец приходил к нам раза три, потому что Нил покупал у него гашиш. Однажды этот чувак, да еще и не из нашего городка, пришел к нам с чемоданами и спросил: «Можно я их тут оставлю, а то мне еще много куда нужно успеть?»

Мы согласились и больше его не видели.

Около семи часов утра полиция вынесла дверь и вломилась к нам в комнату. И нашла эти чемоданы, полные дури.

Мы были в шоке: «Это не наше!»

Нас схватили, и были серьезные неприятности. Я оцепенел. О нет, что подумают предки!

У меня тогда впервые оказался свой гашиш, и, наверное, в третий раз я его покурил. Мы пытались объяснить, что чемоданы не наши. Полицейские об этом знали, потому что следили за парнем. Так они и оказались в нашем доме. Парнишку арестовали, но все еще пытались повесить наркоту и на нас: «Если не расколетесь, что происходит… все это мы припишем вам, ясно?»

Они круто на нас наехали и перепугали до смерти. Нас разделили и стали допрашивать. Естественно, каждый гадал, что наплели другие. Очень неловкая ситуация.

Все оказалось на страницах газет, так как это было большим событием: «Группу загребли с наркотой». Дело довели до национальных новостей, и все дошло до Бирмингема, так что предки все узнали. Прикиньте, как отреагировали соседи: «У Айомми парень-то нарик!»

Я позвонил маме, и она готова была меня убить – плакала, визжала и орала: «Ты опозорил наш дом!»

Одним из тех, кто нас повязал, был сержант Карлтон, но довольно быстро понял, что мы не те отпетые преступники, которых они искали. Он и помог все уладить.

Скандал с наркотиками стал основной причиной развала Mythology. С концертами стало тяжело, и мы с Биллом просто вернулись в Бирмингем. Снова пришлось жить дома. Было очень неловко, но идти было некуда.

Мы с Биллом держались вместе. Хотели сколотить новую банду, поэтому стали подыскивать вокалиста. В музыкальном магазине увидели объявление: «Оззи Зиг меня зовут, номер телефона – тут!»

Я сказал Биллу: «Знаю я одного Оззи, но вряд ли это он».

Мы проехались по указанному адресу, постучали в дверь, открыла его мама, и мы поинтересовались:

– Оззи дома?

– Да, минутку.

Повернулась и прокричала: «Джон, это к тебе».

И когда он подошел к двери, я сказал Биллу: «О нет, забудь. Этого чувака я знаю».

12

Earth

– Что ты имеешь в виду? – спросил Билл.

– Я его со школы знаю. И насколько мне известно, никакой он не певец.

Полагаю, Оззи тоже был в шоке. Я его со школы не видел, поэтому запомнился ему лишь тем, что слонялся и всех мутузил. Оззи на год меня младше, поэтому учился на класс ниже. Он постоянно тусовался со своим дружком Джимми Филлипсом. Мы с Альбертом с ними в школе никогда не зависали.

Мы с Биллом немного поговорили с Оззи и сказали: «Ну тогда пока».

Мы ушли и фактически забыли об этой встрече. Спустя несколько дней Билл пришел к нам домой, и мама сделала ему сэндвич. И тут неожиданно явились Оззи с Гизером[10] и сообщили, что подыскивают барабанщика. Я ответил: «Билл – барабанщик, но мы будем держаться вместе. Хотя, если Билл сам того хочет, я не против».

А Билл говорит: «Не, не. Я от Тони никуда уходить не собираюсь».

На что я сказал: «Почему бы нам не попробовать всем вместе? Давайте сколотим группу и посмотрим, что из этого выйдет».

Мы собрались на первую репетицию. Там был еще дружок Оззи, Джимми Филлипс, игравший на слайд-гитаре, и какой-то чувак выдувал на саксофоне. Гизер был гитаристом, но решил переключиться на бас. Проблема заключалась в том, что баса у него не было, да и денег тоже. Он опустил строй на своем Fender Stratocaster, попытавшись таким образом выйти из ситуации. Я подумал: черт меня побери! К счастью, он потом пошел и одолжил бас Hofner у бывшей группы. На нем было всего три струны, но тогда Гизер все равно играл только на одной.

Мы разучили кое-какой блюзовый материал, сыграли несколько песен и назвали себя The Polka Tulk Blues Band[11]. Мы с Джимми Филлипсом принялись подыскивать возможности для выступлений. Засели в гостиной с телефоном на ящиках, и я сказал: «Давай, Джимми, звони этим, «Развлечения Спотлайта», звучит интригующе».

Он набрал номер и произнес: «Извините, могу я поговорить с мистером Прожектором?»

Тут мы заржали, и на этом все закончилось. Тогда я позвонил агенту Mythology, Монике Линтон, в Карлайл и сказал:

– У нас тут группа, дай нам шанс.

– Ладно, но вам придется играть что-то из «Топ-20», тогда сможете сыграть немного блюза, – ответила она.

– О’кей, уговорила.

И мы поехали в Карлайл. В городке Эгремонт мы сыграли в Toe Bar. Ко мне подошел крупный шотландский парнишка и говорит:

– Вокалист у вас дерьмовый.

– А, да. Спасибо, мы в курсе.

Мы, наверное, выглядели как чертовы гопники: я в замшевой куртке, Билл в смердящих шмотках, плюс еще был Оззи, побривший голову под ноль. Гизер носил длинное индийское хипстерское платье. «Мир тебе, чувак!» и тому подобное. Мне казалось, что парень в платье – это, как минимум, странно. И во что я только ввязался?

Гизер встречался с девчонкой, жившей неподалеку от нашего магазинчика, так что я часто видел, как он проходил мимо. Еще чаще я его видел, когда играл в группе в ночном клубе, где также выступала и группа Гизера, Rare Breed. Тогда можно было наблюдать, как он лезет на стену под кислотой. Я считал его чокнутым. Когда мы отыграли в Globe Hotel в Карлайле, вбежал какой-то идиот, который уже успел вырубить парочку полицейских и убить одну из их собак. Мы как раз выносили оборудование, а Гизер с парочкой гитар спускался по лестнице в своей хипстерской одежке, и тут на него налетает этот парень: «Стоя-я-я-я-я-ять!»

Гизер воскликнул: «А-а-а?»

Он опустил гитары и принялся кричать: «Не бей меня, чувак, я мирный!»

А потом побежал. Это было невероятно, абсолютно невменяемый здоровяк гнался за Гизером, а Гизер в своем кафтане отчаянно пытался от него убежать. Понадобилась целая свора полицейских, чтобы унять чувака и увезти в тюрьму. Черт побери, какое замечательное начало в новой группе!

Джимми Филлипс и саксофонист долго у нас не задержались. Если было соло, все играли его одновременно. Эти двое, похоже, делали так забавы ради, и меня это расстраивало. Я созвал Билла, Гизера и Оззи на небольшое совещание и сказал:

– Саксофонист у нас не в тему, да и Джимми Филлипс тоже.

– И что ты предлагаешь? – спросили они.

Мы не хотели задевать чьи-то чувства, выгоняя ребят, поэтому сказали, что группа распадается. После этого мы пару дней не встречались, а потом вернулись к работе, но уже вчетвером.

Первые выступления получились отстойными. Эта группа даже рядом не стояла с Mythology, но я твердил: «Пройдет время, и все получится».

Я чувствовал потенциал. Это была странная смесь: чувак, которого я знал еще со школы, но не общался; Гизер, человек с другой планеты; и мы с Биллом, наверное, еще с какой-то другой планеты. Но вместе все казалось органичным. Мы продолжали репетировать, дали несколько концертов, и все начало срастаться.

Мы отказались от названия The Polka Tulk Blues Band, быстро переименовавшись в Earth. Мы играли 12-тактовый блюз, как ребята из Ten Years After. Мне все нравилось, лишь бы гитара была. У нас были блюзовые альбомы исполнителей, о которых я никогда не слышал, но если в какой-нибудь песне было гитарное соло, мы решали: «О, эту мы сыграем, она классная, еще 12 тактов!»

Гитарные партии стали более джазовыми, да и Биллу нравилась музыка биг-бэндов[12]. Оззи и с этим отлично справлялся. Я его частенько отчитывал, поскольку он поначалу не знал, что делать. Я говорил ему: «Давай, разговаривай с публикой, скажи ей что-нибудь».

А Гизер очень быстро освоился на басу: не успели мы оглянуться, как он уже вовсю лабал. Но так как мы играли блюз, работы было мало. В Бирмингеме был популярен соул, поэтому оставалась всего парочка мест, где мы могли поиграть. Пожалуй, лучшей площадкой в Бирмингеме для нас был клуб «Мамочки». Мы там выступали, но, помню я также и группы Chicken Shack, Collosseum Джона Хайзмана и Free. В клубе The Town Hall звук был дурацкий, но там мы тоже несколько раз выступили. Кстати, внутри буклета альбома Volume 4 есть фотка, где мы там играем. Мы в основном выступали в кабаках, где был большой зал, который никто не использовал, – он сдавался тем, кто организовывал концерты. Например, Джиму Симпсону, который снял помещение над кабаком в центре Бирмингема, назвав его «Домом блюза у Генри». Пару раз в неделю он устраивал концерты, но это место стало очень популярным.

Из-за того, что сцена была крошечной, мы все сбивались вместе. Оззи торчал где-то передо мной, но позже, когда мы перебрались на более крупные площадки, он стоял слева перед моим стэком, а я сместился в центр сцены. Не спрашивайте зачем – мне и в голову никогда не приходило. Казалось странным, но мне такая расстановка понравилась: в центре сцены было лучше всего слышно все инструменты. И так было, пока мы не развалились. Оззи перебрался в центр, только когда мы воссоединились много лет спустя, в девяностые.

Первым делом мы купили огромный фургон Commer с затемненными окнами. Это была старая развалина, бывший полицейский фургон с огромной дырищей в полу со стороны пассажира. Однажды я взял фургон и заехал за одной девчонкой. Для того чтобы хоть как-то прикрыть дыру, мы постелили коврик. Она вышла вся разодетая, в чулках, вскарабкалась внутрь и провалилась прямо в дыру. Металл разодрал ей чулки, к тому же она еще и ногу порезала. На этом роман закончился.

Мама помогла найти металлический пласт, чтобы закрыть дыру. Мы его настелили на пол, а сзади поставили диванчик. Затем снова отправились в Карлайл. Фургон постоянно ломался. Это был кусок дерьма, но и дороги не лучше. Казалось, что в Карлайл и Лондон мы ехали целую вечность.

Поскольку права были только у меня, а нанять водителя мы себе позволить не могли, перед репетициями и концертами за всеми заезжал я, и, так как все это висело на мне, нервы были полностью расшатаны, так что нам очень повезло, что мы остались живы. Они все дрыхли сзади, а я хлестал себя по щекам, чтобы не вырубиться. Только открою окно, чтобы взбодриться, как они тут же начинали ныть: «Э, чувак, нам тут вообще-то холодно!»

Как-то ночью по дороге домой я нашел улицу, в точности похожую на ту, где жил Оззи. Я решил, что будет прикольно подшутить над ним и высадить его там. Было четыре или пять утра, Оззи спал, и я сказал:

– Ну что, Оз, вот ты и дома!

– Мммэ-э-э…

Он выбрался из фургона, и я прокричал: «До завтра, пока!»

Я тронулся, посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, как Оззи пытается вломиться в чужой дом. Когда до него дошло, мы были уже далеко. Пришлось ему пилить до дома полтора километра. Следующим вечером, когда я его подобрал, он заметил: «Ты меня вчера не на той улице высадил!»

Я говорю: «Да ну! Боже, а мне показалось, это твоя улица!»

Позже ночью, по пути домой он снова уснул сзади, и я остановился на той же неправильной улице.

– Ну что, Оз, приехали!

– Мммэ-э-э…

Он выходит, мы уезжаем, опять та же картина. И так много раз.

Спасибо маме, что помогла купить фургон, но она вечно причитала: «Ты чертово недоразумение! Найди уже нормальную работу!»

Но она для нас много делала и за всеми присматривала. Всегда делала сэндвичи или еще что-то из еды, так что ребята из группы ее обожали. Моим предкам нравились все наши парни. Особенно они полюбили Оззи. Папа считал его забавным, и он был прав: Оззи был ходячим приколом.

Отец Оззи тоже здорово помог. У Оззи и вправду был аппарат, но нам нужен был побольше, тогда его батя подписал бумагу, которая называлась поручительством. Это означало, что он гарантировал выплату, и Оззи мог взять кредит на покупку. Он купил усилитель «Триумф» и два кабинета. К тому же у нас был аппарат Vox. В те дни не было звукаря, который вертел бы ручки за микшерным пультом; весь звук шел из оборудования со сцены, поэтому сначала ты увеличивал громкость, и все начинали орать: «Сделай потише!»

Нам жаловались, что мы очень громкие. Постоянно. Если стоишь перед своим кабинетом, то остальных не слышишь, поэтому приходилось перемещаться, чтобы понять, что вообще происходит. Вокалиста могло быть вообще не слышно, и это при том, что Оззи врубал свой усилок так громко, что тот аж свистел.

Мы часто играли в «Доме блюза», где быстро набирались опыта. Джим Симпсон, владелец заведения, заинтересовался нами. Он был джазменом, трубачом, а мы играли блюз с элементами джаза. Ему нравилось, и он предложил стать нашим менеджером. Других вариантов у нас не было, а у него свой клуб, где мы могли выступать, и мы боялись что, если не подпишем с ним договор, негде будет играть.

Джим Симпсон стал нашим менеджером примерно в конце 1968-го или в начале 1969 года. И вот у нас был аппарат, старый разваливающийся фургон Commer, сетлист, состоящий из 12-тактного блюза с примесью джаза, и менеджер. И мы все разодетые, и единственный путь – наверх.

Первым делом Джим Симпсон впихнул нас в Big Bear Folly, британский тур с участием четырех групп, и каждый вечер на сцену выходили все сразу и устраивали джем. В январе 1969-го мы выступили в Marquee, но не нашли общий язык с менеджером клуба, Джоном Джи. Этот парень был повернут на биг-бэндах, и, когда Билл заявил, что тоже фанатеет от джаза, Джон Джи поставил ему кое-что из этой музыки и начал спрашивать: «А это тогда кто? Кто это?»

Билл назвал совершенно не те имена, и Джон Джи жутко психовал.

У Оззи был верх пижамы, а на шее он носил кран. Это Джону тоже не понравилось. Он, наверное, решил, что мы неряхи. Ну, так и было. Ну не было у нас денег на то, чтобы хорошо выглядеть. Вообще-то Оззи часто ходил босиком. Гизер был гуру моды, следил за последними веяниями. У него были зеленые штаны цвета лайма. Это была его единственная пара, он постоянно их стирал и носил снова и снова. Однажды он решил высушить их на обогревателе, и одна штанина загорелась. Так как он души не чаял в этих брюках, его мама пришила ему другую штанину, и с тех пор он рассекал с одной зеленой штаниной, а другой – черной. Чокнутый!

Биллу как-то присудили приз за самую дурно одетую рок-звезду, «Самая неряшливо одетая рок-звезда» или что-то вроде того. И он этим реально гордился. Ну а я ходил в замшевой куртке. В такой одежде и с копной волос мы выглядели по-настоящему брутально. Мы отрастили себе гусарские усы, а Билл еще и бороду отпустил. Не назвал бы это осознанной идеей. В коллективе вырабатывается единообразный имидж.

«О, у тебя волосы еще немного отросли, смотрится отлично, оставь так».

Удручало, что женщины не ходили на наши концерты. Поглазеть на патлатых нерях приходили только парни…

Если приглядеться, можно было найти несколько девчонок. Но и они выглядели как парни!

13

Заигрывание с Jethro Tull в цирке рок-н-ролла

Earth выступали всего несколько недель, и вдруг нам выпало разогревать Jethro Tull, уже завоевавших широкую популярность. Я считал их крутыми, но у них точно что-то было неладно, поскольку прямо во время концерта их гитарист, Мик Абрамс, передал Яну Андерсону записку с фразой: «Я ухожу» или «Это мой последний концерт». После выступления они спросили, не хочу ли я стать их гитаристом.

Я ответил: «Черт побери! Даже не знаю».

И я правда не знал. Я был в шоке от всего этого.

По пути домой я поделился с остальными: «Должен вам кое-что сказать. Меня пригласили в Jethro Tull, и я не знаю, что ответить».

Они меня очень поддержали и сказали: «Не упусти такую возможность».

Tull связались со мной, и я ответил: «Ну хорошо. Я попробую».

Но не все было так просто. Мне сказали: «Тебе надо пройти прослушивание».

Я встал в позу, но они настояли: «Приезжай в Лондон. Все будет в порядке».

Я приехал, вошел в помещение и, увидев кучу гитаристов из известных коллективов, запаниковал… и снова вышел. Я был знаком с Джоном, одним из участников их команды, еще со времен, когда он играл в группе Ten Years After. Он догнал меня и сказал:

– Слушай, не волнуйся, просто пойди сядь в кафешке напротив, а я за тобой зайду, когда подойдет очередь.

– Ну, мне как-то не по себе.

Но он не отставал: «Ты должен попытаться, они хотят с тобой сыграть».

Он зашел и забрал меня из кафе. Когда настал мой черед, все уже разошлись. Мы начали с 12-тактового блюза, я запилил соляк. Мы поиграли еще два-три раза, и мне сказали, что я принят.

Не успел я опомниться, как попал на репетиции Jethro Tull перед записью их нового альбома Stand Up. Песня «Living In The Past» из него потом попала на первое место в хит-параде Британии. Я придумал пару риффов для песни «Nothing Is Easy».

В Лондоне я чувствовал себя не в своей тарелке – к тому же не хотелось уходить из Earth, поэтому в качестве моральной поддержки я взял с собой Гизера. Он сидел на репетициях где-то в конце комнаты, ребята были не против. Джон приютил нас в своей квартире и возил на репетиции. Начинались они утром ровно в девять часов. В нашей группе я никогда не слышал о девяти утра – да и никто не слышал. В группе Earth мы собирались, когда считали нужным. А у Tull нужно быть на репетиции без опозданий.

В первый день мы приехали, может, минут на десять позже, и я услышал, как Ян Андерсон орет на Джона: «Я же сказал, в девять!»

Я подумал, черт возьми, как у них все серьезно. Я еще даже гитару не подключил, а напряжение уже ощущалось. Строго в двенадцать был обед. Я присел за стол к Яну. Остальные сидели за другим столом и шептали мне: «Нет! Уйди оттуда».

Я удивился: что это с ними?

А они:

– Ты сидишь не с Яном, а с нами.

– В смысле?

– Он любит сидеть один. А мы сидим вместе.

Я задумался: черт-те что творится, странный тут расклад. Я думал, что в группу попал!

Тем вечером Ян Андерсон взял меня на концерт Free в Marquee. Он представил меня всем как своего нового гитариста, и я решил, что все замечательно. Я чувствовал себя поп-звездой. В Бирмингеме я был никому не известен, а тут вдруг влиятельные люди в Marquee мной интересуются – круто. Мы немного посмотрели выступление Free и ушли довольно рано. Утром ведь опять репетиция. В девять часов. И попробуй опоздать!

Но мне было некомфортно. Последней каплей стала встреча с менеджером. Он сказал: «Будешь получать 25 фунтов в неделю, и тебе очень повезло, что тебе досталась эта работа».

Меня это разозлило. Я спросил: «В смысле, повезло? Они хотели взять меня, потому что им нравится, как я играю, о каком везении ты говоришь?»

После чего я решил, что хочу быть в группе, где все делается сообща, а не играть в составе, где все уже решено и мне, видите ли, «повезло». Я вернулся на репетицию и подошел к Яну: «Можно тебя на пару слов?»

Мы вышли на улицу, и я сказал:

– Мне не нравится вся эта обстановка. Мне некомфортно.

– А что не так?