– Теперь я многое понимаю, – протянул Форести, попав в ловушку.

– Антонелла, случайно, не заводила речь о разводе?

Илария как завороженная следила за «игрой в перевертыши», в которой Безане удалось довести собеседника до нужной кондиции.

– Представьте себе, нет. Как и в любых семьях, у нас были взлеты и падения. У нас трое детей, – ответил Форести, пытаясь выпутаться.

– А у нас есть сведения, что ваша жена подыскивала адвоката.

Форести, оказавшись в ловушке, задумался. Но реагировать надо было быстро, и он напрягся, поскольку на ум ничего не приходило.

– Антонелла жаловалась на мою работу, вот и все. Я врач, поэтому много времени провожу в больнице. Я часто оставлял ее одну, проблема была в этом.

– Врач? Но нам ничего не известно о вашем медицинском дипломе. Его у вас нет, мы проверили. – Безана, конечно, блефовал, но снова сделал правильный ход.

Форести резко вскочил и нервно провел рукой по волосам.

– Что вы такое несете?

Безана молча его разглядывал. Тем временем Форести пытался успокоиться, ему нельзя выходить из себя.

– Прошу прощения, я вынужден с вами проститься. Мне надо к детям. Вы понимаете, насколько я им нужен сейчас. Прошу прощения.

– Но вы не ответили на мой вопрос. У вас есть диплом врача или нет?

Форести побагровел, на висках проступили взбухшие вены.

– Да при чем тут это? Уходите, я сказал, хватит!

– Не хотите отвечать? Почему?

– Уходите! Убирайтесь вон!

– Это преступление, синьор Форести. Это незаконная медицинская практика и мошенничество с нанесением урона санитарной безопасности. Вы можете предъявить свой медицинский диплом?

– Убирайтесь! Я позвоню представителям власти! Я засужу вас за клевету!

Безана сделал Иларии знак, и оба быстро вышли на улицу. Пьятти все еще держала в руках планшет и от волнения размахивала им.

– Ух ты! Это было великолепно!

– Пьятти, вы все записали? Если вы выкинете очередную глупость, то клянусь, я сам вас придушу.

– Я сделала больше: я все засняла на видео, – ответила Илария, подмигнув.

Безана потрепал ее по щеке.

– Кнопочка, вы гений.

28 декабря

Безана обедал вместе с сыном. У них была традиция хотя бы раз в месяц ходить в ресторан. На Рождество они не виделись, потому что Якопо уезжал с матерью кататься на лыжах, поэтому они праздновали теперь. Марко подарил сыну стандартный подарок: конверт с деньгами. А сын ничего ему не подарил.

– Ну, как ты, что делаешь на Новый год?

– Пока не знаю. Что-нибудь придумаем с друзьями, – раздраженно ответил Якопо.

На нем было полно защитных средств, особенно от физического воздействия. На носу зеркальные солнечные очки, хотя на улице был туман, а в ухо вставлен наушник, почти как угроза, как бы говоря: мне ничего не стоит вставить второй.

Безана старался не говорить о каникулах, не имея ни малейшего желания знать, как выглядит дом нынешнего парня Марины. Они ждали первое блюдо, а сын открывал рот, только когда его спрашивали.

– Ты на лыжах-то покатался?

– Мало, все время была плохая погода. Там мало деревьев возле лыжни, и в снегопад ничего не видно.

– Ты там скучал?

Безана так надеялся, что сын ответит «да», но Якопо только тряхнул головой.

– Мамин парень помешан на спа, а там, в Швейцарии, их целая куча. Не так уж и плохо, в некоторых саунах надо ходить без купальника, так что я насмотрелся на сумасшедших теток, которые расхаживали голышом, как будто в мире нет ничего более естественного.

Безана нервно сглотнул.

– И мама тоже ходила голая? Перед всеми?

Якопо наконец-то рассмеялся.

– Представь себе, нет. Я ходил туда с Армандо, а уж он, я тебе гарантирую, та еще свинья.

Безана был совершенно не рад узнать, что его бывшая жена собирается замуж за «ту еще свинью». Кроме того, он опасался, что она будет сравнивать их. Но Якопо, по счастью, сменил тему разговора.

– А ты что делал?

– Я работал, – ответил Безана.

– Да ладно! Даже в Рождество?

– Было важное дело.

Безане хотелось поважничать. Обычно он все преуменьшал, пуская в ход самоиронию, однако перед сыном-подростком, с которым вообще нелегко разговаривать, по-другому не получалось. Вдобавок ко всему Безане не понравилось, что этот Армандо таскал его сына по спа-салонам смотреть на голых женщин. Он бы сам предпочел этим заняться.

– Да, я видел по телику. Вампир! Вот это история! Совсем как в «Сумерках».

Безана силился сохранить самообладание. Значит, сын даже не читал его статьи. Он что, смотрит программы с Милези?

– История немного сложнее, – заметил Безана. – Этот тип не просто вампир, скорее каннибал.

– Каннибал? Отпад! Как Ганнибал?

Безана стиснул тонкие губы и поднял брови.

– Ну, можно и так сказать.

– Значит, ты провел Рождество один, в компании с каннибалом?

– Я был не один. С коллегой.

– Хорошенькая? Ты с ней встречаешься?

– Нет, она для меня слишком молода. Чтобы ты не понял меня превратно, я заставляю ее говорить мне «вы», хотя у нас в редакции все друг с другом на «ты».

Якопо, казалось, гораздо больше заинтересовала история с Пьятти, чем с вампиром или каннибалом.

– Почему? Она задается?

Сын никогда не задавал столько вопросов, вот черт!

– Нет, ни капельки. Просто это такая форма вежливости, и я ее придерживаюсь.

– Она такая страшненькая, папа?

Безана немного помолчал и улыбнулся. Не столько сыну, сколько себе самому.

– Нет, Илария вовсе не страшненькая. У нее красивое лицо, она прекрасно сложена. Но она делает все, чтобы казаться уродиной, не знаю почему, – произнес Безана и удивился своему ответу, по сути очень искреннему.

Сын сосредоточенно обгрызал кусочки кожи вокруг ногтей, как вдруг сказал:

– Знаешь, а мама недовольна. Они с Армандо часто ссорятся.

Безана удивился такому признанию и хотел уже выдать: «Твоя мама вечно всем недовольна», но не смог. Как раз в этот момент завибрировал телефон. Это был Джорджо, и Безане пришлось ответить. Он извинился перед Якопо и отошел на минутку.

– Прости, что потревожил, ты, наверное, за столом. Но судебный медик нашел кое-что интересное на теле Антонеллы Равазио. Может, твоя коллега была права.

– То есть?

– У нее на голове есть рана, совместимая с падением с лестницы. Сейчас криминалисты находятся в доме Форести, они нашли следы крови, посветив люминолом. Как раз у подножия лестницы. Версия такая: ее сначала столкнули с лестницы, а потом задушили, инсценировав то, что мы знали. И еще: у него действительно нет диплома врача, вы и здесь оказались правы. Незаконная медицинская практика, это точно.

– Его арестовали?

– Да, но судья еще не утвердил ордер.

– Вот это новость! Спасибо.

Безана вернулся за столик, но сына там не оказалось. Сначала он подумал, что Якопо вышел в туалет, но потом заметил, что рюкзака тоже нет. Отчаявшись, Безана позвонил сыну, однако тот не ответил. А потом пришло сообщение: «Я как раз сегодня хотел сказать тебе что-то очень важное».

28 декабря

Безана с мрачным видом вел машину по улицам острова Бергамаска [42]. Сидевшая рядом Илария пыталась обменяться с ним хоть парой слов, но он был недоступен.

– Следовательно, я оказалась права. Форести убил жену, а потом решил все свалить на серийного убийцу.

Она уже в сотый раз повторила это, словно заставляя себя поверить, что была молодцом. Но Безана не откликался, молча глядя на дорогу. Проехать остров от берега до берега большого труда не составляло. Здесь, в сорока километрах от Милана, оказываешься совсем в другом мире. Достаточно выехать из Серениссимы через пункт взимания платы за проезд в Каприате, проехать мимо мотеля «Гульель» и большого Grill Road House, выстроенного в американском провинциальном стиле, как сразу начинаешь чувствовать нехватку кислорода. Но это вовсе не американская провинция, это настоящий Ломбардский Дикий Запад. Достаточно взглянуть на указатели, написанные на диалекте: Cavriàt Sant Gervàs, Каприате-Сан-Джервазио [43].

Там тебя ожидают бескрайние поля кукурузы и деревни, похожие как две капли воды. В деревнях есть только парикмахерские под называнием «Прически на любой манер», а в магазинах, где торгуют канцтоварами и игрушками, имеются дополнительные отделы с устаревшей бижутерией; дальше тянутся маленькие офисы банков, бары с игровыми автоматами, манекенами в витринах и искусственными цветами на барных стойках. И сплошные пиццерии, работающие навынос, буквально через каждые два метра. Никаких ресторанов с нормальными столиками и стульями, словно люди здесь не любят ужинать в компании, а предпочитают сразу идти домой с картонной коробкой под мышкой. Единственное место встречи – унылые рыночные площади и здания, приспособленные под спортивные залы. И больше ничего.

Естественно, что при таком запустении торговые центры становятся маяками и носят монументальные названия, например «Континент Мапелло». Здесь выставляются претенциозные миражи современности: огромные вывески «Трони» [44], рекламы спа-салонов и спортивных залов, а термин «аутлет» трактуется как всеобщее искушение.

Безана устал накручивать километры от одного двухквартирного дома до другого, где в садах стояли сплошные амфоры и терракотовые Венеры с нарушениями пропорций, от часовенок XIX века до частных статуэток Мадонн, поставленных поближе к дровяным печкам или к барбекю. Устал от витрин со свадебными сувенирами, рамками со стразами и с перламутровыми чашками. Кругом стояла такая тишина, что было слышно, как разговаривают люди в домах, а вопль индейки звучал, словно зловещий крик, почти как мольба о помощи. А стоило только чуть изменить курс или остановиться, чтобы свериться с навигатором, как сразу же все высовывались из окон и пристально тебя разглядывали: «Что тебе от нас надо, чужак?» Они моментально вычисляют, что ты не из их сообщества.

Культ подозрительности выражен в невероятном обилии камер слежения. И невольно возникает вопрос: как они здесь ухитряются убивать друг друга так часто? Достаточно одной незнакомой машины, и в окнах появляется куча свидетелей. Причем свидетелей нахальных, которые не боятся выйти на балкон или высунуться из окна и молча разглядывать тебя, скрестив руки на груди, так что ты чувствуешь себя в западне. Но здесь кроется большое противоречие.

Почему они оказываются бесполезными в случае убийства? Осторожная сдержанность северян, в сущности, эквивалентна круговой поруке южан. Только называется по-другому.

Безана остановился на стоянке, почти въехав в кювет, и вдруг произнес:

– Он явно отсюда.

Илария склонила голову и потерла пальцами виски.

– Мы очень устали. И очень нервничаем, – ответила она.

– Он явно отсюда, – повторил Безана, словно не услышав ее. – Когда он проходит мимо, люди не выглядывают в окна.

4 ноября 1873

Мария Вальзер вышла из экипажа и огляделась. Она доехала до самой Павии, чтобы встретиться с Чезаре Ломброзо. Дело Верцени и за рубежом вызвало много споров. Как раз в прошлом месяце Ломброзо обменялся серией писем по этой теме с профессорами из университета в Монпелье [45]. Сейчас Ломброзо выглядел явно смущенным: вряд ли он ожидал, что студент из Тюбингена [46], которого направил к нему немецкий коллега, окажется девушкой. Мария улыбнулась ему, и он пригласил ее пройти в здание университета, чтобы спокойно поговорить. В ответ Мария вежливо кивнула. Ломброзо начал беседу на французском, но девушка его остановила: она хорошо владела итальянским. Ломброзо удивился еще больше.

Мария Вальзер молча шла за ним быстрыми шагами. Ее поразил внутренний дворик с элегантными двойными портиками. Она загляделась на статую, и Ломброзо объяснил ей на ходу, что это Алессандро Вольта [47], но скорости не сбавил. Ей пришлось бежать за ним следом. Ломброзо привел ее в анатомический зал, в аудиторию Скарпа [48]. У Марии захватило дух: казалось, она попала в театр Палладио [49]. Ниши с мраморными бюстами, высокие арочные окна, купол потолка, расписанный гротесковыми картинами. И настоящее чудо – крылатые фигуры, держащие в руках хирургические инструменты.

Ломброзо провел ее за кафедру, где стояли несколько стульев, и пригласил сесть. Он объяснил, что потолочную роспись только что реставрировали. Затем Ломброзо достал рисунки и принялся их показывать.

– Это свирепый маньяк, но выглядит он как абсолютно здоровый человек из Бергамо.

Мария прочла в карточке: «Двадцать два года, рост 166 сантиметров, вес 68 килограммов». Ломброзо обратил ее внимание на темно-русые волосы мужчины.

– У него волосы очень густые и тонкие. У сумасшедших волосы, наоборот, быстро редеют.

Ломброзо протянул ей листок с краниометрическими данными, результатами обмеров остальных частей тела и офтальмоскопии.

– А семейный анамнез? – спросила Мария.

– Два единственных дяди страдают кретинизмом, – ответил Ломброзо. – У одного из них не растет борода, одно из яичек атрофировано, а другое отсутствует. Череп очень маленького размера и сплющен с боков.

Мария спросила, какими болезнями страдали члены семьи. Ломброзо объяснил, что никаких явных болезней не наблюдалось ни у матери Винченцо, ни у бабушки со стороны обоих родителей, а также ни у прабабушки или прадедушки. У отца обнаружили слабые следы пеллагры, перенесенной еще в 1871 году.

– Пеллагра?

Миниатюрная, стройная Мария была одета во все черное, но глаза ее горели. Когда что-нибудь привлекало ее внимание, они делались огромными и сверкали.

– Пеллагра вызвала состояние, отдаленно напоминающее легкие признаки бреда, а точнее, ипохондрии, – уточнил Ломброзо и прибавил, что один из кузенов страдал «церебральной гиперемией», а у другого наблюдались признаки клептомании. В остальном же все было в порядке.

– «Психи не могут сколотить себе состояние», как очень удачно сказал об этой семье один из свидетелей, – прокомментировал Ломброзо и впервые за всю встречу рассмеялся.

Мария пристально его разглядывала. Она сочла Ломброзо человеком притягательным и достойным восхищения, прежде всего восхищения. Хорошо было бы поработать с таким, как он.

– Все это – контекст настоящего заболевания, – продолжал Ломброзо, перейдя на более свободный и раскованный тон. – Его родственники были настолько скупы, что в 1866 году накормили его испорченной кукурузной полентой и он серьезно заболел.

И тут он начал рассказывать о самом Винченцо:

– Он был необщителен и молчалив, но никто в школе не называл его чокнутым или странным. Винченцо таким и не был, иначе в столь ограниченном пространстве, как школа, это наверняка бы заметили. Он был умен, но учиться не хотел.

– Винченцо страдал головными болями? – уточнила Мария.

– Нет, только расстройством желудка летом.

Мария попросила дать еще информацию о характере Винченцо.

– Он все время молчал, говорил только по делу. Если врал, то последовательно, а когда врать не было нужды, молчал. Старался во всем винить других. Для каждой жертвы внимательно изучал наиболее подходящий способ убийства: веревку для Паньочелли, а для Мотты земля, набитая в рот.

– То есть он обладает трезвостью ума.

– Да. Но способен на привязанность, – продолжал Ломброзо. – К примеру, отыгрывался на племянниках. Как только разрывал одну любовную связь, сразу начинал новую. Винченцо молчалив, но в камере быстро завел дружбу с сокамерниками. Сумасшедшие не бывают эмоциональными ни внутри клиники, ни за ее пределами.

– Это верно, – согласилась Мария.

Как бы там ни было, мотив ясен – это проблемы в сексуальной сфере. Здесь Ломброзо опустил глаза. Он стыдился говорить о таких вещах с женщиной.

– Имеются доказательства длительной мастурбации и половых контактов с маленькими девочками, – произнес он, стараясь не смотреть ей в лицо.

Мария улыбнулась. Она привыкла к затруднениям в разговорах с профессорами.

– Здесь дело не столько в пеллагре, сколько в ханжестве, – объяснил Ломброзо. – Именно поэтому женщины, которых он насиловал, не хотели на него доносить. Они больше боялись общественного осуждения, чем Винченцо. Этим же можно объяснить свидетельство матери Марианны Верцени, которая предпочла говорить о «болях от глистов», чем о насилии над девочкой. Такое нападение могло ее обесчестить. Понимаете?

– Конечно, – ответила Мария Вальзер.

– Прибавьте к этому патологическую жадность семейства Верцени, – продолжил Ломброзо. – Исключительно по экономическим соображениям они не разрешали ему жениться и запрещали тратиться на развлечения. Ему разрешали только работать, и больше ничего. Этот человек, поставленный перед выбором, обуздывать свои неуемные аппетиты или совершать преступления, выбрал второй путь.

Ломброзо объяснил, что Верцени перешел от изнасилований к удушению из необходимости скрывать от жителей деревни и от своей семьи эти сексуальные побуждения. Врачи недавно поняли, что сексуальное возбуждение, связанное с кровью, повторяется и у личностей, способных сдерживаться, и у личностей, подчиненных своим страстям.

– Это говорит о том, что в мозгу инстинкт убийства и сексуальный инстинкт очень тесно связаны, и анатомически и физиологически, – заключил Ломброзо и посмотрел на Марию.

– Согласна, – ответила она. – Это становится понятно, когда читаешь «Физиологию наслаждений» [50]. Ведь известно, что солдаты, занимаясь мародерством, связывают изнасилования с кровавыми преступлениями.

Ломброзо удивился, что женщина читает подобные вещи, но невольно восхитился ею. Немецкая студентка очень хорошо подготовилась, было бы интересно с ней подискутировать. Они долго говорили, а потом Ломброзо проводил Марию до экипажа. Вечером ей надо быть в Милане, потому что на следующий день у нее намечен визит в тюремную психиатрическую больницу в Сенавре.

– Конечно, в этом деле остается много загадок, – произнес Ломброзо, снова проходя через внутренний дворик.

И он принялся рассказывать ей о своих сомнениях и мучениях. Например, Ломброзо все время задавался вопросом, что же могло так изменить характер Верцени. В детстве он был очень чувствительным ребенком и приходил в ужас, если убивали какое-нибудь животное. Дело доходило до того, что Винченцо отсылали подальше от дома, когда надо было зарезать курицу или поросенка. Но потом, в юности, вдруг обнаружил, что испытывает удовольствие, сворачивая шею курицам, а в своих убийствах обвинял куницу. Так и осталось загадкой, как ему удалось быстро и без следов разбросать внутренности Мотта. И как он мог совершить такие сложные преступления меньше чем за три четверти часа? И по какому признаку выбирал себе жертв: они все были такие разные, случалось, что просто отвратительные. Кузина Марианна была тощая, как скелет, в четырнадцать лет она переболела холерой. А старая торговка спиртным? Испытывать влечение к ней просто невозможно. Даже та сила, которую Винченцо проявлял во время убийств, аномальна и явно не соответствует его мускулатуре. Для таких преступлений требовалась сила, во много раз превосходящая его собственную. Например, перелом лучевой кости Мотта предполагает телосложение гораздо крупнее.

– А булавки? Что они означают? – спросила Мария, хорошо знавшая детали дела, поскольку читала все акты процесса.

– Вот именно, – вздохнул Ломброзо, грустно покачав головой. – Их назначение никто так и не понял. Винченцо только говорил, что испытывал наслаждение, когда вытаскивал их из волос Мотта и раскладывал на камне. Но объяснить, зачем вгонял их в спину Паньочелли, он не смог и признал, что ничего не понимает.

Кучер открыл дверцу экипажа и помог Марии Вальзер сесть. Ломброзо поцеловал ей руку. Ему очень не хотелось отпускать девушку, и он еще раз сжал изящную руку в перчатке.

– Но самое необычное в этой истории, – добавил Ломброзо, – так это полная ясность рассудка обвиняемого, признание тяжести совершенного преступления и одновременно непреодолимая тяга к его совершению.

– Это показывает, насколько необходимы дома для этих существ, у которых отсутствуют граница между преступлением и безумием, – ответила Мария, пристально глядя в глаза Ломброзо. Ей не хотелось уезжать, она охотно осталась бы еще на несколько дней, чтобы побыть с ним.

28 декабря

После обеда и до конца дня все пошло наперекосяк. Сначала позвонил Джорджо и сообщил, что после двух часов допроса судья не утвердила задержание, а Форести заявил о своей невиновности. Адвокат утверждал, что Форести не было дома в момент убийства, а следы крови под лестницей свидетельствуют только о том, что его жена была убита в том месте, но отнюдь не о том, что он в это время находился дома.

– Форести утверждает, что вышел прогуляться, потому что они с женой поругались, понимаешь? И что телефон он оставил дома, а когда вернулся, то подумал, что она уже легла спать.

– Однако в своем заявлении он об этом не рассказывал, – заметил Безана.

– Это противоречие заметили, но мы связаны по рукам и ногам порядком процедуры, – вздохнул Джорджо.

Естественно, адвокат Форести сделал несколько заявлений, и журналисты были вынуждены их распространить. Безана на несколько секунд смешался с толпой коллег, но потом выругался и ушел. Илария побежала за ним, озабоченная его состоянием.

– Да что с вами сегодня?

– Ничего, Пьятти, просто я устал от этой дерьмовой работы. На жертвах обнаружили ДНК убийцы, потому что укус оставляет след, чтоб вас! И никому в голову не пришло связать эти дела! Убийство раскрыто, а они не утверждают задержание убийцы, вот что ни в какие рамки не лезет!

Безана пнул ногой пустую сигаретную пачку, валявшуюся на земле.

– Я рад, что ухожу на пенсию!

– Неправда, – отозвалась Илария.

– Правда. Нет, я серьезно. На те деньги, что они отвалят мне, я куплю себе маленький двухэтажный домик и высажу в своем гребаном садике араукарии [51], оливы и еще кучу растений, которые не имеют ничего общего с местной флорой. И вместо того чтобы слушать, как третьесортные адвокаты несут всякую чушь ради нескольких секунд на экране телевизора, мы с вами отправимся искать гномиков для сада, чтобы поставить их у входа.

Илария резко остановилась и расхохоталась.

– Вы что, замуж меня зовете?

Безана тоже залился смехом.

– Выбирайте любое двухэтажное здание семидесятых годов гнойно-зеленого цвета. Оно ваше, – заявил он и махнул рукой, чтобы Илария догоняла.

Безана никак не мог справиться с охватившим его бесконтрольным раздражением. Больше всего на свете ему хотелось напиться и упасть дома на диван, но адреналин брал свое.

– Я чувствую себя никому не нужным, черт возьми, – не унимался Безана, закрывая дверцу автомобиля. – Надо начинать все сначала, все заново обдумать. Может быть, мы что-то упустили из виду. – В голосе у него звенело волнение, граничащее с отчаянием. – Может, мы сможем помочь. Я отказываюсь записывать тот бред, который несет убийца, пусть и не серийный, согласен, но убийца есть убийца.

– А где сказано, что раскрытие преступлений – дело исключительно детективов, а мы, журналисты, должны ограничиваться лишь освещением новостей?

– Пьятти, вы слишком быстро все усваиваете, – Безана повернул ключ в зажигании. – И вообще, прекращайте меня подкалывать, сегодня мы отправимся в отличное место: в придорожное кафе «Брианца Норд». Обожаю навеселе писать статьи в таких забегаловках, особенно когда объездная дорога стоит в пробках.

Безана вошел и поздоровался с официанткой, словно она была его старой подругой. А та ответила ему как завсегдатаю.

– Как обычно, среднюю кружку пива?

Илария слегка удивилась:

– Вижу, вам здесь нравится.

– Это заколдованное место, оно помогает мне думать. А вы предпочли бы оказаться в пробке на выезде из Каругате?

– Ну, если вам здесь нравится… – пожала плечами Илария.

Официантка вернулась с двумя кружками пива, и Безана просветил ее насчет последних новостей.

– Вы давно знакомы? – спросила Илария.

– Я даже не знаю, как ее зовут. Я продаю секретную информацию в обмен на аперитив, – ответил Безана.

Иногда Иларии было нелегко уследить за его логикой, но она давно махнула на это рукой. Но заметила, что в ее кружке больше пены, чем пива, наверное, из-за того, что ей нечего предложить в обмен.

Безана попросил принести листок бумаги и ручку. Обычно он делал заметки в телефоне или на планшете, но сегодня ему захотелось что-то нацарапать от руки.

– Подведем итог, – сказал он, – оставив в стороне убийство Равазио, которое только сбило нас с толку. Рано или поздно Форести прижмут, судебное разбирательство пройдет в три этапа, и неизвестно, где на третьем этапе окажусь я. Но мне на это наплевать.

– Безукоризненное умозаключение, – отозвалась Илария.

– Принимая во внимание, что я нахожусь здесь и сейчас, мне в такой же степени наплевать, кем окажется тот сумасшедший, притворяющийся Верцени.

– Технически мы не можем назвать его серийным убийцей, потому что жертв меньше трех, – заметила Илария.

Безана просиял.

– Отличное наблюдение, Пьятти. А это означает, что он мог убивать и раньше, только мы не знаем где. Не думаю, чтобы новичок мог справиться с такой задачей. Так никто не начинал.

– Не исключено, что вся эта постановка – просьба о помощи, – продолжила Илария. – Он отчаянно хочет, чтобы его заметили. Ему и самому не верится, что за столько лет на него никто не вышел. И он прекрасно знает, что если выведет на сцену Верцени, все газеты только о нем и будут говорить. Поддержим его игру?

Безана задумчиво отхлебнул пива.

– Гипотеза вполне приемлемая. Попробуем ее исследовать. Есть всего один способ много лет действовать так, что тебя никто не обнаружил: выбирать незаметных жертв. Я имею в виду тех, кого никто не будет искать. Вспомните шлюх Стеванина. Кого они интересовали? Или Джеффри Дамера, каннибала из Милоуки. Его меню состояло из голубых, которых он подбирал на улице.

– Ну, у проституток, – Илария подчеркнула голосом синоним, – убитых в 97-м и 98-м году на четырехугольнике смерти, были родители, дети, а может, и мужья. Они жили не одни.

– Не думаю, что ради этих четверых несчастных задействовали большие силы. Эти убийства даже не раскрыли.

Безана поднял руку, чтобы попросить у своей приятельницы еще кружку пива. Илария опустила глаза.

– Ну да, мужчина на черном «мерседесе» еще не пойман. Может, он и есть наш убийца.

– Давайте не будем зацикливаться на территории, на нулевом убийстве. Наш Неизвестный мог и не орудовать здесь, на своей территории, а вполне мог промышлять, допустим, за границей. Он едет в отпуск на Кубу, как и многие каменщики в этих краях. Там кадрит какую-нибудь девчонку и нападает на нее. Естественно, новость до нас не доходит. Она может не дойти и до кубинских газет. Кастро никогда не любил плохую пропаганду. Знаете, сколько народу там пропало? Их сожрали акулы, а не каннибалы, когда они пытались сбежать в Майами. Кто заметит разницу?

По телу Иларии прошла дрожь.

– Или в Мексике, – продолжал Безана. – Подумайте о Мексике. Несколько месяцев назад я прочитал, что вдоль границы ежегодно пропадает больше двадцати шести тысяч человек из Центральной Америки, пытающихся добраться до Соединенных Штатов. Семьдесят человек в день. Думаете, кого-то интересует, пропадет на пять или десять женщин больше или нет?

– Ладно, предположим, все так и было: наш Неизвестный расправился не со второй, а с двадцатой жертвой, – согласилась Илария. – Почему же он хочет, чтобы его поймали именно сейчас?

– Отличный вопрос, Пьятти, хотя и очень трудный. Почему? Может, он просто зазнался? Он привык ни с кем не считаться и возомнил себя хитрее детективов. А может, с ним что-то случилось.

– Например?

– Откуда мне знать? Траур? Развод? Проблемы с работой? Сейчас кризис, может, у него больше нет денег на «отпуск», назовем это так.

– Значит, ему приходится довольствоваться местными деликатесами, – заключила Илария и вдруг заметила, что начала говорить совсем как Безана.

– Кризис есть кризис, – усмехнулся он, – приходится отказывать себе в тако и довольствоваться казончелли [52].

28 декабря

Поднимаясь по лестнице, Безана получил сообщение от жены. Как всегда, ничего хорошего там не было. Она хотела, чтобы он оплатил для Якопо курсы баскетбола и занятия в бассейне, о которых они, вообще-то, не договаривались. Но это еще ладно. Больше всего Марко поразил шантаж, припасенный Мариной под самый конец. Она не упустила случая заметить, что после каждого обеда с отцом Якопо возвращается в подавленном настроении.

К сожалению, Безана уже проводил Иларию до дома. Ему бы сейчас очень помог разговор о серийном убийце. Все лучше, чем остаться одному в тишине убогой двушки, которую он снимал, чтобы оставить дом жене и сыну. И все его книги там, в кабинете с голубыми стенами, где ему так хорошо работалось. Может, именно поэтому ему так нравились придорожные кафе.

Интересно, наверное, теперь его кабинет занимает жених Марины… При одной мысли об этом Безану пронзила острая боль. Черт с ней, с кроватью, она никогда ему не нравилась: претенциозно-барочная, со слишком высоким изголовьем. Он даже поругался с Мариной, которая заказала кровать, не посоветовавшись с ним. Пусть теперь на этом жестком матрасе спит Армандо. Он уже достаточно наворочался по ночам, думая о том, как теряет женщину, лежащую рядом. А теперь ему все равно. Но кабинет – нет уж, увольте! Будь у Безаны деньги, он перевез бы его целиком. Тщательно подобранные книги, отцовский письменный стол, удобный стул, притащенный из редакции, где делали ремонт и выбрасывали старую мебель.

Безана огляделся вокруг. Полупустая двушка, и больше ничего. Стоило работать всю жизнь, чтобы остаться ни с чем? Он на секунду закрыл глаза. На пенсии станет еще хуже. Что он будет делать по вечерам, если не размышлять о великих грехах человечества? Придется размышлять о собственных, убогих и ничтожных?

Газете Безана отдал свои лучшие годы, работая днем и ночью. Часы, даже минуты, за которые его постоянно упрекали. Может, потому, что он никогда их не считал. Времени было с избытком, у времени не было точных границ, и он странным образом чувствовал себя в ответе за это время. Если меня здесь не будет, если я не буду пытаться понять, то кто расскажет, как все было на самом деле? Сколько раз его усилия помогали следствию… Этому Безана предпочел бы не учить девчонок вроде Иларии, у которых нет будущего в мире журналистики: этот мир клонится к закату. Иначе ей пришлось бы усваивать все, как усваивал он: вопрос жизни или смерти. Но ведь люди по-прежнему живут и умирают.

Понимание, как в действительности все произошло, не заменит живого голоса тому, кому его так не хватает, и не заменит упущенного времени – большого или малого, но в каждом случае времени, еще и еще раз времени – тому, кто хотел его иметь и был вправе его иметь. Восстановить можно только справедливость, если получится. Но с этой обретенной справедливостью люди, в конце концов, мало что могут сделать. Куда девать эту справедливость? Убитого она не вернет. И родственники остаются один на один со своей болью или с гневом, когда видят выходящего из тюрьмы преступника, которому скостили срок «за хорошее поведение», поведение, ставшее причиной всего.

А его собственные прегрешения? Бывало, Безана их преувеличивал: трудно признать, что их так мало. Ну разве былая страсть к одной стажерке, хоть она и порядочная стерва. Да, Безана тогда ошибся, правда, цена за ошибку оказалась слишком высока. Он потерял жену, сына и свой кабинет с голубыми стенами. Ему отказали в праве на трехступенчатую судебную систему при разводе. Ему слишком быстро вынесли приговор. Он не требовал от шаткой системы, регулирующей более глубокие человеческие отношения, презумпции невиновности, которой к тому же не существует. Безана просто хотел, чтобы его выслушали. А теперь он не знает, с кем поговорить.

«Завтра оставлю у портье чеки на оплату баскетбола и бассейна», – написал он в ответ.

29 декабря

Учитывая, что несколько дней подряд ничего не происходило, а люди жаждали узнать что-нибудь новое о вампире, начальник предложил взять интервью у одного известного криминолога, чтобы заполнить пару страниц. Безана и Пьятти назначили встречу профессору Паллотта. Илария видела его только по телевизору, и ей было очень любопытно с ним познакомиться.

– Фанфарон, – проворчал Безана, прежде чем позвонить в дверной звонок. – Должен предупредить: он далеко не чудо симпатии.

Паллотта сидел за старинным письменным столом красного дерева, наполовину скрытый горой книг и всяческих предметов, более или менее уместных на письменном столе, среди которых имелся и аэрозоль. У него были седые волосы и тяжелый двойной подбородок, который не могли скрыть ни усы, ни борода. Паллотта носил дымчатые очки, но рядом в коробке лежали с дюжину абсолютно разных очков: в черепаховой оправе, бифокальные, мультифокальные, для чтения, от солнца. И время от времени, пока он говорил, рука его нашаривала в коробке новые очки, словно огромных линз было недостаточно, чтобы испепелить сидящего напротив собеседника.

Шкафы ломились от всевозможных артефактов и походили на музей криминальной антропологии. Трости, ножи, ложки, зеркала, табакерки, веера, кувшины. А рядом – цепи, веревки, петли, щипцы и другие орудия пыток. Стояла даже маленькая копия электрического стула и макет тюрьмы Синг-Синг [53]. И, конечно, огромное множество книг: криминология, уголовное право, психиатрия, судебная медицина, криминалистика.

Постоянный гость ток-шоу и телепередач о преступлениях и пропавших людях, Паллотта стал тем опытным экспертом, который много раз оказывал ценную помощь судопроизводству.

– Мы, психиатры и криминологи, стали важнее магистратов, запишите это, пожалуйста. Достаточно одной грамотной экспертизы, чтобы спасти кого-то от пожизненного заключения. Наш друг Ломброзо это понял. И процесс Верцени можно назвать первым современным процессом, по крайней мере в этом смысле. Кто был прав: судьи или психиатры? Где проходит граница между злодейством и болезнью? До какого предела мы способны контролировать свои действия? В какой мере мы свободны в выборе между добром и злом?

– Свобода выбора – проблема старая, – сказал Безана.

– Старая, могу подтвердить. Потому и пришли нейробиологи со своим секретным оружием, помогающим разрешить эту проблему: визуализация головного мозга. Достаточно сделать цветную фотографию мозга. Сегодня можно проникнуть в мозг убийцы и сфотографировать, как он мыслит, какие механизмы привели его к преступлению. И объективно решить: ответствен ли он за свои действия, а следовательно – вменяем или нет.

– Да, но давайте поговорим о том случае из XIX века, – заметил Безана.

– Представьте себе, американский студент по имени Антонио Дамасио [54], чтобы прийти к своим заключениям, поднял одно из дел XIX века. Дело железнодорожного рабочего Финеаса Гейджа. Однажды с ним на работе произошел несчастный случай: в нескольких метрах от него произошел взрыв и железная труба пробила ему голову. Трубу успешно извлекли, и он вроде бы выздоровел. Вот только стал вести себя после этого как-то странно: превратился в нелюдимого и неразговорчивого человека, подверженного постоянным скачкам настроения, и начал ругаться, чего раньше за ним не замечалось. Друзья и родные его просто не узнавали. Что же случилось? По мнению Дамасио, железо повредило префронтальную кору мозга, ответственную за контроль над инстинктами. И после такой травмы человек, ранее абсолютно нормальный, может стать преступником.

Паллотта достал какой-то журнал.

– В Соединенных Штатах есть ученый, которого называют «новым Ломброзо». Его имя Кент Кил [55]. Он автор нашумевшей статьи в «Психиатрических исследованиях», одном из наиболее влиятельных американских психиатрических журналов.

– И что общего у него с Ломброзо? – спросил Безана.

– В первую очередь – маниакальность, – ответил Паллотта, – затем – одержимость заключенными. Кил продолжительное время сканировал мозг заключенных в самой строго охраняемой тюрьме Нью-Мексико. Он припарковал свой автофургон с аппаратом МРТ во дворе тюрьмы. Ему по одному приводили самых опасных преступников, и он заставлял их засовывать голову в аппарат. Работа адова, ее еще никто до него не проделывал. Но она напоминала краниометрические исследования Ломброзо.

– Ему удалось что-нибудь обнаружить?

– Да. Он пришел к выводу, что психопаты отличаются от остальных людей. По его мнению, они такими рождаются. В их мозгу, как и в мозгу серийного убийцы или сексуального садиста, недостает одного фрагмента: связи между лимбической системой, которая управляет эмоциями, и префронтальной корой, которая контролирует импульсивность и агрессивность. В большинстве случаев у таких людей паралимбическая система, то есть участок мозга, обрабатывающий эмоции, развит намного ниже нормы. Или же наблюдаются пороки в развитии миндалевидного тела, того отдела мозга, который ответственен за страх. Проще говоря, у них в мозгу дыра, как у Финеаса Гейджа.

– С ума сойти…

– А поскольку у них нет связи между инстинктами и чувствами, они не испытывают сочувствие и сострадание по отношению к другим. Они холодные и бесчувственные, как куклы. Обычно, при взгляде со стороны, в повседневной жизни они производят впечатление психически здоровых, даже хороших людей.

– Как моральные психопаты, о которых говорил Ломброзо.

– Совершенно верно. Однако это не та срединная затылочная ямочка, которую обнаружил Ломброзо в черепе разбойника Виллеллы, врожденная аномалия развития мозжечка, восходящая еще к первобытному человеку, но что-то очень похожее. Органическая дисфункция, которая обусловливает поведение и лишает врожденного преступника свободы выбора, тем самым избавляет его от ответственности перед законом морали и уголовным кодексом. В наше время не занимаются измерениями костей черепа, но активируют нужные зоны мозга с помощью сканирования, томографии или магнитно-резонансной аппаратуры.

– Мне сейчас пришел на ум случай, с которым я столкнулся несколько лет назад, – перебил его Безана. – Это был первый в Италии процесс, в котором нейробиология и генетика сыграли решающую роль. В марте 2007-го в Удине был насмерть зарезан колумбиец. Убийцей оказался иммигрант из Алжира, некий Байют Абд-эль-что-то-там.

– Абдельмалек, – поправил его Паллотта. – Был такой случай.

Безана кивнул и продолжил:

– Да, Абдельмалек. Над ним издевались, потому что он по религиозным соображениям подводил себе глаза. Говорили, что он гей. Это и послужило мотивом. Суд первой инстанции приговорил его к девяти годам и двум месяцам за умышленное убийство. Защита подала апелляцию и созвала комиссию из психиатров и неврологов. Обвиняемому сделали все необходимые анализы и провели через тесты, включая МРТ, и нашли у него в мозгу какие-то неполадки. Оказалось, что он уже проходил лечение в Удине. Затем тщательно исследовали его ДНК и нашли смещения генов, которые могли объяснить его агрессивное поведение. Мораль: ему дали срок на год меньше, поскольку он был признан «генетически уязвимым». Этот приговор выставил нас посмешищем перед всем миром. Все писали: «Итальянский судья открыл ген убийства». А английская газета вышла с заголовком на обложке: «Ген, который вытащит тебя из тюрьмы» или что-то в этом роде.

– Да, припоминаю, – согласился Паллотта. – Это все журналистские упрощения, но зерно истины в них есть. В конце концов, суд присяжных Триеста только тем и занимался, что следовал новым тенденциям американской системы. Очень рано, уже в девяностые годы, они начали использовать данные неврологов в суде. Как в случае психически неуравновешенного Джона Хинкли-младшего, который стрелял в Рейгана из ревности к Джоди Фостер. Или более недавний случай Брайана Дугана из Иллинойса, который в период с 1983 по 1985 год изнасиловал и убил девушку двадцати семи лет и двух девочек десяти и семи лет. Верный кандидат на смертную казнь. И что делают адвокаты, чтобы избавить его от смертельной инъекции? Зовут Кила. Этот Ломброзо двухтысячных делает ему МРТ головного мозга и заявляет, что там имеются дисфункции, что этот человек психопат, а значит – не способен к пониманию и оценке своих действий. Дуган оставался в камере смертников до марта 2011 года, пока губернатор штата Иллинойс не отменил смертную казнь. Приговор изменили на пожизненное заключение, но очень многие протестовали.

– Н-да, мы знаем, что такое глубинная Америка… – прокомментировал Безана.

– Но существуют в юриспруденции и противоположные течения, – продолжил криминолог. – В некоторых случаях диагноз «психопатия» не снижает ответственность подсудимого, а, наоборот, ухудшает его положение и приводит к более суровому приговору, вплоть до смертной казни. Но дискуссии на эту тему все еще открыты. Некоторые придерживаются мнения, что нейронауки должны изменить и постулаты права, и порядки проведения судебных процессов, как Коперник и Эйнштейн изменили взгляд на Вселенную.

– Посмотрим, – заметил Безана.

– Между тем в Италии после случая Байюта произошел еще один, очень похожий, который наделал шума ничуть не меньше. На озере Комо. Там девушка сожгла сестру и пыталась сжечь родителей. Ее звали Стефания Альбертани. После двух противоречивых психиатрических экспертиз судья доверился тем же экспертам, которые обследовали Байюта. Они провели серию когнитивных тестов, затем просканировали мозг обвиняемой и увидели изменения плотности серого вещества в ключевых областях, в особенности тех, которые регулируют самоконтроль. И, как и в случае с Байютом, применили генетический анализ. Стефания тоже оказалась носителем трех нежелательных аллелей, которые увеличивают склонность к агрессии и насилию. Суду Комо ничего не оставалось, кроме как принять заключение о невменяемости и частичной неспособности понимать и оценивать свои действия. В результате наказание смягчили: двадцать лет тюрьмы. Однако следствие признает, что подсудимая «дьявольская Стефания» действовала хладнокровно и расчетливо ради денежной выгоды после краха семейного бизнеса. И что же? При чем тут гены и нейроны? На самом деле, как уточняют судьи, морфология мозга и генетическая наследственность не являются причинами преступления, лишь факторами риска. И приводят пример: если у вас высокое давление и зашкаливает холестерин, то увеличивается вероятность инсульта или инфаркта, но нет уверенности, что они случатся. В любом случае дорога подобным оценкам открыта.

29 декабря

На протяжении всей беседы Безана сдерживался, но по выражению его лица было легко догадаться, о чем он думает. Когда они вышли из кабинета криминолога, он дал себе волю:

– Я считаю, что все убийцы должны сидеть в тюрьмах, и всё! Еще бы! Ха! Дырка в голове! – бормотал Безана, идя к машине своей качающейся походкой.

А у Иларии не выходила из головы одна фраза криминолога.

– Он сказал, что в повседневной жизни они производят впечатление психически здоровых, даже хороших людей, – задумчиво повторила она, погрузившись в свои мысли. – Возможно, жертвы думали так же, поэтому и доверились ему. Как убийце удавалось их заманивать? Очевидно, девушки не всегда были начеку.

Илария предложила Безане пройтись: это поможет им обдумать услышанное.

– Может, он их оглушает, – выдала она неожиданно, – но сначала ему удается приблизиться к ним, не напугав. Почему? Он лично с ними знаком?

– Пьятти, в этих чертовых деревушках все друг с другом знакомы, – бросил Безана. – Это не поможет нам сузить поле поисков. Мы можем только подтвердить гипотезу, которую уже выдвинули: убийца – местный.

Илария почесала макушку.

– Да, конечно, но это еще не повод доверять. После того как Анету Альбу убили таким жестоким образом, вы разве не испугались? Я испугалась. И боялась даже тех, кого знала в лицо: почтальона или продавца цветов. Я стала смотреть на них другими глазами, как на потенциальных убийц.

– Не понимаю, к чему вы клоните.

– Место преступления далеко от людских глаз и камер наблюдения, Анету убили в лесу вдоль Адды, а Дану – в карьере возле Медолаго. Но как он умудрился их туда привести? Анету можно было застать врасплох, но Дану – нет. Каким предлогом воспользовался убийца?

– Он наверняка привез их на машине.

– Но почему они сели к нему в машину?

30 декабря

Было девять утра, и Безана нежился под лиловым одеялом из стопроцентного египетского хлопка. Женщины рядом с ним в постели не было. Кристина уже встала. Вместо того чтобы приготовить ему кофе, она занималась фарси по «Скайпу».

Кристина работала в гуманитарной ассоциации с центрами в Милане и Лондоне и вот уже несколько лет как выбрала полем деятельности Иран. Ей было наплевать, что Марко, этот циник-одиночка, до сих пор любит свою высокомерную жену. И абсолютно неважно, готов он к серьезным отношениям или нет. Кристина сама не хотела иметь никаких обязательств. Когда она в Италии, ее вполне устраивает иметь друга, с которым можно поужинать и переспать. Вот и все. Она ставит эти вещи на один уровень, а Марко и в том, и в другом мужик что надо. Прежде всего потому, что Кристина не любит готовить, а ему нравится проматывать все деньги в ресторанах. И как любовники они друг друга понимают. Все остальное – просто болтовня. Хотя и болтают они с удовольствием.

Когда зазвонил телефон Марко и Кристина увидела на дисплее имя Джорджо, полицейского из Бергамо, она не только растолкала и разбудила Марко, но и быстро отключилась от урока фарси с другом из Тегерана. Ей очень хотелось узнать новости о серийном убийце.

– Эй, тебе звонят из управления, просыпайся!

Безана, ворча, повертелся в постели и на всякий случай заслонился подушкой, как заложницей.

– Что? Кто там?

– Тот полицейский, муж твоей свояченицы. Я думаю, там что-то важное.

Тем временем телефон затих. Безана порылся в последних звонках, нашел отмеченный красным и нажал на кнопку, не открывая глаз.

– Свари кофейку, – умоляюще простонал он.

– Только потому, что ты мой гость, – отозвалась Кристина.

В кофемашине эспрессо готовится за секунду, и она быстро вернулась с чашкой великолепного кофе. До чего же просто делать великолепные вещи… Может, поэтому они ее и не интересуют.

– Ты ему перезвонил?

– Занято, – пробормотал Безана, одним махом опрокинув чашку арабики. – Тебе интересно?

– Очень. Я даже отложила урок, – ответила Кристина.

Безана встал и, не особо изящно почесываясь, побрел в туалет, продолжая разговор сквозь приоткрытую дверь. Пробуждение получилось философское. Что ж, бывает…

– Ты уже достаточно нагляделась на зло. Я хочу сказать, ты одна из тех, кто своими глазами видел геноцид. Почему тебя заинтересовал серийный убийца? Я хочу понять.

– На войне много серийных убийц, но они маскируются, – ответила Кристина. – Их можно вычислить, потому что они больше садисты, чем остальные, пытают и мучают ради удовольствия. Это отличается от убийства врага. Но обстоятельства их покрывают. В нормальной обстановке такие попадают под трибунал, но обычно они остаются безнаказанными.

Безана плеснул себе в лицо холодной водой, забрызгав зеркало и пол под раковиной. Ладно, побреется он потом. Безана вышел из ванной, голый по пояс, в одних боксерах. Прежде чем разговаривать с Джорджо, надо выпить еще чашечку кофе и что-нибудь съесть. Марко засунул ломтики хлеба в тостер и достал из холодильника отличный малиновый мармелад, который Кристина привезла из Англии. Едва он начал намазывать масло на еще горячий тост, снова зазвонил телефон.

Кристина бегом принесла ему мобильник; ей даже больше, чем ему, хотелось узнать новости.

– Поставь на громкую связь, чтобы я тоже слышала.

– Ладно, – согласился Безана, дотронувшись до экрана вымазанным в мармеладе пальцем.

– Привет, Марко, это я. Помешал?

– Ну, что ты! – отозвался Безана, продолжая намазывать мармелад на тост.

– Пришли результаты ДНК.

– И что там?

– Проба Вимеркати совпадает.

– Отлично, сперма, я так понимаю. А слюна?

– Ничего. Проба принадлежит Незнакомцу. Эти данные пока засекречены, но скоро всплывут наружу. У Вимеркати алиби только на убийство Равазио, которое, как мы знаем, никак не связано с двумя остальными. Нам удалось доказать, что в вечер убийства Анеты Пикарьелло с ним не было. У нас есть улики и свидетели.

– В самом деле?

– Да. Пикарьелло засекла камера слежения, когда он заправлялся, а пенсионеры из дома престарелых видели его за игровым автоматом в баре Бергамо.

– А второе убийство?

– У Вимеркати алиби нет. Он говорит, что был дома один. Но он мог оставить телефон дома и уйти. Еще мы установили, что он был клиентом Перего. Когда Анета работала, он часто забегал к Диане на «массаж». В общем, хорошо знал обеих жертв.

– Это и удивляет, – сказал Безана. – Обычно своих возлюбленных убивают женщины – серийные убийцы, а не мужчины. Они предпочитают незнакомцев. Странно. Вимеркати что, решил себя подставить?