– Механизм, обнажить лезвия.

Стук. Руки Ариадны украсились сталью.

Я встал напротив нее, спешно закрывая приговоренных. Граф смотрел скорее с усталостью, чем с раздражением.

– Виктор, приговор вынесен законно. Моя машина только немного поменяет способ казни. Машина, каждому по семь ударов лезвием в грудь. Убивать на последнем ударе.

Лицо Ариадны не выразило никаких эмоций. Она направилась к солдатам, легко оттолкнув меня железной рукой. Когда до бунтовщиков оставалось лишь несколько шагов, граф остановил механизм и повернулся ко мне.

– Серьезно? – Он смотрел на наполовину вытащенный мною револьвер. – Вы в Ариадну стрелять собрались? Или вы подумали револьвер на меня направить? Вы в своем уме вообще?

Он поднял руку, останавливая своих охранников, уже вскинувших оружие.

– У Виктора был вчера крайне тяжелый день, связанный с подавлением бунта, – откликнулась стоящая к нам спиной Ариадна.

Мороков холодно посмотрел на меня.

– У всех вчера был тяжелый день. У всех. Виктор, что с вами? Вам что, солдат этих жалко? Или вы не хотите механизм свой в палача превращать? Никогда не лезьте в дела, которые вас не касаются. Или о которых вы знаете меньше чем нужно. Ладно. Пойдемте. Преподам вам урок.

Граф направился к еще одной двери, возле которой замер врач.

– Тело доктора Луччевской готово?

Я вздрогнул, услышав знакомую фамилию.

– В лучшем виде. Скоро доставят чистую рубашку и…

– Веди, не до этого.

Она лежала на холодном железном столе. Молодая. С медными волосами, струящимися почти до пола. Нагая, как и все здесь. Красивая, даже несмотря на смерть. Кем она была Серафиму Морокову, раз находится здесь? Просто знакомой? Конечно, нет. Любовницей? Или, учитывая черты ее лица… Да, почти наверняка дочь. Внебрачная дочь, судя по отсутствию следов от кольца.

Я подошел ближе. С груди уже смыта кровь, и семь коротких черточек ножевых ударов проступают особенно явно. На ладонях девушки длинные порезы. Тонкие изящные пальцы разрезаны до самой кости.

– Серафим Мирославович, я очень сочувствую…

На лице Морокова внезапно появилась слабая улыбка, и он махнул рукой.

– Виктор, дорогой мой Виктор… Я вас привел сюда не для сочувствий. А чтобы вы получили урок. Знаете, какой она была? Очень похожей на меня. Именно поэтому я просто не мог ее выносить.

Граф снова чуть улыбнулся и погладил ее белый лоб.

– Знаете, какой ум сейчас гниет под этим черепом? Ум, который мог бы изменить наш мир. И кто знает, может быть, даже к лучшему. Ей ведь со временем прочили место на самой вершине Медицинской коллегии.

Я скосил глаза, глядя на лежащую рядом одежду. Валяется смятая окровавленная рубашка. Рядом аккуратно сложенный мундир военного врача, блестящий золотом погон не самого последнего чина.

– Знаете, я раньше любил мечтать. Был идеалистом. До той поры, пока яд молодости не перестал меня отравлять. А в ней этого яда было так много. Хотела помогать людям. Отправилась бороться с эпидемией Гнили, вместо того чтобы наслаждаться жизнью в столице. А что в результате? Глупое стечение обстоятельств. Просто бунт в городе. Просто толпа пьяной солдатни, вломившейся в ее дом. Просто одна девочка, не успевшая сбежать. И ничего больше.

Граф поднял что-то с валявшейся рядом одежды. В свете газовых рожков блеснули растоптанные золотые очки тончайшей работы. Серафим Мороков со вздохом положил их рядом с дочерью.

– И вот жандармы передали мне солдат, что вломились к ней в дом и зарезали ее. Они выдали мне на руки бумагу о смертном приговоре для них. И знаете, я полностью в своем праве. Я могу позволить себе несколько ужесточить их наказание. Вы все еще хотите мне помешать?

Я понял, что вопрос не был риторическим. Мороков смотрел на меня испытующе. Будто думал, а не ошибается ли он, делая на меня ставки в понятной лишь ему игре.

Я подошел к покойной, рассматривая тонкое умное лицо и штрихи ран на ее груди.

– Ну? Так как же правильно? Как вы считаете, Виктор? – Голос графа за спиной стал жестким.

Он требовал ответа.

– Правильно? – Я еще раз взглянул на девушку, лежавшую на листе холодной стали. – Правильно будет сейчас же привести сюда Ариадну.

00100

Бронзовый камин, шипящий струями раскаленного газа. Холодный мрамор, белый, словно тело виденной нами покойницы. Живые деревья вдоль стен, тянущиеся к высоченному застекленному потолку. Мы сидим на самой вершине башни Инженерной коллегии в рабочем кабинете графа Серафима Морокова.

– Я, как и Виктор, нахожу эту смерть странной. – Ариадна сложила металлические руки в замок, внимательно глядя то на меня, то на графа.

– Вот и я о том же, Серафим Мирославович, ничего же здесь не стыкуется. Ведь уже известно, восстал-то зенитно-артиллерийский полк.

– И что с того? – наконец спросил граф.

– Как что? Уже известно, что они почти сразу перебили офицеров и завладели оружием. А что у таких частей на вооружении? Револьверные винтовки. Со штыками. Ну и тесаки, конечно. Раны на теле доктора не похожи на штыковые: штыки зенитных частей либо четырехгранны, либо имеют пилообразную заточку на лезвии, что делает края раны рваными, а что до тесаков, это как изловчиться надо, чтоб здоровым тесаком, в ладонь шириной, человека в грудь колоть семь раз подряд. Да это и неудобно просто, когда можно одним ударом зарубить было. И для уколов тесаком раны слишком узкие. Я бы скорее на тонкий кинжал поставил. Или, скажем, кортик.

Мороков постучал пальцами по мраморной столешнице.

– И это все ваши аргументы? Там что угодно могло случиться. Вместе с солдатами и горожане ворваться могли. Или просто бандиты. Или солдаты у кого-то из офицеров кортик выдернули.

Мороков произнес эту фразу не как предположение. Скорее, чтобы посмотреть, что я на это скажу. Я счел это очень хорошим знаком.

Я не ответил. По кабинету разнесся мелодичный голос Ариадны.

– У доктора были глубокие, до костей, порезы на руках – следы защитных ран. Она пыталась отобрать нож у убийцы. Учитывая, что убитая была военным врачом, ей только по службе полагается уставной семизарядный револьвер и парадная шпага к мундиру. Учитывая, что бунт начался в казармах, она не могла не слышать первые выстрелы в городе. И к тому моменту, как солдаты ворвались к ней в дом, она должна была либо сбежать, либо, вооружившись личным оружием, принять бой.

Машина внимательно посмотрела на графа.

– Я предполагаю, что на доктора должны были напасть врасплох. А с бунтом убийство просто совпало.

Мороков помолчал. Его затянутая в белоснежную перчатку рука забарабанила по столу.

– Звучит надуманно.

Я развел руками:

– Куда менее надуманно, чем убийство доктора солдатами. Я могу написать полиции Оболоцка свои предположения, и, не сомневаюсь, они проведут подробное и тщательное расследование.

– Не тратьте бумагу. Я не дам заниматься смертью Светланы людям, которых не знаю. – Мороков подошел к информационной машине, блестящей хромом и медью, стоявшей за его спиной, и прищурился. Руки графа застучали по многочисленным клавишам, и наконец он покивал себе, увидев высветившиеся на ламповом табло строки.

– Вот что, Виктор, на апрель запланированы испытания нашего сыскного механизма на открытой местности. Инженеры хотят проверить, как машина справится с расследованиями вне привычных ей алгоритмов действий в столице. Так что, думаю, никто не будет против, если я сдвину дату и мы проведем испытания прямо сейчас. Так сказать, на лесистой и болотистой местности. С Парославом я все улажу. Собирайтесь. Завтра вы отправляетесь в Оболоцк. От меня что-то нужно?

– Солдаты. Вы отдадите их нам, в полицию. Для допроса и следствия.

– Мои люди привезут их вам. Но помните, ошибетесь в своей теории, и они снова окажутся у меня. И умрут так, как умерла Светлана.

00101

Мы сидели в допросной комнате сыскного отделения. Показания шестерых солдат уже лежали передо мной. Сейчас шел допрос последнего. Иван Гвоздилов, мужичонка с желтыми от табака усами, испуганно смотрел на нас. Я задавал вопросы, впрочем, не надеясь услышать что-то новое. Показания всех солдат сходились в точности.

– Бунтовали? – уточнил я.

– Бунтовал-с.

– А зачем бунтовали?

– А все бунтовали, а как товарищей-то бросать?

– Из-за чего бунт начался?

– Так из-за капусты и полковника нашего, чтоб Сатанаил филеи его драл со всеми чертями… У нас же карантин был. Ничего вывозить и продавать нельзя. Вот у нашего городского головы купчины Толстобрюкова капуста на складах плесневеть начала. Когда такое у нас случалось, доктор Луччевская брандкоманду всегда направляла и амбары плесневые выжигала с огнеметов, а тут то ли другие дела были у нее, то ли недоглядела… Ну и все. Толстобрюков, пока ему Гигиену огненную не устроили, быстро полковнику капусту и продал по дешевке. Купцу деньги казенные, полковнику барыш, а нам питание. Мы когда на построение мимо кухни шли, видели листы оборванные. На них Гниль была. Не плесень простая. Гниль. Я такую видел на Митяе из третьей роты, когда его в подвале нашли. В общем, с Гнилью листы выкинули, щи сварили, врач, полковником прикормленный, печатью шваркнул, что полный порядок, что плесень на капусте обычная, не опасная, даже, как он сказал, словно на сыре благородном. Уж не знаю, что за сыр такой, но я б его не ел.

– Дальше.

– Мы есть отказались. Полковник тогда прибежал, орать начал, что бунтуем, караул с винтовками привел, арестовывать начал. Ну, мы тогда и не выдержали. Взломали оружейку да и забили полковника прикладами. А потом и доктора, а потом и офицеров, которые к пулеметам кинулись, а потом унтер-офицеров, которые автоматические винтовки достать успели… Потом в город пошли, Толстобрюкова вешать, да он-то сбежал первым, чертопес клятый…

Мы продолжили допрос, и я вздохнул. Наговорил солдат в итоге нам лет на десять в штрафных ротах на реке Обь, однако показания не расходились со словами остальных допрошенных, заверявших, что к доктору Луччевской они ломились, чтобы отвести в казармы, где лежали раненные в перестрелках бунтовщики. И что девушку они нашли уже мертвой, в абсолютно пустом доме.

Солдата вывели. В опустевшей допросной повисла тишина. Я листал записи показаний, безрезультатно пытаясь найти там хоть что-то важное.

– Спасибо, Виктор, – внезапно проговорила Ариадна. – Выполнение приказа графа было бы мне… Неприятно. Если говорить терминами людей, конечно.

– Что было бы, если бы ты не выполнила его приказ?

– Что было бы, если бы вы приказали своему сердцу перестать биться? Любые приказы высшего руководства Инженерной коллегии обязательны для меня к исполнению. Точно так же, как и любые ваши, сопровожденные кодом из выданной Мороковым книги.

– Любые приказы? И незаконные?

– Абсолютно любые.

– А если я воспользуюсь ими, но кто-то из Инженерной коллегии даст тебе другой приказ?

– А как вы сами думаете? – Ариадна почти по-человечески усмехнулась.

Появился дежурный агент, сообщивший, что Парослав, наконец, вызывает нас к себе. Старому сыщику мы рассказали обо всем произошедшем еще час назад, после чего, как следует побушевав с того, что нам придется бросить дела в Петрополисе, он выгнал нас из кабинета, взяв время на раздумья.

– Да, Виктор, дело странное. – Мы вошли в кабинет, но Парослав, уже абсолютно спокойный, даже не повернул к нам голову, продолжая задумчиво смотреть на затянутый в табачную кисею потолок. – Слишком странное. И оно мне не нравится.

Старый сыщик покусал ус.

– Парослав Симеонович, мы с Ариадной допросили солдат, и я уверен, что они здесь ни при чем.

– То, что не солдаты ее убили, это и так ясно. Конечно, по-хорошему, этим всем новый полицмейстер заниматься должен. Но все-таки: в городе мор, а гибнет глава военных врачей. Нехорошее совпадение. Очень нехорошее. Знаешь что, как бы я к Морокову ни относился, но слетать туда действительно надо. Пусть уж и оболоцкая полиция этим делом займется, и мы. Лишним не будет. В конце концов, как в народе говорят, у семи нянек дитя без сглаза.

Парослав выключил трубку и внимательно посмотрел на меня.

– Выглядишь ты плохо. Отоспись. Завтра с утра полетите?

– Этим вечером. От Морокова только что был посыльный. Граф сообщил, что сегодня перед Промышленным советом давали отчет о событиях в городе оболоцкие купцы. Возвращаются они почтовым дирижаблем. Ночным рейсом. Думаю, будет неплохо пообщаться с ними в дороге.

– Как знаешь, как знаешь. У кого остановитесь в городе, уже подумал?

– Подумал. Когда-то моя семья с Владыкой Лазуриилом дружила…

– Слышал-слышал про такого. Не последний человек. Он же из страннообрядцев… А, нет, из световеров, да?

– Из них. Думаю, уж не оставит без крыши над головой. Сейчас как раз хотел отправить гелиограмму.

– Хорошо. Только вот что еще. Когда будете вести расследование… В общем, если начнете только понимать, что в деле как-то замешана Аида, сразу мне сообщаете и ничего не делаете, пока я не прибуду.

– Думаю, мы сумеем справиться с ней.

– Не справитесь. Для нее такие, как вы, – детишки, Виктор. Так что никакой самодеятельности. Сразу мне писать. И не обманывайся ее видом. Она притворяться блестяще может, но она психопатка. Полная психопатка. У нее еще при нашей последней встрече кукушка верст на триста этак уехала, а сейчас я и представлять не хочу, какие черти кровавые в ее башке пляшут.

00110

Над Петрополисом собиралась буря. Чудовищные порывы ветра с Мертвого залива разрывали дым над городом, открывали мчащиеся сизые тучи и полную луну, светящую сквозь грязный воздух больным красным светом. Шумело железо крыш, ломались ставни, а застигнутые непогодой напуганные тяжеловозы мотали затянутыми в респираторы мордами, норовя перейти на бег. Новый порыв. Сорванная с магазина цветов вывеска взлетела высоко в небо, крутанулась и гильотинным ножом рухнула на улицу, оставляя глубокую выбоину в брусчатке.

Я поспешил вперед, желая поскорее укрыться под крышей воздушного вокзала. Одной рукой я сжимал окованный в железо чемодан с флогистонами, а другой тянул Ариадну, постоянно задиравшую голову к небу. Сзади нас пыхтел дежурный агент, тащивший остальные наши чемоданы, включая солидный запас концентрата крови для моей напарницы.

Треск. Грохот. С храма невдалеке сорвался крест вместе с освещавшим его прожектором. Шума их падения мы, однако, не услышали: пневматические двери воздушного вокзала закрылись за нашими спинами, отсекая все звуки снаружи.

Электрический свет. Спокойная музыка пианолы. Мягкий ковер. Янтарное дерево на стенах кают-компании почтового дирижабля. Скоростная машина уже запускала двигатели.

– Гневается боженька, ох, гневается… – Дородный купец в малиновой рубахе и темном, цвета антрацита с дымом жилете посмотрел в окно и широко перекрестился, наполняя кают-компанию блеском рубиновых перстней. – Ох, на поезд билеты брать нужно было, а не на пузырь этот бычий. Слышишь, Илья Стимпанович, кажись, в левом двигателе дудит что-то! Ну, слышишь же? Ох, не долетим до Оболоцка, сердце говорит, не долетим! Рухнем! Рухнем! Помилуй, господи, за грехи наши погибаем!

Невысокий блондин в безупречном костюме-тройке посмотрел на своего спутника с явным раздражением.

– Савва Крестофорович, родной мой человек, во-первых, не за наши грехи, а за ваши. Ну и во-вторых, что вы панику на людей наводите? Мы же на «Кречете» летим. Там в рубке управления ковчег с вычислительными мощами самого старца Варфоломея Ветреника стоит. С такой аппаратурой над Северным ядовитым океаном лететь можно, а вы ветра испугались. – Отвернувшись от своего соседа, мужчина невозмутимо вытащил серебряную флягу, наливая себе в стакан темную тягучую жидкость.

– А вы, Виктор, будете? – Он посмотрел на меня и протянул фляжку. – Вы же Остроумов? Ну конечно, он. Кто еще в столице с таким роботом очаровательным ходит? Читал много в газетах. Очень рад такой компании.

Блондин крепко пожал мою руку и очаровательно улыбнулся.

– Грозов Илья Стимпанович. Новый городской голова Оболоцка.

Сидящий рядом с ним купец кинул на него колючий взгляд, но затем опомнился и тоже изобразил медовую улыбку. Я внимательно посмотрел на него. Дело купца я уже читал. Савва Крестофорович Толстобрюков, прежний городской голова, уволенный с должности из-за допущенного им бунта.

– Батюшка, Илья Стимпанович, я всегда говорил, что с вашей головой светлой, вашими бальзамами витальными у вас великое будущее будет, – заискивающе проговорил Толстобрюков. Глаза купца при этом были холоднее льда.

Грозов улыбнулся купцу.

– Савва Крестофорович, да ладно вам. Я выиграл, вы проиграли. Должность моя. А большего мне не надо. Счеты сводить за прошлое не буду. Я не вы. – Блондин посмотрел на купца с сожалением и обернулся к нам. – Какого индивида потеряли, если честно. Какой типаж был до бунта. В глаза ему никто и смотреть не смел, шапки за три улицы ломали… А теперь что? Скука… А вы, Виктор, в Оболоцк какими судьбами назначены? Расследовать делишки нашего Саввы Крестофоровича?

Грозов посмотрел на купца и ехидно улыбнулся.

– Глядите, милый друг, вот скинет вас Виктор за ваши художества с дирижабля, как Кошкина, упокой господи его душу, и ведь прав будет. Не так ли?

Купец смолчал, лишь посмотрел на Грозова нехорошим взглядом, который новый городской голова, кажется, даже не заметил.

Блондин вновь протянул мне фляжку.

– Так что, Виктор, вы пить-то будете? Что значит «нет»? Вы меня, нового городского голову, обидеть, может, хотите? Давайте. Один глоточек. Это же с моего завода. Настоящее вино, а не какая-то виноградная бурда из ваших столичных оранжерей. Да вы понюхайте только, уловили? Именно! Это настоящее оболоцкое свекольное, лучшее из вин! Да попробуйте, смелее. Это нектар же, поцелуй нимфы поутру. Глоточек. Ну, вот хорошо. А? Благородство ноты уловили? А горчинку? Да? А смолку, смолку чувствуете? Десять лет выдержки в комбинированных бочках из дуба, осины и смолистой ели. Такой вот секрет букета.

Грозов заулыбался и быстро подал мне со своей тарелки пласт копченой чайки, которым я с большим трудом зажевал непередаваемый вкус предложенного нектара.

– Еще выпьете? Нет? Неужели хватит? Не понравилось? А, ну это бывает, это просто потому, что у вас нет достаточного опыта в хорошем вине.

Я поскорее схватил еще один кусок мяса с тарелки, надеясь перебить чудовищный вкус во рту, но даже пикантное чаячье мясо не могло в этом помочь.

Грозов легко засмеялся и продолжил смаковать содержимое фляжки.

Мы разговорились. Беседа, начавшаяся с пустых разговоров об обстановке на Урале и последних новостях столицы, перешла на куда более острые темы.

– А нечего и удивляться, что в городе бунт случился. Все к этому шло. – Грозов развел руками. – Как летом эпидемия Гнили началась, так я сразу понял, будет кровь. Вы вживую Гниль видели когда-нибудь?

– К счастью, не приходилось.

– Это страшное дело. Жрет все. Пшеница, свекла, свиньи, книги, куры, шпалы, ну и людей, конечно. Сперва изнутри сжирает, а потом снаружи. Вон у меня приказчик был. Так он прямо у меня в доме в горячку впал, на семью мою прыгнул. Хорошо еще, я с тростью был любимой. – Городской голова нежно погладил покрытого зеленой эмалью змея, венчающего трость. – У меня там кинжальчик в рукоятке, изумительной, вам скажу, остроты. В общем, пока жена детей прочь тащила, я прямо в гостиной живот приказчику и вспорол. И представьте, вот снаружи-то он человек человеком, а как кишки вывалил, там уже плесень одна и была. Просто месиво серо-бурое. И знаете, жижа такая еще с них течет, вот очень соус на этом бефстроганове напоминает.

Грозов с сомнением посмотрел на поставленную стюардом тарелку. Он помялся, однако все же решил дать блюду шанс и изящно подцепил мясо. Попробовал. Удивленно хмыкнул и, оживившись, пододвинул тарелку поближе.

– А знаете, изумительно, вот на почтовых дирижаблях почему-то всегда хорошо готовят. Лучше, чем в Оболоцке по крайней мере. – Илья Стимпанович посмаковал кусочек и запил его свекольным вином. – Ах, жизнь прекрасна.

Дирижабль дернулся. Заскрипели отдаваемые тросы. Буря снаружи ослабела, и мы начали взлетать.

Испустив вздох прибиваемого к кресту мученика, купец Толстобрюков широко перекрестился. Стоящий подле него слуга спешно щелкнул чемоданчиком, извлекая большую икону, вытравленную на серебряной доске. Приложившись к ней, купец перекрестился вновь.

Ожили моторы. Зашумела раздвигающаяся крыша воздушного вокзала. Еще один толчок. Полет и первый удар ветра. Винты вышли на полную мощность. За черным окном уже неслись дымные клочья.

Прошла минута, другая, мы прорвали дым, и вокруг вспыхнули огни Верхнего города. Удары ветра ослабли, и ход небесной машины стал плавным.

Наша беседа вновь вернулась к эпидемии и бунту.

– Да, страшные дни были. И странные. Цены летят, точно птицы в самое синее небо, товары гниют на складах, потому что карантин, и из города ничего не вывезти. Заводы закрыты, цеха встали, больница, куда заплесневевших свозят, людьми полнится. Хорошо еще, Светлану как раз в ту пору прислали. Ох, как она порядок-то навела. Брандкоманды заездили по всей губернии, где плесень – там сразу огнемет появлялся. Всех в городе заставила респираторы носить. Бороды всем рубить велела от купцов до дедов, чтоб респираторы нормально к лицам прилегали. Конных городовых поставила по улицам. У нас же воздух чистый, люди к респираторам непривычные, а городовой, как увидит на улицах кого, кто респиратор приспустил, так сразу подскочит и как вытянет нагайкой поперек спины!

– А народ не заволновался?

– Заволновался, конечно. Кто ж такое оценит. А ведь респираторы еще и купить надо. Их ведь продавать стали в лавках в двадцать раз дороже, чем раньше, едва мор начался. Верно, Савва Крестофорович, продавали ведь?

– Продавал, конечно. – Толстобрюков чинно погладил живот. – А как не продавать, раз покупают? Дело-то хорошее. Не зря же я завод респираторный поставил. Теперь и мне прибавка к торговле небольшая, и людям здоровье.

– В двадцать раз дороже!

– Да чья бы корова мычала. По сорок рублев за флакон витальный бальзам со своей фабрики народу пихаете.

Грозов вскипел:

– А по сколько его продавать? Вы знаете, сколько его разработка мне стоила? Я усадьбу и завод свеклокуренный ради этого заложил! И до сих пор еще вложения не окупил!

– И не окупите. Эпидемия-то тогось. Так что быть вам, чую, банкротом скоро.

Рука Грозова сжалась на трости.

– Зато витальный бальзам не давал заразиться здоровым людям, в отличие от респираторов твоих. Там в фильтрах же сено пополам с ватой было!

– А что вата? Лучшая вата там была. Очень хорошая вата. И сено самое чистое. Все по науке.

Грозов раздраженно махнул рукой. Разговор свернул прочь и, как я ни старался, к началу бунта уже не возвращался.

00111

Разошлись мы в одиннадцатом часу. Я планировал еще почитать перед сном в каюте, но свекольное ли вино тому виной или утомление после случившегося в Петрополисе, но стоило мне на секунду прикрыть глаза и прислонить голову к обтянутой кожей спинке дивана, как книга, блеснув золотым переплетом, скользнула из рук на колени, и я пропал, растворяясь в мерном гуле моторов небесной машины.

Проснулся я уже глубокой ночью. Электрические лампочки на потолке были пригашены, едва-едва тепля свои спирали, и теперь каюту заливал другой свет: холодный и мертвенный. Вечный дым Петрополиса остался позади, далеко за кормой дирижабля, и сейчас все кругом освещала полная луна, яркая, словно зенитный прожектор. Я выглянул в окно: внизу, в нескольких верстах под нами, проносились леса и поля, затянутые белым, абсолютно чистым снегом. Зрелище было столь прекрасным, что я невольно захотел окликнуть Ариадну, но вдруг понял, что нахожусь в каюте один.

Забыв про пейзажи, я быстро обулся и, накинув шинель, вышел в коридор. Никого. Только янтарный свет электрических рожков и чернота окованных морозом окон. В каютах обычная для глубокой ночи тишина. Дернув дверь, ведущую на верхнюю палубу, я спешно поднялся по винтовой оледенелой лестнице наверх.

Ариадну я нашел на корме дирижабля. Она была здесь долго, очень долго. Металл ее тонких пальцев уже покрыли узоры инея. Стоя возле перил, она зачарованно смотрела в небо, искристое и полное звезд.

С минуту я просто любовался ею. Затем подошел ближе и аккуратно стряхнул с ее волос снег. Механизм, кажется, так и не заметил этого. Голова Ариадны была поднята вверх. Синие глаза без отрыва смотрели на рассыпанные по черному небу мерцающие звезды.

Мы стояли в тишине, укрытые от ветра тушей дирижабля, и каждый думал о своем.

– Красиво, правда? – наконец спросил я.

Она кивнула. Медленно, будто выходя из забытья.

Мы немного помолчали, и внезапно для себя я продолжил:

– Знаешь… Все, что там внизу, все эти поля, леса… Так непривычно на них смотреть. Снег белого цвета. Я такое последний раз видел… Да двадцать лет назад. В Небесном граде Архангельске. И было все точно так же. Лес во многих верстах внизу. Полет. Но представь, летит целый город, в церковном перезвоне и свете тысячи прожекторов. И крестные ходы на Рождество. И полы в храмах из хрусталя и железа. И знаешь, смешно сказать: стоишь на коленях, молишься, да только вот не о Боге думаешь, а все исподволь смотришь вниз и видишь, как проносятся леса. Белые-белые. Искристые. Бескрайние. Такие же прекрасные, как здесь.

Я вдруг вспомнил, что в кармане моей шинели лежит прекрасная оптическая трубка; вытащив ее, я улыбнулся и подал Ариадне.

– Ты же леса никогда, наверно, и не видела толком. Возьми. Там оптика куда сильнее, чем твои сенсоры.

– Зачем? – Ариадна наклонила голову, показывая, что не понимает мой вопрос.

– Посмотришь.

– Посмотрю на что?

– На лес.

– Зачем мне смотреть на лес? Я вижу его отсюда. Изрезанность оврагами низкая. Лес хвойный. Густой. Даже в условиях морозного воздуха это дает неудовлетворительную слышимость выстрела гипотетических преступников или криков их жертв.

– Да нет, Ариадна, я о другом…

– А, да, конечно. Не сразу вас поняла. Лес под нами двухвековой. Преимущественно еловый. Наблюдается мной на протяжении двух с половиной часов. Исходя из наблюдений, предполагаю содержание около сотни кубических саженей дров на одну десятину земли.

Я посмотрел на Ариадну, уже сердясь.

– Какие, к чертям, сажени?! Да хватит железякой притворяться, ты же только что звездами любовалась!

Сыскной механизм замер на секунду, а затем до меня вдруг донеслись тонкие хрустальные переливы ее смеха.

– Право, Виктор, вот говоришь с вами, говоришь, и порой кажется, что разумные вещи слышишь. А потом вы что-нибудь как ляпнете. Ну как же можно звезды с дровами-то сравнивать? Какой же вы все-таки приземленный, ну право слово. Я от вас даже не ожидала. Мне, собственно, это в вас больше всего и нравится – никогда не могу понять, какая логическая ошибка будет в вашем поведении дальше. Но ничего, Виктор, человек, в конце концов, существо обучающееся, и под моим влиянием вы со временем научитесь рациональному мыслительному процессу.

Со щелчком изобразив благодушную улыбку, Ариадна вновь отвернулась к звездам.

01000

Она вернулась примерно через час, наполнив каюту механическим холодом и запахом снега.

– Вы не спите, Виктор? Людям необходим отдых, помните об этом. И что это у вас на столе?

– Во-первых, выспаться и на том свете успею. Во-вторых, это список нормальной, художественной литературы, которую я куплю по приезде в Оболоцк и дам тебе прочитать. Ариадна, у тебя чудовищная и извращенная логика, и это надо править.

– Вас так задело, что я не выразила социального одобрения вашей истории из детства про Рождество и Небесный град Архангельск?

– Нет, меня задело, что с такой нечеловеческой логикой ты когда-нибудь провалишь расследование. Ты должна мыслить, как человек!

– Тогда вам, людям, стоило бы расширить штат сыскного отделения еще на одного сотрудника. А не вкладывать миллионы рублей в разработку машин моей серии.

– А если мотивом убийства будет чувство? Или красота? Или что-то из того, что ты не понимаешь? А если ты ошибешься и из-за тебя арестуют невиновных? И Зубцова тоже чуть не погибла из-за тебя, потому что ты не сказала мне вовремя свои догадки.

– Вообще-то она чуть не погибла из-за вас, поскольку разгадка была абсолютно очевидной. Может быть, это вам стоит начать работу с литературой из вашего списка, Виктор?

Я чуть не задохнулся. Рука коснулась лежащей в кармане книги с кодами от Ариадны, и мне очень захотелось наконец просто отдать ей приказ делать то, что нужно. Мы постояли с минуту. Ариадна напряженно следила за мной.

Наконец я взмахнул руками и отошел от столика.

– А знаешь, Ариадна, ты вполне права. Не нужны тебе книги. Ты и так хорошо работающий инструмент на службе нашей полиции. Подумаешь, что слишком примитивный инструмент, – чтобы понимать людей до конца, с примитивным инструментом действительно даже проще.

Синяя вспышка глаз Ариадны на мгновение осветила всю каюту. Шестерни в ее голове скрежетнули так, что казалось, заглушили гул моторов за бортом.

– Примитивна? Я? Что ж, хорошо, Виктор Остроумов, человек в десятом классе табели о рангах, позвольте-ка мне ваш список. Так уж и быть, давайте взглянем, что советует мне столь сложный человек, как вы. Так… Номер тридцать четыре: «Биологическая война и мир»; номер двадцать семь: «Штабс-капитанская дочка»…

– Хорошая книга. Там и любовь, и попытка Петра Третьего поднять восстание на Урале и вернуть себе власть…

– О, а вот это интересно… Номер восемь: «Ночь в мае, или Утопленница». Это была насильственная смерть? Там есть детективный сюжет?

– Ну… Если очень натянуть…

– Хорошо. В каких книгах из указанных вами есть элементы детективного расследования?

– Ариадна, элементы детективного расследования у тебя сегодня будут по прибытии в Оболоцк.

Сыскной механизм скептически покачал головой.

– Хорошо, Виктор. Изучу. Изучу полностью. Но только по одной причине.

– И по какой?

– Раз уж вы не в состоянии нормально понимать меня, то хоть мне нужно знать, что делается в вашем человеческом мозгу. А то из-за ваших действий и бездействий сперва Клекотов вас стеклом порезал, потом Кошкин вам ногу сломал и ребра, и если построить математический график целостности вашего тела, то, если так дальше пойдет, после этого расследования мне придется катать вас на инвалидной коляске. Что будет очень иронично. Вы уловили иронию? Виктор, ну право слово. Я буду самодвижущийся сыскной механизм, а вы не самодвижущийся сыскной человек. Ну, теперь уловили? Вы не смеетесь, значит, все-таки нет. Ладно, потом я придумаю, как объяснить вам суть этой шутки. Но вообще мне будет не очень удобно вести расследования, если вы придете в негодность. Поэтому, наверное, да, мне нужно почитать ваши книги.

Махнув рукой, я прикрыл глаза, и мне вспомнились прекрасные паровые гаечные ключи, которыми мы в училище разбирали на детали всевозможные механизмы.

01001

К Оболоцку мы приблизились уже на заре, и я, вытащив зрительную трубку, принялся рассматривать город. Оболоцк имел форму многолучевой звезды. Раньше, еще до Последней войны, здесь, на берегу Мертвого залива, располагалась крепость, что прикрывала подходы к Петрополису с воды, земли и воздуха. Полуразрушенная былыми ударами биомеханической армады Коалиции, она была сперва заброшена, а затем вновь обжита спасающимися с юга империи беженцами. На многометровых, одетых в камень бастионах выросли дома и избы, над бетонной крепостной цитаделью вместо суровых военных флагов теперь полоскалось белье жизнерадостных цветов, система глубоких рвов у крепостных стен была засыпана землей и обратилась во множество огородов, окруженных ржавой колючей проволокой, а фабрики вросли прямо в оборонительные казармы и равелины. Даже циклопические бронебашни береговых батарей получили украшения в виде десятков серых куполов и не иначе как стали частью построек монастыря, что занял собой руины форта, некогда прикрывавшего крепость с моря. Именно к причальной мачте на колокольне монастырской церкви и шел наш дирижабль.

Мы с Ариадной спешно собрали вещи. Дирижабль уже принялся маневрировать, сбивать ход винтов, подходя все ближе к алюминиевой колокольне, с которой в прожектор семафорил капитану седобородый светодьякон.

Легкий стук. Покачивание пола. Посадочные механизмы защелкнулись на носу дирижабля. Одетые в коричневые рясы монахи засуетились на монастырском дворе, принимая концы тросов. Наконец дирижабль замер и с шипением пара отдал трап прямо на верхнюю площадку колокольни. Люди принялись спускаться вниз. Прошли Толстобрюков и Грозов, миновали нас все остальные пассажиры. Я медлил, глядя то на узкий решетчатый трап, тянущийся к колокольне, то на крохотные фигурки людей внизу.

Наконец, ежась от шквальных порывов ветра, стараясь не смотреть вниз, я, хватаясь за перила, медленно, шаг за шагом преодолевал ступени. В душе родился липкий, неприятный страх. Будто снова вернулся на фабрику Кошкина. Я прошел половину пути до колокольни, когда голова стала кружиться. В мозгу быстро и резко нарастал скрежет рушащегося металла и огненный вой.

Железная рука аккуратно взяла меня под локоть. Рядом появилась Ариадна. Она шла абсолютно уверенно. Не держась за перила, как подобает совершенному механизму, но слегка выставив в их сторону левую руку, как подобает машине за сто сорок четыре тысячи золотых царских рублей. Облегченно переведя дух, я спустился по трапу в компании своей спутницы и быстро, стараясь не смотреть в окна, пошел по уводящим нас вниз ступеням колокольни.



Во дворе царила деловитая суета. Монахи катили к пристроенному к колокольне подъемнику тачки с углем; дюжие послушники, распаренные от работы, качали ручные насосы, подающие котлам дирижабля воду; чинно и благородно мимо них следовали меходиаконы, направляющиеся проверять приборы небесной машины перед обратным путем. В общем, шел обычный день в обычном провинциальном монастыре. Единственное, что отличало монастырь световеров – огромное число прожекторов на зданиях да соседство в его стенах монахов вместе с монахинями.

С нашим прибытием работы приостановились, двор затих. На Ариадну пялились все. И встречающие прилетевших горожане, и монахи, забывшие обо всем и смотревшие на невиданный ранее механизм.

– Кажется, местным жителям немного непривычно меня видеть? – Ариадна покосилась на стоящих с открытыми ртами детей, монахов, истово крестящихся при виде ее горящих синим огнем глаз, и шипящих белых монастырских котов, дугой выгибающих спины.

– Ну, зато впечатление ты на них точно произвела.

Мы уже прошли половину пути до выхода, когда что-то изменилось. Где-то стукнула дверь, и бурно переговаривающаяся толпа вдруг замолкла. Вся. Сразу. Будто в монастырский двор рухнул стальной занавес, мгновенно отсекающий нас от людей. В тишине раздался стук железа по промерзшей земле. Людское море заволновалось, колыхнулось и стремительно раздалось с пути идущего к нам человека.

Он был еще крепок, хотя старость уже брала свое. Высокий, одетый в коричневую домотканую рясу. Все, что могло отличить его от простого монаха – лишь полуистершийся, вырезанный из горного хрусталя образ, висящий на груди, да утыканный гвоздями посох.

Перед нами стоял Всесветлейший Владыко Лазуриил, Архипастырь, Светископ Оболоцкий.

– Похож на отца. Как похож. – Лазуриил покачал головой. – Те же черты, что у Порфирия.

В его светло-голубых, строгих и умных глазах я увидел и радость, и глубокую, очень глубокую грусть.

– Владыко. – Я склонил голову перед ним в знак уважения.

Лицо старца, однако, вдруг посуровело.

– Златой кумир тебе Владыко, Остроумов. Ох, что же с тобой Петрополис сделал, окаянный Город-зверь. Ох, сын такого человека! Который за дело божье на величайшую муку пошел! И ты! Ты! Я ж тебя помню, каким ты был. Пять годков тебе было, когда я в Небесном граде Архангельске гостил, у отца твоего. И какой ты тогда был. Не помнишь? Конечно, не помнишь. Ты мне в тот вечер молитвы на память читал: и «Отче наш», и «Ефрема Сирина». Стоял в рубашонке белой, взглядом чистый, а от души твоей в комнате светло-светло было. А сейчас что с тобой стало? Что Петрополис, Содом новый, над душой твоей сделал? Ишь осаночка щеголя, поклонов земных не знающая, ишь тросточка какая витая, серебряная, ишь ужимки какие дворянские! Серой и дымом напитан ты до самых кончиков волос, отсюда чую, шинель искрами прожжена! Ну ты посмотри: уже и на левую ногу хромаешь, что Сатанаил, князь тьмы. Эх! Сын такого человека! Порфирия Остроумова! Великомученика, в бастионе крепости Петропавловской замурованного!

В глазах старика плескалась бесконечная боль. И я с ужасом понял, что вся эта боль была за меня.

– Ну, ничего, Виктор, я все же сам Владыко Лазуриил. Уж кто-кто, а я смогу спасти твою беспутную душу. Хотя бы ради твоего отца!

Я посмотрел на Архипастыря световеров и тяжко вздохнул. Только этого еще и не хватало. Не спеша отдавать чемоданы подошедшим монахам, я принялся экстренно придумывать поводы поселиться в городе.

– Владыко, мы, наверное, вас все же стесним и лучше расположимся в гостинице. Сами видите, со мной механизм… Очень дьявольско-парового толка, сделанный в грешном городе Петрополисе весьма грешными инженерами, в общем – как бы вам стены монастыря не осквернить столичным дымом.

Лазуриил вздернул бровь, непонимающе смотря то на меня, то на Ариадну.

– Это ты про робота своего, что ли? А с ним что не так? Роботы суть безгрешны, как и животные, ибо не познали первородного греха и не вкушали от дерева познания добра и зла.

Владыко подошел к Ариадне.

– Читал я в газетах про тебя, чудо механическое. Читал. Скажи, раба человечья Ариадна, веруешь ли ты в Бога?

Шестерни в голове Ариадны щелкнули, и она недоуменно поглядела на владыку Лазуриила.

– Я не запрограммирована на подобные операции.

– Бедная раба человеческая. Как же ты функционируешь-то тогда? Нет, Виктор, остановитесь вы в моем доме. Тут, я чувствую, не за одного тебя мне биться придется. Давай-давай, сдавай чемоданы. В кельи вас проводят, располагайтесь.

Я хотел было возразить, но Лазуриил остановил меня властным жестом:

– Виктор, успеются разговоры. Душ без счета в бунте сгинуло. Пока мир светом Господним полнится, мне молиться за них надобно. А с тобой мы вечером поговорим. Будет еще время.

* * *

Домом Владыке служила бывшая самоходная артиллерийская башня, что когда-то прикрывала дорогу к береговым батареям. Однако время и монахи сильно изменили похожую на десятиметровый кулич конструкцию. Темный от времени кирпич был разбит, пулеметные бойницы обратились в окна, пушки демонтированы и, как я предположил по нехарактерному звучанию плывущего в воздухе звона, переплавлены на шестерни для колоколен, паровозные колеса башни засыпали землей, а все три пары рельсовых путей, по которым двигалось раньше исполинское оборонительное сооружение, пустили на монастырские нужды, собрав из них небольшую колокольню. Даже паровой котел башни был заботливо вынут и теперь снабжал горячей водой баню, монастырские мастерские и оранжерею.

Об этом всем нам поведал отец Дымогон, местный эконом, посланный Лазуриилом нас проводить. Полный, гордо смотрящий на мир через узкие очочки, он шагал по монастырю, сильно выпячивая грудь, на которой лежала огромная лопата рыжей бороды.

Мы вошли внутрь. Беленый кирпич стен. Чистота и пустота. Нет даже медных досок икон с вытравленными кислотой святыми, вместо них забранные витражами фонари-светцы под потолком, проецирующие на стены лики световерческих святых. Естественно, были здесь лишь те световерческие угодники, которых официально одобрил Священный синод. Впрочем, я не сомневался, что, если поискать, в доме Владыки найдется и тайная молельня, где высвечены лики и императора-освободителя Петра Третьего, и матушки Правды, спасшей государя из рук заговорщиков, и всех остальных ныне крепко-накрепко запрещенных святых. Мы миновали первый этаж, где была спальня Владыки, кабинет и трапезная. Дальше винтовая лестница из алюминия увела нас в кельи второго этажа. На последнем же третьем не было ничего интересного: обычная генераторная, снабжающая электричеством двенадцать прожекторов на крыше башни, лучами которых Архипастырь световеров праздничными ночами освещал окормляемый им город.

– Вот, тут вам келья, Виктор. А машину вашу куда? Тут шкап есть, но вам, наверно, туда одежду вешать надо.

– Вторую келью ей дайте.

– Не много ли? Ну ладно, так и быть. Я и третью могу выделить. Под чемодан ваш. – Отец Дымогон басовито хохотнул. – А вот четвертую под второй чемодан не смогу. Там занято уже.

– Да? А кто наш сосед?

– Маша, племянница настоятеля.

– Оу, а я ее не смущу? Все же чужой мужчина в доме.

Монах прыснул.

– Ее смутишь. Эх, всю братию Владыко к свету вывел рукою железную, а вот ее не смог. Пожалел родную кровь. Уж он ее и сек, да розги в соли не мочил никогда, уж он ее и порол, да ремень-то мягкий брал всегда. Вот и выросла. Как кошка. Влюбчивая страсть. У нее на уме только одно желание нечистое. Увидите, она и к вам полезет, а как не полезть. Она и до того, как все началось, газеты о вас все читала. Стыд. Ну ничего. Теперь-то коса камень найдет. Я на ее глазищи бесстыжие посмотрю, когда у нее не выйдет ничего.

– Почему не выйдет?

– Ой, не делайте вида. Я вот не сыщик, а и так соображаю деструктивным вашим методом. – Отец Дымогон гордо погладил бороду. – Вам сколько? Тридцать? Да? Ну вот, а кольцо на пальце отсутствует. Вот и все.

– Что все?

– Ну, значит, в содомском грехе живете с кем-то. Уж я знаю. Уж мне из Петрополиса, Города-зверя, братья пишут, рассказывают. Ну, что поделать. Петрополис людей портит. Зато к Маше приставать не будете, тоже хорошо.

– Я не сплю с мужчинами.

– Да что вы глазищами засверкали, что Кот-Катафот? Не спите так не спите. Все вы там, в Петрополисе, не спите. А потом оргии получаются, да такие, что плоть по залам дворцовым ковром лежит. Но все ж, Виктор, вы если в мужеложестве покаяться захотите, вы к Владыке бегите сразу. У него в лесу старец-отшельник Аскентий есть, он знаете как людей от этого отваживать умеет? Попоститесь с месяцок, помолитесь, настой мужебора попьете, человеком нормальным стать сможете. А после, Виктор, вы смотрите, у Владыки связи большие, устроит вас городовым в Оболоцке, женит, и все, не надо будет в Город-зверь возвращаться. Жалованье небольшое будет, конечно, но тут же дыма нет, огородик завести можно, по утрам свеколкой хрустеть. Благая жизнь, не то что там.

– Виктор это обдумает. – Ариадна быстро выставила монаха за дверь, и я смог отдышаться.

01010

Оставив вещи в своих кельях, мы наконец приступили к работе над расследованием. Сперва нанесли визит новому городскому полицмейстеру, представили бумаги, затем сразу отправились осматривать место преступления. Если вычеркнуть чаепитие за самоваром в полицейском управлении, все это заняло меньше получаса, так как Оболоцк, зажавшийся в тесном кольце крепостных стен, оказался на удивление компактным городом.

Главная улица, где стояла и управа, и отделение полиции, и дома всех богатых горожан, была небольшой, но очень уютной. И каменные, и деревянные дома – все были чинно крашены сажей, чтобы больше напоминать постройки столицы империи. Даже засохшие деревья, стоящие на главной улице, были усердно украшены зелеными бумажными листьями.

Хотя прошло всего пару дней, но в городе мало что напоминало о бунте. Только ставни и двери кое-где выглядели слишком новыми да на каменных зданиях то здесь, то там оспинами виднелись пулевые следы. Даже разбомбленные казармы уже окружили будки паровых пил, подающих доски согнанным сюда бригадам военных строителей.

Миновав несколько улочек, мы вышли к старым бастионам, обрывающимся прямо в темную гладь впадающей в Мертвый залив реки. Там, прямо на их краю, и стоял принадлежавший покойному доктору дом.

Войдя в сломанную калитку, мы первым делом обошли заросший калиной дворик, осматривая здание. Входов только два: парадный с высокими, разбитыми ударами артиллерийских тесаков дверьми и неприметный, скрытый среди заснеженных кустов черный ход с незапертой уцелевшей дверью. Есть еще подвал, но заржавевший замок и слой снега явно говорили о том, что через него в дом убийца проникнуть не мог. Закончив осмотр, мы пошли к небольшой деревянной пристройке, служившей дворницкой.

Ее хозяин, старик с хорошей солдатской выправкой, уже вышел к нам, чуть-чуть припадая на бронзовый протез, заменявший ему правую ногу. Испуганно косясь на Ариадну, он замер поодаль, не решаясь приблизиться к необычному механизму, но наконец, то ли собравшись с духом, то ли успокоенный блеском моих золотых погон, выдохнул и подошел с таким видом, словно отправлялся на самую смерть.

Я внимательно его оглядел. Хорошая одежда. Зубы железные. Протез ноги недорогой, но очень качественный. Похоже, семья Мороковых неплохо заботилась о нем в благодарность за его службу.

Звали старика Дымид Никанорович, и был он действительно из отставных солдат. Воевал он под началом самого генерал-аншефа Мирослава Морокова, а по потере ноги так и остался с былым командиром, служа при его семье. О хозяйке дома отзывался только хорошо и с любовью, и судя по грусти в голосе, слова его были вполне искренны.

Для начала разговора мы прошли в дворницкую и расположились там.

– Дымид Никанорович, расскажите о последнем дне Светланы Луччевской. Как провела его она и что делали вы?

Дворник опустил голову. Наконец, сцепив свои ручищи, он начал:

– Дык шо ж тут говорить. Подъем у меня как всегда был: без пяти пять. Печи натопил. Потом в лавку сбегал. Еды приготовил Светланушке. Яишенку. Как она любила. Светушка отзавтракала. И в седьмом часу, как обычно, в больницу уехала, людей лечить. Без нее никуда ж тут. Она же, как мор начался, в городе за самого главного врача. Была… Что вы говорите, ваше благородие? Нет, никто не заходил. Весь день никого не было. Потом до вечера снег чистил, лед колол. Вернулась хозяйка, как и всегда, в семь. Только да, она в ворота стучала. Меня кликала. Ключи потеряла.

– От дома? Интересно, с ней такое часто бывает?

– Что вы, никогда.

– Дальше кто-то приходил вечером? Тут же окно на ворота выходит. Так что, никого не видели? Жаль.

– Виктор, зато я видела, – подала голос Ариадна. – В глубине сада доктора есть еще одна калитка. Запирающаяся на ключ.

Я кивнул, вспоминая неприметный проем в дальней стене ограды.

– Может, вечером вы слышали какой-то шум из дома?

– Дык стар стал. Я и вас плохо слышу сейчас. А вы о доме.

– Хорошо… А что вы делали, когда сюда ворвались солдаты?

На глазах дворника внезапно появились слезы.

– Дык Светланушку защищать побежал, что ж еще?

Дворник замолчал было, но поняв, что мы ждем подробности, принялся рассказывать.

– В девятом часу ночи помолился… – Дворник сбился, но затем с трудом продолжил. – За себя, за государыню, за Светланушку-благодетельницу… А потом ногу отщелкнул и спать лег. А я сплю, ваше высокоблагородие, крепко, ну есть грех, ну виноват я! Я виноват во всем! Когда проснулся, уже возле ворот палили. А я дурак! Я не вскочил сразу, я одеяло натянул, думал, опять мне штурм наших батарей снится.

Дворник покосился сперва на Ариадну, затем на свою ногу.

– Мне постоянно эти сны снятся. У вас-то, ваше высокоблагородие, машинка-то как игрушечка милая. А там, когда десант Коалиции высаживался, там с церковь высотой машины были, по форме как будка собачья, да при пушках, с Сатанаила размером каждая…

– Мы чуть отвлеклись. После стрельбы что было?

– Пока понял, что все взаправду, пока вскочил, пока ногу пристегивал, пока сундук отпирал, где винтовка моя лежит, бунтовщиков уж полон двор был. Я только и успел затвор передернуть да крикнуть на них.

– А они что?

– А что они? Ловкие как черти. Один отвлек, а второй винтовку за ствол схватил да и выдернул. А я старый совсем. Я им и сделать ничего не могу. Дали по голове прикладом, я только к утру в себя и пришел. А они Светушку в это время…

На глазах дворника вновь появились слезы.

Подойдя к кухонному столу, я запалил спиртовку и заварил старику ромашкового чая. Снова зазвенела посуда: порывшаяся в шкафах Ариадна плеснула туда хорошо выдержанного оболоцкого свекольного вина.

Пригубив напиток, старик чуть пришел в себя и, отставив чашку, снова был готов отвечать на вопросы. Впрочем, узнали мы немного. Иных слуг Светлана Луччевская в доме не держала, ограничиваясь лишь приходившей прачкой. Гостей доктор принимала, но в целом жила одиноко. Близка же Светлана была мало с кем, за исключением Аиды Череп-Овецкой и Грозова. С ними она работала над созданием витальных бальзамов. Кроме этого, близка она была и с майором медицинской службы Чистяковым-Скоблинским, который, как мне показалось со слов дворника, заходил сюда явно не только по служебным обязанностям и даже имел собственный ключ от черного хода.



Узнав все, мы отправились в дом. Старик было полез за ключами, но затем, грустно вздохнув, пошел на крыльцо, к выбитой, изрубленной тесаками парадной двери.