Если допустить, что мы действительно «ускорились» в триста раз или около этого, выходило, что мы пронеслись из поселка в совхоз за какие-нибудь полминуты, если брать нормальное «человеческое» время. То есть для всего окружающего мы промелькнули, как тени, как дуновение ветра. Но в то же время для нас самих это был довольно долгий переход, занявший примерно два с половиной часа по нашему счету.

– Я их продала ровно через неделю. Естественно, сказала, что это Верцени.

– Кому?

– Одному коллекционеру.

Но могли ли мы двигаться с такой скоростью? Тысячу или даже тысячу двести километров в час. Я помнил, что при скоростях больше двух тысяч километров, которые достижимы только для реактивной авиации, поверхность самолета нагревается до 140- 150 градусов Цельсия. При скоростях за три тысячи фюзеляж нагревается до 150 градусов, так что алюминий и его сплавы теряют прочность.

– Имя не припомните?

– Формизано.

А мы даже не ощущали сильной жары. По всей видимости получилось, что с ускорением всех жизненных процессов в наших телах резко ускорился и процесс теплообмена.

– Адвокат Брешани?

Это было единственным объяснением, которое я мог найти.

– Он самый.

Впрочем, если я быстро взмахивал рукой, ту ее сторону, которая встречала сопротивление воздуха, легонько и приятно покалывало…

24 января

А пыль, которую мы подняли на дороге, идя в совхоз, все еще не успела опуститься.

Нога, ушибленная об волну, болела у меня все больше, и я постепенно отставал от Жоры. Эта боль и убеждала меня в реальности всего происходящего.

Хозяйка аптеки докторесса Мотта на этот раз стояла за прилавком одна: помощницы все уже разошлись.

Когда мы вышли на приморское шоссе, оказалось, что в голове моего спутника все же происходила какая-то мыслительная работа.

– О, мои друзья журналисты пожаловали. Но у меня нет для вас сенсаций. Не я нашла эту ДНК, ее обнаружили с помощью этилометра.

Он подождал меня на обочине.

– Мы знаем, – сказал Безана, пожимая ей руку.

– Значит, мы быстро, а они медленно?

– Кто «они»? - спросил я.

– Вам снова нужен ксанакс? – спросила женщина, подмигнув Иларии.

– Ну, вообще… Все. - Он обвел рукой широкий круг, показывая, что имеет в виду все человечество.

– Конечно, гораздо медленнее, чем мы. Жора задумался:

– Нет, мы приехали к вам, чтобы расспросить об одном давнем случае. Вы помните отпуск в Фопполо и исчезновение Росселлы?

– Выходит, что им нас не поймать?

– Не поймать, - ответил я неуверенно. - А зачем, собственно, им нас ловить? Мы и не собираемся скрываться.

– Конечно, как можно забыть такую трагедию? Проклятый оползень. Неужели нашли Росселлу?

Он засмеялся и зашагал по асфальту. Но теперь поведение его изменилось. Прежде он боялся неподвижных людей, которых мы встречали по дороге. Теперь страх его прошел, и он сделался каким-то неприятно прилипчивым по отношению ко всему живому, что попадалось нам по пути.

– Нет, к сожалению нет.

Недалеко от поселка мы обогнали открытый «ЗИЛ-110». Машина шла километров на сто двадцать, но для нас она двигалась не быстрее катка, которым разглаживают асфальт. Даже медленнее.

– Тогда почему газета интересуется девушкой, которую сель утащил двадцать лет назад?

Мы остановились возле автомобиля и стали рассматривать пассажиров. Это была компания, отправившаяся на прогулку куда-нибудь на озера.

– Потому что ее двоюродный брат умер на прошлой неделе.

В машине сидело пятеро, и на всех лицах было то счастливое и самоуглубленное выражение, которое бывает у человека, когда он вполне отдается ритму быстрой езды и приятному ощущению упругого ветра.

Мотта покачала головой.

Правда, все они казались чуть-чуть безжизненными.

– Да, я знаю о смерти Бруно. Бедный парень. До сих пор поверить не могу. Я знала его еще ребенком. Он был такой живой, такой впечатлительный мальчик. Так и не смог принять гибель кузины. Тогда-то у него и началась депрессия. Эта трагедия разрушила и его жизнь тоже. Вы хорошо поступите, если об этом напишете.

Крайней справа на заднем сиденье была девушка лет семнадцати, школьница с чистым и свежим лицом, одетая в цветастое платье. Она сощурила глаза с длинными ресницами и чуть приоткрыла рот.

– Нам сказали, вы организовали поиски девушки. Верно?

Жора долго смотрел на девушку, потом вдруг поднял руку, выставил короткий и толстый указательный палец с грязным ногтем и вознамерился ткнуть девушку этим пальцем в глаз.

– Да, несколько дней мы все искали там, где сошел сель. Даже ночью выходили ее искать с фонарями и факелами. Я составляла маленькие группы по пять-шесть человек, и мы расходились по лесу в разные стороны. Но нашли только одну увязшую в грязи туфлю. Больше ничего. Мой сын был в первых рядах.

Я едва успел отвести его руку. Мы с ним некоторое время боролись. Он, хихикая, вырывался от меня, и я с большим трудом оттащил его от автомобиля.

– Им же нас не догнать, - бормотал он.

– Ваш сын был другом Росселлы?

В конце концов, он сумел сорвать с девушки газовую косынку и бросил ее на дорогу. Я поднял косынку, сунул ее в кузов и потащил моего спутника дальше.

– Да, они очень дружили, все время проводили вместе с группой ребят из нашего прихода. Там было много их ровесников. Но после случившегося он перестал ходить в церковь. Ему тоже очень не хватало Росселлы, ее отсутствие давило на него.

Он был силен, как бык, и тут я впервые подумал, какую опасность для людей могут представить те преимущества, обладателями которых мы случайно оказались.

– Нам бы очень хотелось задать ему несколько вопросов. Где мы можем его найти?

А Жору теперь трудно было угомонить.

– Сейчас его нет в городе. Он работает бортпроводником и все время в разъездах. Я дам вам его номер, можете ему позвонить.

За обочиной он заметил клеста и кинулся за ним. Но, к счастью для себя, птичка была так высоко, что он не мог ее достать.

– Спасибо. А как его зовут?

– Габриэле. Габриэле Баскенис. Он с радостью поможет вам, я уверена. Он очень любил Росселлу.

По дороге нам попался мотоциклист - тот, которого я утром увидел еще из дома. Он был примерно в полутора километрах от того места, где я его впервые рассматривал. Жоре почему-то очень захотелось его опрокинуть. Когда я опять стал его оттаскивать, он вдруг, вырвав руку, злобно посмотрел на меня.

– Уйди, гад! А то ты у меня будешь не жить, а тлеть.

24 января

Я, опешив, молчал.

– Бортпроводник, – сказала Илария, садясь в машину.

Он презрительно выпятил нижнюю губу:

– Успокойся. Это может быть простым совпадением. Сначала мы должны выяснить, является ли он приемным сыном, – ответил Безана.

– Чего пристал? На что ты мне нужен? Еле-еле я его успокоил, и мы потащились

дальше. Но теперь его тон по отношению ко мне совершенно переменился.

– Это объяснило бы, почему никто его не искал, даже если мать отнесла его тест ДНК в полицию.

После всей этой возни я почувствовал огромное облегчение, когда мы наконец вошли в поселок, и я смог увести его с улицы в дом.

– Не торопи события, Пьятти.



– У нас есть номер убийцы. Что будем делать? Поздороваемся?

– Пока что не будем никому звонить. И потом, кто тебе сказал, что убийца – именно он?

– Да черт возьми! В тот вечер в пиццерии он стоял к нам спиной, и теперь я не могу вспомнить его лица. Но если Габриэле близнец Брешани, он должен хоть немного походить на брата.

ДРАКА

– Конечно. Я его встретил в аптеке, но он помогал матери и был в шапочке, очках и маске. Честно говоря, я бы его тоже не узнал.



– Попробую поискать его фотографию. – Илария быстро забарабанила по клавиатуре. – Вот, нашла его на «Фейсбуке». Габриэле Баскенис.

По моим часам выходило, что мы отсутствовали чуть больше одной минуты нормального «человеческого» времени. В поселке почти ничего не переменилось с тех пор, как мы ушли.

Не включая поворотника, Безана резко свернул направо и остановился на маленькой площади. Они принялись изучать профиль Баскениса.

– Какое странное лицо, – произнесла Илария.

В доме Мохова в окне его кабинета была поднята штора, и сам Андрей Андреевич сидел за своим столом. (Ужасно далеким и чужим показался он мне, когда я, прихрамывая, брел мимо.) Домработница Юшковых - веснушчатая коренастая Маша - за заборчиком на противоположной стороне улицы застыла у веревки с пеленкой в руках. Стоя на месте недалеко от ларька, шел незнакомый мне коренастый брюнет в брюках гольф. И надо всем этим висело в небе неподвижное солнце, а ветви деревьев гнулись от ветра, которого я не ощущал.

– Наверняка сделал несколько пластических операций.

В столовой я устало рухнул на стул. Черт побери! Все мне уже порядком надоело. Нужно было заставить себя сосредоточиться и подумать, откуда взялись все эти странности. Но я был так удручен, что чувствовал себя совершенно неспособным на сколько-нибудь объективную оценку окружающего.

– Нос явно перекроен, это видно за милю. Подбородок и скулы тоже подправлены.

И мне и Жоре хотелось есть.

– Может, у него дисморфофобия? [119] – предположил Безана.

Я, наконец, встал и, волоча ноги, принялся собирать на стол то, что было в холодильнике и на газовой плите, на кухне.

– Что?

– Сбегаю за пол-литром, - предложил Жора.

– Ты никогда не слышала об этом заболевании?

– Сходим вместе, - ответил я. Мне не хотелось отпускать его одного в поселок.

Он хмуро согласился. Я уже надоел ему со своей опекой, и он с удовольствием от меня отделался бы.

– Нет.

За обедом мы просидели часа два или три.

– Я писал статью на эту тему, как раз в год смерти Майкла Джексона. В 1984 году с ним случилась беда: во время съемок рекламы у певца вспыхнули волосы. Врачи реконструировали волосяную часть его черепа, но с того дня у Джексона появилась зависимость от обезболивающих и от эстетической хирургии, которая превратилась в одержимость. Врачи заговорили даже о дисморфофобии. При этом заболевании тебе все время кажется, что с тобой что-то не так и ты плохо выглядишь, поэтому надо постоянно править внешность.

Было много удивительного. Оброненная со стола вилка повисала в воздухе и лишь минуты за полторы лениво опускалась на пол. Водка никак не хотела выливаться в стакан, и Жоре пришлось сосать ее из. горлышка.

– Тогда у меня тоже дисморфофобия. Мне ничего не нравится в моей внешности.

Все совершалось как бы в сильно замедленном кинофильме, и только усилием воли я заставлял себя постоянно помнить о том, что мир ведет себя нормально и лишь другая скорость нашего восприятия позволяет нам видеть его изменившимся.

– Кнопочка, я тебе даже отвечать не стану, – покачал головой Безана. – Помнится, до этой минуты мы с тобой занимались серьезным делом.

Когда я смотрел на медленно опускающуюся вилку, мне вдруг показалось, что когда-то раньше я уже видел это явление и когда-то раньше уже сидел с Жорой за столом, пытаясь налить себе молоко в стакан. (Знаете, бывает иногда такое чувство, будто то, что с тобой сейчас происходит, ты переживаешь второй раз в своей жизни.)

– Прости, я, кажется, начинаю переоценивать свой опыт.

Потом я хлопнул себя по лбу. Не видел, а читал. Читал в рассказе Уэллса «Новейший ускоритель». Там тоже был стакан, который повисал в воздухе, и неподвижный велосипедист.

– Понимаю, я тоже таким был. Однако, возможно, именно сейчас мы действительно близко подобрались к переломному моменту этого дела.

– Ты так считаешь?

Странно, как тесно даже самая смелая фантазия соприкасается с действительностью. Хотя, впрочем, если вдуматься, в этом нет ничего удивительного. Любое, даже самое фантастическое предположение все-таки основывается на действительности, так как, кроме нее, у человека ничего нет.

– Когда я рылся в литературе для той статьи, то вычитал, что, по мнению некоторых психиатров, дисморфофобия возникает из-за сложных взаимоотношений с матерью. Мать слишком беспокоится о внешнем виде сына и, вместо того чтобы дать ему расти и развиваться, как того хочет его природа, старается сделать из него копию модели, засевшей у нее в голове. И ребенок вырастает с неправильным восприятием собственного тела как расширенного продолжения тела матери.

– Интересно, возникает ли при этом связь между дисморфофобией и каннибализмом?

Я вспомнил, что в этом рассказе есть эпизод, где один из героев, живущих ускоренной жизнью, берет болонку и перебрасывает ее с одного места на другое. Этого, пожалуй, не могло быть, так как у собачонки оторвалась бы голова.

– Понятия не имею, – ответил Безана.

– Давай поищем побольше информации?

Дело в том, что в нашем положении вещи не только плавали в воздухе. Они лишились прочности. Я брал стул за спинку, и спинка оставалась в моей руке, как если бы я снимал телефонную трубку. Я пытался прибрать постель, но простыня отрывалась клочьями, когда я за нее брался. (Конечно, я говорю это не в укор замечательному писателю. Его рассказ - просто непритязательная и мастерски написанная веселая шутка.)

Тут же, за обедом, я впервые увидел, как на самом деле выглядит падающая в воздухе капля. Она вовсе не имеет той «каплевидной» формы, которую мы считаем ей присущей.

– Почему бы и нет…

Капля из наклоненного чайника падала следующим образом. Сначала от носика отделялось нечто, действительно напоминающее каплю. Но затем тотчас же верхняя длинная часть отрывалась от нижней и образовывала крошечное водяное веретено с утолщением посередине и тонкими концами. Нижняя часть в это время делалась шариком. Потом веретено под влиянием сил молекулярного притяжения тоже распадалось на несколько мельчайших, почти незаметных глазу бисеринок, а нижний большой и тяжелый шарик сплющивался сверху и снизу. В таком виде все это, ускоряя движение, опускалось на стол.

На экране планшета появились сайты по психологии и диетологии, изображения тучных мужчин и женщин с обезображенными целлюлитом телами.

Что-то вроде вертикально расположенной нитки с большой сплюснутой бусиной внизу и несколькими, совсем крошечными, выше.

– Здесь говорится, что слишком суровая низкокалорийная диета сжигает мышцы в так называемом «самоканнибализме». Мне кажется, к нашему случаю это не относится.

Вообще, капли опускались так медленно, что я разбивал их щелчками.

– Я бы сказал, что нет.

Но, впрочем, мой новый знакомый не давал мне заняться наблюдениями. Жора пьянел быстро и, опьянев, стал чрезвычайно неприятен.

– Следующий сайт предостерегает от всех чрезмерных увлечений, связанных с пищей и внешним видом: это может провоцировать агрессию и даже жестокость. Но не думаю, что это относится к убийствам.

Хлебнув очередной раз из бутылки, он поставил ее на стол, скрестил короткие руки на груди, сжал зубы и несколько раз шумно выдохнул через ноздри, уставившись взглядом в пространство.

– Слушай, а ведь связь прослеживается, – заметил Безана. – Человек начинает чувствовать себя неправильным, потому что мать его отвергает…

Все было рассчитано на то, чтобы убедить меня в значительности его (Жоржа) переживаний.

– Более того: бросила, – перебила его Илария.

Его красное лицо покраснело при этом еще больше, а кончик курносого носа побледнел.

– Вот именно. Он начинает либо ненавидеть свое тело, либо любить его изощренным, нездоровым образом. А потом вдруг обнаруживает, что и к телам других людей можно относиться таким же образом.

Затем он презрительно оглядел комнату:

– Не могу сказать, выдерживает эта теория критику или нет, однако с точки зрения логики она вполне верна.

– Эх, не знаешь ты жизни.

– В любом случае не нам составлять профиль убийцы. К счастью, мы всего лишь журналисты.

– Почему? - спросил я.

24 января

Он пренебрежительно вздернул плечами, не удостаивая меня ответом.

Было уже восемь вечера, когда Илария обнаружила, что ее холодильник абсолютно пуст. Она уже переоделась в пижаму, но делать было нечего, поэтому пришлось накинуть пуховик прямо на пижаму и бежать в магазин за углом, который был открыт до девяти. Пакистанец приветливо ей помахал, достал веточку розмарина, которую она просила, а Илария вежливо его поблагодарила. Потом купила мандарины, пару бутылочек пива, на случай, если придет Безана, и готовый суп. С веточкой розмарина в одной руке и с пакетом в другой она отправилась домой.

– А вы, выходит, знаете жизнь? - спросил я немного позже.

Проходя мимо индийского ресторана и заглянув сквозь окно внутрь, Илария вдруг заметила, что за столиком сидит ее отец. Она подошла поближе, стараясь, чтобы он ее не заметил. Ему что, разрешили выходить в город? Или выпустили из тюрьмы? Илария сглотнула слюну, которая тут же застряла в горле, и ее накрыла сильная боль.

Он не понял иронии и высокомерно кивнул. Затем нахмурил лоб, отчего там образовались две жирных складки, и принялся скрипеть зубами и скрипел довольно долго.

Отец ужинал с какой-то женщиной в ресторане как раз под ее домом. Кто эта женщина? Он встречался с ней раньше и она его не бросила? А может, познакомился с ней в тюрьме? Илария наблюдала за ними. Они болтали, смеялись и шутили, как все нормальные люди.

По всей вероятности, это делалось, чтобы запугать меня, и мне даже стало смешно.

Но, пожалуй, смеяться было не над чем.

На миг у Иларии возникло искушение войти: «Удивительно… Кого я вижу…», но она не решилась. Кроме того, ей было неловко появиться в пижаме, с веточкой розмарина в одной руке и пакетом в другой. Наверное, у отца сложилось бы удручающее впечатление о ее жизни. Сцена их встречи представлялась ей по-другому: в виде сладкой мести. Ты принес в мою жизнь только разрушения и боль, но я все равно выстояла. Посмотри на меня теперь, если хватит смелости. Однако в пижаме Илария ощущала себя слишком хрупкой, почти голой. Может, где-то в самой глубине души она чувствовала, что это ей не хватает смелости посмотреть отцу в лицо. Они не виделись столько лет, и она ни разу не навестила его в тюрьме.

– Ну ладно, - сказал Жорж. - Я им теперь дам.

Илария наблюдала за ними сквозь стекло и должна была признать, что теперь что-то неотвратимо отделяет ее от отца. Но больше всего ее мучила мысль, что он вместе со своей спутницей находится на светлой стороне, а она прячется на темной. И между ними дверь, которую невозможно открыть. Папа, как ты можешь сейчас улыбаться? Ты слышишь меня? Слышишь? Нет, он не слышал ее голоса. Он даже не повернулся к окну. Он никогда не узнает, что за ним тогда стояла тень. Она.

– Кому?

Илария втянула в себя морозный воздух и выпрямилась. По тротуару шла женщина в пижаме, с веточкой розмарина в одной руке и пакетом в другой. Шла и плакала. И ей становилось все хуже. Когда кто-нибудь оборачивался на нее, не было даже стекла, чтобы спрятаться.

Он посмотрел на меня, как на пустое место, еще раз скрипнул зубами и снисходительно бросил:

– Известно, кому. Легавым.

Толкнув плечом дверь, Илария стремительно вошла в подъезд и взбежала по лестнице. Веточку розмарина и пакет с покупками она оставила в кухне, быстро скинула ботинки и сняла пуховик. Есть больше не хотелось. Она решила отрыть бутылку пива, купленную для Безаны. Спокойно. Завтра можно будет пополнить припасы. Бутылку Илария выпила залпом, из горлышка, сидя на диване. Она уже не плакала: ее захлестнуло бешенство.

– Каким легавым?

Лицо отца все еще стояло у нее перед глазами. Его губы беззвучно шевелились, как в немом фильме, он что-то спросил у своей подружки, и она весело ему ответила. Кто знает, что он хотел узнать, что рассказать о себе. Наверное, всякие глупости про жизнь, работу, дом и кота. А как внимательно слушала женщина!

– Из милиции… И вообще. - Он злобно рассмеялся. - И этому Иваненке тоже. Из совхоза.

Одна только мысль, что отец может, как и все остальные, провести приятный вечер, сводила Иларию с ума. Ей вдруг показалось совершенно бессмысленным гоняться за убийцами. Она встала и открыла еще бутылку, но сидеть на месте уже не могла. Ярость согнала ее с дивана и заставила метаться по гостиной. Илария ходила взад и вперед до самой ванной, и путь получался на пару метров длиннее. Наконец она не выдержала и позвонила Безане.

В дальнейшем разговоре выяснилось, что он только что отсидел три года за хулиганство. Был осужден на пять, но два ему каким-то образом сократили в порядке зачета.

– Илария, ты что, плачешь? Что случилось?

Долго он перечислял своих врагов. Семен Иванович, некий лейтенант Петров, еще один Семен Иванович и даже директор совхоза Иваненко.

– Ничего. Я хотела сказать, что выдула твои бутылки пива. Я их купила для тебя, представляешь? И выпила.

– Узнают теперь Жору Бухтима. Ни один не уйдет…

Илария заплакала в голос.

Потом настроение у него вдруг переменилось, и он затянул:

– Хочешь, я к тебе приеду?

Опять по вторникам дают свидания,И слезы матери текут без слов…

– Нет. Я уже выпила бензодиазепин и иду спать. Спасибо, что предложил помощь.

Кончив петь, он перегнулся через стол и положил мне руку на плечо:

– Почему ты плачешь?

– Ладно. Ты слушай меня. Я тебя научу, как жить. Понял? (Он произносил это слово с ударением на последнем слоге.)

– Потому что они находились на свету, а я пряталась в темноте. Это несправедливо.

Я с брезгливостью сбросил его ладонь с плеча.

– Кто «они»?

– Завтра расскажу, а сейчас я так устала… Очень, очень устала.

– Нам теперь надо что? - продолжал он. - Деньги. Понял? А я знаю, где взять. В бухгалтерии на электростанции. Ты только держись за меня.

25 января

– А зачем нам деньги? - спросил я. - Мы и так все можем брать, что нам надо.

На следующий день Пьятти и Безана снова колесили по Бергамаске. Снег смешивался с облачками дыма, поднимавшимися с полей, и было трудно различить, где проходит граница между серым небом и покрытой инеем землей. Однако им обоим этот пейзаж уже не казался таким коварным. Может быть, теперь они его лучше понимали.

Эта мысль его озадачила. Некоторое время он подозрительно смотрел на меня, потом неуверенно сказал:

– Что у тебя стряслось вчера?

– Деньги - это все.

– Я видела отца. Он ужинал в индийском ресторане на первом этаже моего дома. Представь, какое совпадение, если учитывать, сколько в Милане ресторанов. Он был с какой-то женщиной и казался очень веселым.

Не помню, о чем мы говорили дальше, но позже его осенила новая идея: нам нужно было бежать в Америку. (Она представлялась ему страной, где только и делают, что круглые сутки катаются взад-вперед на шикарных автомобилях и играют на саксофонах.)

– Думаю, его уже освободили, – предположил Безана.

Пока он разглагольствовал, я твердо решил, что ни в коем случае не отпущу его от себя. Кто знает, что еще придет в его тупую башку. В том состоянии, в котором мы оба находились, люди были совершенно беззащитны против его наглого любопытства. Он был почти всесилен сейчас: мог украсть, ударить, даже убить.

– Наверное. Десять лет уже прошло с момента приговора.

Он вдруг поднялся из-за стола:

– Что он тебе сказал?

– Надо еще пол-литровку.

– Он меня не видел. Я смотрела на них сквозь окно, как на тюремном свидании. Отец производил впечатление очень свободного человека. Гораздо свободнее меня.

Я не успел его остановить, и он выскочил за дверь.

Безана ласково погладил ее по руке, но Илария замолчала: ей больше не хотелось касаться этой темы.

– Тебе удалось что-нибудь разузнать про Баскениса?

Посмотрев в окно и убедившись, что Жорж действительно направился в ларек, я прошел в ванную, взял там с крючка маленькое детское полотенце и сунул в карман. Потом опять стал следить за Жорой.

– Нет, – ответил Безана, – вчера я тоже очень устал. Но сегодня надо задать ему несколько вопросов.

В ларьке он пробыл довольно долго, а назад побрел лениво. Возле прохожего в брюках гольф он остановился и обошел его кругом разглядывая. Затем вдруг сильно толкнул.

Когда они вошли в пиццерию, Аббас их уже ждал. Он вытер руки о передник и провел их в глубину зала, в маленькую темную комнатку. Здесь хотя бы не было слышно телевизора. Стояли только два старых сломанных игровых автомата, ископаемые свидетели провинциальных грехов. Жена Пикарьелло не захотела менять их на новые, ей хватало игровой зависимости мужа. Но местная неряшливость не особенно беспокоилась об эстетике, а поскольку автоматы были достаточно громоздкими, никто не взял на себя труд отвезти их на свалку.

Во мне все закипело от гнева. Я выбежал из столовой.

Аббас поставил на стол поднос с завтраком, кофе и бриоши. Но бриоши, прозрачные, как средневековая глазурь, были слишком вязкие, а кофе отдавал лакрицей и средством для мытья посуды.

Жора уже направлялся к молоденькой домработнице Юшковых. Я окликнул его, и он нехотя спустил ногу с забора.

Безана показал ему фотографию.

Подойдя, я увидел, что его карманы подозрительно оттопыриваются.

– Вы его когда-нибудь здесь видели?

– Что у тебя там?

Аббас медленно поднял свои желтые львиные глаза.

Он поколебался, затем наполовину вытащил из кармана толстую пачку полусотенных банкнот.

– Это сообщник?

– Мелочь я даже брать не стал, - пояснил он. - Понял? А потом есть еще место. Можем взять на пару. Идет?

– Мы пока не знаем, – ответил Безана, – это пока только наша гипотеза.

Пока он все это говорил, я за спиной обмотал полотенцем кисть правой руки. Потом подошел к нему вплотную.

– А Брешани?

– Слушай меня внимательно. Сейчас пойдем обратно в ларек, и ты положишь на место все, - что оттуда взял. Понятно?

– Спокойно сидит в тюрьме.

Он удивленно заморгал:

Аббас не отрывал глаз от фотографии.

– Куда положу?

– Этот парень сюда заглядывал, он был знаком с Анетой. Он вроде бы пилот?

– Обратно в кассу. В ларьке.

– Бортпроводник.

– Зачем?

– Да, имел какое-то отношение к авиации, я помню. Анета хотела стать стюардессой и спрашивала у него, на какие курсы лучше записаться. Само собой, он и с Мелиссой перекидывался парой слов. Она была вежливая, разговаривала почти со всеми клиентами.

– За тем, что воровать не позволю. Наконец до него дошло. Ом прищурился

и внимательно посмотрел на меня снизу вверх. Он был ниже меня примерно на голову, но гораздо шире в плечах.

– Можете рассказать что-нибудь еще о Баскенисе? Нам может пригодиться любая крошечная информация.

Дальше все шло, как в американском гангстерском фильме. Он вдруг замахнулся. Я откинул голову, и в этот момент носок его тяжелого ботинка с силой ударил меня в солнечное сплетение. На какой-то миг я почти полностью потерял сознание от боли и, ловя воздух ртом, скорчился у забора, цепляясь за него, чтобы не упасть. Ноги у меня ослабели, и, приходя в себя, я с ужасом подумал, что Жора сейчас стукнет меня ботинком еще и в лицо.

– Думаю, теперь он живет в Милане. Он сын фармацевта из Суизио, той женщины, которая вместе с волонтерами собирала пробы ДНК, помните? Хорошая женщина, – продолжил Аббас, – она всегда помогала другим. Заботилась об иммигрантах, о стариках, о безработных, о наркоманах, о кошках и собаках.

Если бы он так сделал, я уже не встал бы. Но ему захотелось попетушиться передо мной.

– Он, случайно, не приемный ребенок?

– Что, съел? - спросил он с жадным любопытством. - И еще съешь. Я тебя сразу понял. Тоже легавый, паскуда!

– Не знаю, – пожал плечами Аббас. – Для нас он всегда был сыном аптекарши, и все.

Пока он ругался, я постепенно приходил в себя. Сначала прояснилась голова, потом перестали дрожать ноги. Я сделал глубокий вздох, и мне нужно было еще две-три секунды, чтобы совсем восстановить дыхание.

– Вы не помните, приезжал он сюда в то время, когда случились эти убийства?

Жора занес ногу. Но я уже был настороже и, выпрямившись, отскочил.

– Нет, жаль, не могу вспомнить. Может, видел его на рождественские праздники, но точно не уверен. Я могу и ошибаться. Я знаю, что у него здесь есть квартира, как раз над квартирой матери. В общем-то, он довольно часто сюда приезжал.

Пьятти и Безана покинули пиццерию разочарованными.

Некоторое время мы стояли друг против друга.

– Если Габриэле не приемный сын, то мы ошиблись во всем, – вздохнула Илария.

– Еще хочешь? - спросил он хрипло.

– Конечно. Синьора Мотта первая сдала тест ДНК, и следователи заметили бы ее родство с Неизвестным.

Я шагнул к нему и сделал движение левой рукой. Его взгляд последовал за моим кулаком. Я воспользовался этим и, вложив в движение весь свой вес, нанес ему удар правой в челюсть.

– Может, она вместо своего сдала пробник сына, мы же не знаем.

Если бы не полотенце, пальцы у меня были бы разбиты вдребезги.

– Если Джорджо нам не поможет, мы не продвинемся дальше. Все наши усилия бессмысленны.

Интересно было посмотреть на удивленное выражение его лица, когда он получил эту затрещину. Он постоял секунду и рухнул на одно колено.

– Ты с ним говорил?

Это был классический нокдаун.

– Конечно, я еще вчера ему позвонил. Но тут ничего не поделаешь, Джорджо больше не хочет нас слушать. Твердит, что дело закрыто и наша гипотеза абсолютно бредовая.

Но на земле он оставался недолго. Вынул из кармана нож, раскрыл его и бросился на меня.

25 января

Я встретил его еще одним ударом.

Лиловые стены в Центре эстетики Даны были разрисованы бабочками и феями, а блестящие нити спускались с потолка на полки, где были разложены лаки для ногтей и тени для век. Запах сандалового масла перебивал аромат благовоний, зажженных у входа. После смерти Даны Перего центром управляла Кончита, ее кубинская коллега.

Но сдался он только после третьего. Сел на асфальт и выронил нож.

Пьятти и Безана показали ей фотографию, и она сразу узнала мужчину:

– Ну что? - спросил я. - Хватит? Он молчал.

– Это Габриэле, точно он. Поклонник. Он очень много денег тратил на кремы, средства для похудения и от морщин. Мы ему делали даже инъекции гиалуроновой кислоты. Он помешан на своей внешности.

– Хватит или еще?

– Габриэле был клиентом Даны?

– Ну ладно, - заныл он наконец. - Чего тебе надо? Чего ты пристал-то?

– Да, конечно, он все время спрашивал Дану. Если он был в городе, то заходил к ней три-четыре раза в неделю. Чтобы записаться, присылал нам сообщения даже из-за границы.

После этого мы понесли деньги в ларек. Он, хныкая, тащился впереди, подгоняемый моими окриками.

– А сейчас?

Продавец в белом измятом халате застыл над своей разоренной кассой. Вернее, он только начал поворачивать голову к ящику, который был недавно опустошен Жорой.

– Центр был закрыт по случаю траура, его открыли только вчера, – ответила Кончита, пожав плечами. – Почему вы спрашиваете о Габриэле? Он всегда был вежливым и милым. Замечательный человек.

Затем я попробовал поднять сбитого с ног пешехода в гольфах. Но эта попытка оказалась совершенно безрезультатной. Тут мне пришлось столкнуться с той податливостью, которой материальный мир отвечал на быстроту моих движений.

– Да, мы знаем, – ответили оба, опасаясь возбудить подозрения. – Он мог бы стать очень интересным свидетелем.

– Свидетелем?

Очень мягко и осторожно я начал поднимать мужчину за плечи. Но голова его оставалась у земли, как приклеенная. Хотя я старался делать все чрезвычайно медленно, все равно с точки зрения обычной жизни получалось, что я дергаю его с фантастической быстротой, и голова не поспевает за плечами.

– Пока мы ничего не можем сказать. Наоборот, мы просим вас о любезности сохранить наш разговор в тайне.

Тело брюнета было у меня в руках как ватное. Я побоялся повредить мужчине и оставил его лежать.

Женщина с готовностью согласилась:

Жора, стоя поодаль, исподлобья смотрел на все это. Он, очевидно, не мог взять в толк, почему я вожусь с человеком мне незнакомым.

– Конечно, конечно. Я человек надежный, не болтливый. Очень надежный.

Когда я встал, он откашлялся:

– Вот и прекрасно, – улыбнулись оба.

– Ну, я пошел.

Довольные, что им удалось найти зацепку в контактах Перего, Пьятти и Безана сели в машину.