Пит вышел из прицепа ЦКПЗ, наполненный новыми силами, и вернулся в сердце толпы. Ему не было никакого дела до паломников, лунатиков, или как там их будут называть через неделю, – то есть да, абстрактно он переживал, о-хо-хо, эти бедняги, но здесь он находился не ради них. Тут Бенджи Рэй попал в самую точку.
Здесь он находился не ради путников.
Здесь он находился не ради их пастухов.
Он находился здесь ради средств массовой информации, ради внимания, ради ярких сияющих глаз, обращенных на него. Он приехал сюда ради того, чтобы снова оказаться в центре всего. На своих собственных условиях. А не на условиях «Мерзкого пошляка». И уж определенно не на условиях этого козла Элвиса.
Поэтому Пит танцующей походкой вышел из прицепа, держа гитару в костлявых руках, и как мог сыграл в Пестрого дудочника
[83]. Его музыка собрала народ – рок-божество взывает к своим жрецам и служителям, к своим просителям и подхалимам…
– Подходите ближе! – окликнул Пит толпу, взяв мощный аккорд на гитаре. – Я прибыл сюда с определенной целью, – продолжал он, повышая голос, однако теперь появилась новая проблема. Он находился среди людей, вместе с ними – принадлежал к ним. Но это было неправильно. Так не пойдет, о нет. Он с трудом видел дальше первого круга лиц.
Рок-звезда не выступает, находясь в толпе. Рок-звезда выступает, находясь над ней. Именно там место божества.
(Он рыгнул, прикрывая рот рукой.)
Ему нужна сцена, твою мать.
Хотя путники продолжали идти, пастухи собрались вокруг него подобно поросятам, стремящимся добраться до мамашиных сисек, поэтому теперь ему приходилось смотреть поверх них, за них, – где, ну где тут можно найти сцену?
«Посмотри туда, Пит, откуда ты пришел», – сказал он себе.
Прицеп ЦКПЗ.
– Следуйте за мной! – крикнул он и, взмахнув рукой, выдал из гитары вступительные аккорды «Под твоей пятой», первой песни «Мерзкого пошляка», попавшей в хит-парад.
Толпа расступилась, пропуская его. Подойдя к прицепу, Пит потребовал, чтобы ему помогли забраться наверх. Толпа послушно сделала так, как он сказал, – как всегда: наступая на сплетенные руки, он воспользовался ими как стремянкой. Руки поднялись, и Пит полез вверх – правда, в самом конце ему пришлось поднатужиться, кости его затрещали, а мышцы натянулись, словно ремень, на который подвесили тяжелый инструмент. Но он все-таки добился своего, комично перекатившись на крышу прицепа, после чего тотчас же снова вскочил на ноги, нацелив в небо гриф гитары.
Еще один аккорд, после чего он попросил тишины.
Пришло время сообщить новости.
* * *
Бенджи поднял взгляд на потолок.
– Он на крыше прицепа, так? – спросил он.
Прицеп окружила плотная толпа. Это было похоже на импровизированный концерт. Пастухи и телекамеры смотрели на прицеп, зачарованные, сбитые с толку.
– На мой прицеп он может залезать, когда ему вздумается, – сказала Сэди.
– Сэди! – воскликнул потрясенный Бенджи.
Та пожала плечами.
– Извини. Но это правда.
* * *
– Это какой-то долбаный финт, – пробормотала Шана.
– Ты просто слишком цинична, – заметила Мия.
– А ты дура.
Шана пожалела о своих словах, как только они слетели с ее уст.
Мия бросила на нее испепеляющий взгляд – от такого взгляда можно было бы прикурить.
– А ты очень злая девочка, тебе это известно?
– Я не девочка. Сегодня мой день рождения. Мне уже восемнадцать.
– Я бы тебя поздравила, но ты, пожалуй, решишь, что это какой-то «долбаный финт». – И, показав ей средний палец, Мия ушла, присоединившись к остальным пастухам, которые столпились, чтобы послушать престарелого рок-идола, неуклюже забравшегося на крышу прицепа ЦКПЗ.
«Отличная работа, Шана! Ты оскорбила женщину, которая спасла тебя от стрелка, поссорилась с парнем-ученым, который тебе нравится, и вот теперь наговорила гадостей единственному человеку, который, возможно, был здесь твоим другом».
Твою мать, полная задница!
Шана уже собиралась развернуться и уйти посмотреть, сможет ли она добежать до «Зверя» и немного посидеть со своим отцом…
Но, как оказалось, этот вариант был исключен.
Потому что к ней приближался не кто иной, как ее отец.
Он таращился на человека, взобравшегося на прицеп ЦКПЗ, так широко разинув рот, что Шана испугалась, как бы он не зацепился подбородком о землю.
– Матерь божья, это действительно он! – пробормотал отец, подойдя к Шане.
– Матерь божья, ты вылез из фургона!
– Черт побери, так оно и есть… Это же Пит Корли из «Мерзкого пошляка»! Для тебя это, может быть, и ничего не значит, но те, кто вырос в восьмидесятые…
– Я не могу поверить своим глазам, блин!
Отец ошеломленно уставился на нее.
– Ты не хотел пошевелить задницей и вылезти из фургона ради своей собственной больной дочери – и ради здоровой тоже. Но стоит какому-то дряхлому рок-идолу вернуться с пенсии – и вот ты здесь, словно экзальтированный юнец!
«И в придачу ты забыл про мой день рождения. Сегодня у меня день рождения, болван!»
Похоже, отец был уязвлен. Обижен.
– Знаешь, Шана, ты очень цинична, – пробормотал он.
– Похоже, ты издеваешься надо мной.
– Неужели ты в кои-то веки не можешь просто получить удовольствие?
И с этими словами отец удалился – отправился поклониться алтарю играющего на гитаре тощего придурка, взобравшегося на крышу прицепа ЦКПЗ.
Шана осталась стоять на месте, словно приросшая к земле, суперрасстроенная, чувствуя себя страшно одинокой.
И тут Пит Корли начал говорить.
– Враг у наших ворот, пастухи! – объявил рокер, подчеркнув свои слова одним громким аккордом. Он стоял, широко расставив ноги, свесив гитару на пояс. Его рука указала на пастухов, затем устремилась вдаль, указывая на шоссе. – Там, – продолжал Корли, – затаились солдаты американской армии, готовые хлынуть сюда и оторвать вас от ваших родных, ваших друзей, от тех, кто вам дорог.
По толпе приливной волной раскатился ропот.
Нахмуренные лица. Разинутые рты. Люди переглядывались, спрашивая друг у друга без слов: «Неужели это правда?» Тем временем телекамеры продолжали снимать.
– Говорят, что лунатики представляют угрозу. Кое-кто даже утверждает, что они могут быть оружием. Другие говорят, что это демоны, рожденные из чрева кометы, пролетевшей в небе, – признак конца света, орда марширующих дьяволов. Но вы верите в это?
Дружный крик:
– Нет!
– Гром и молния, и я тоже в это не верю! – проревел Корли. Господи, завтра утром он будет хрипеть. Ну и хрен с этим, пусть его голосовые связки обратятся в пепел – но пусть его громкий голос вознесется к небесам. Что самое главное, пусть телекамеры его увидят, услышат и разнесут его слова по всей стране…
И в первую очередь донесут до Элвиса.
«Ты полагаешь, что можешь украсть мой талисман? – подумал Пит. – Ошибаешься, Элвис! Придурок, долбаный козел!»
Он продолжал реветь:
– Вот мы с вами сейчас здесь, а в этот момент президент Хант выступает по телевидению, объявляя о том, что дело берут на себя министерство внутренней безопасности и армия. ЦКПЗ прогоняется прочь! Вы прогоняетесь прочь! Кто может сказать, чего добиваются власти?
На самом деле у властей, возможно, имелись веские основания, но какое дело было до этого Питу? Министерство внутренней безопасности – это сборище бандитов, а солдаты – лишь наемники у них на службе, и они пытаются отобрать у него возможность делать именно то, что он делал в настоящий момент: бренчал на гитаре, общался с людьми, наслаждаясь их любовью.
– Вы трусливо убежите? – крикнул Корли.
– Нет! – взревела толпа.
– В таком случае я остаюсь с вами! Пусть Америка знает… – И тут он посмотрел прямо в объектив одной камеры, затем другой, третьей. Точно так же, как поступил бы на сцене, если б концерт записывался на видео. – Мы останемся здесь – пастухи со своим стадом. Никто не сдвинет нас. А если кто-нибудь попробует, да избавят их все боги на небесах от нашего праведного гнева!
Послышались неуклюжие, нестройные, но очень искренние восторженные крики.
Господи, как же это было хорошо!
Корли ощущал себя наэлектризованным и живым, как этого не было уже целую вечность. Бесследно исчезли мысли о жене, детях, партнере – он даже отбросил злость на Элвиса и «Мерзкого пошляка» в это сияющее мгновение, в котором он существовал только у себя в голове, идеальный образ, отлитый в золоте, подобный языческому идолу какой-то древней цивилизации. А затем, словно это мгновение не было достаточно совершенным, словно вселенная уже не подняла его на заслуженный пьедестал…
Она преподнесла ему еще один подарок.
Драматичный момент, воочию, словно в кино.
Вдалеке, в нескольких милях отсюда, на шоссе…
Появились военные.
Вперед катились три бронетранспортера – на таком расстоянии они казались спичечными коробками, хотя вблизи, со страхом подумал Корли, они будут выглядеть вовсе не игрушечными. Вероятно, бронированные машины были заполнены военными. Готовыми к бою.
«Нет, – подумал Пит. – Это мы готовы к бою!» Блистательные и дикие. Подобно варварам, противостоящим римскому легиону! Вплетенные в бороды кости, кровь в волосах, ревущие, как дикие звери.
Это ведь римляне сражались с варварами?
«Твою мать, кому какое дело? История для недоумков».
– Смотрите! – Корли указал на шоссе. – Они уже идут. Как я и говорил! – Последнюю фразу он выдал громким пронзительным воплем – рок-н-ролльный крик, прозвучавший так, будто голосовые связки у него были из стали. – Соберитесь с духом и расправьте плечи – мы будем стоять насмерть!
После чего прыгнул спиной на толпу.
Пит Корли не был безмозглым глупцом. Он знал, что к чему. Время от времени какой-нибудь вокалист-новичок решает прыгнуть на авось на толпу поклонников в надежде на то, что те подхватят его на руки, но в конечном счете оказывается брюхом на бетоне. Корли всегда повторял: «Изучайте толпу, читайте зал. Никаких прыжков на авось. Убедитесь в том, что толпа вас ждет». Однако на этот раз Пит не изучил толпу.
Не подал никаких знаков.
Он просто развернулся и упал.
Словно Иисус Христос.
Подождите, а Иисуса Христа носили на руках поклонники?
Определенно, в Библии было что-то на этот счет. Или в каком-то фильме? Твою мать, так или иначе Пит рассудил, что правда в этом есть.
Пит прыгнувший. Пит упавший.
Он услышал свист рассекаемого воздуха…
У него мелькнула мысль: «А что, если я упаду на землю? На меня никто не смотрит, все отвернулись к бронетранспортерам. Что, если после всего этого камеры заснимут, как я раскроил голову об асфальт в этом забытом богом захолустье?»
Твою мать, блин!
И тут его тело остановилось.
Шея дернулась. Голова упала, грудь взмыла вверх.
Десятки рук подхватили его в воздухе. Подняли к небу. Преданные поклонники, стойкие последователи рок-н-ролла не дали ему упасть. Пит поднимался все выше и выше, качаясь из стороны в сторону, и вот он уже услышал рев приближающихся бронетранспортеров. Его осторожно опустили вниз. Поставили на асфальт. Кто-то вложил ему в руку гитару.
Пит Корли повернулся лицом к надвигающимся бронетранспортерам. Толпа стояла у него за спиной, разгневанная, искрящаяся, словно плохой электрический контакт.
Пит ощутил себя живым, безумным, божественным.
А затем, увидев, с чем предстояло иметь дело, он вдруг почувствовал, что ему страшно, очень страшно.
33
Столкновение
Нейросеть предложила следующие названия для рок-групп:
«Череп и мальчик»
«Вонзи клык!»
«Дедуля скопытился»
«Дисконтный автор-призрак»
«Человеческое разделение»
«Обезьяньи заросли»
«Робот на вечеринке»
«Обнаженная щель»
Представлено в американском блоге, посвященном искусственному интеллекту: СШ-ИИ. com
3 ИЮЛЯ
Лоун-Tpu, штат Айова
Временами происходящее казалось Шане сном. Если точнее, кошмаром, когда человек понимает, что это такое, но не может ничего поделать – погружаясь все глубже и глубже в трясину фантасмагорий. Бронетранспортеры подъехали. Из них выскочили солдаты. Они были вооружены – черные автоматические винтовки армейского образца, из таких стреляют в террористов и повстанцев; их не направляют на граждан своей страны. Тревога стиснула девушке грудь при мысли о том, как солдаты обращают оружие против стада и пастухов, – она явственно представила себе, как винтовки пожирают боеприпасы, сражая невинных людей. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы прогнать эту картину, а тем временем настоящие солдаты с настоящим оружием выстраивались на шоссе в сотне ярдов впереди. Преграждая дорогу идущим путникам.
Идущим прямо на них.
Все это время Шана оставалась рядом с сестрой. Когда из остановившихся бронетранспортеров вылезли солдаты, кое-кто из пастухов присоединился к стоящему в первом ряду Питу Корли. Другие, наоборот, отступили назад. Некоторые, подобно Шане, подошли к своим близким, смешавшись со стадом. Бросая солдатам немой вызов: «Попробуйте прогнать нас!»
Дейл Вейланд вышел вперед с мегафоном армейского образца, такого же защитного цвета, как бронетранспортеры и одежда солдат.
– Пастухи! – объявил он. – Я Дейл Вейланд из министерства внутренней безопасности Соединенных Штатов. Вы подлежите принудительной эвакуации. Пожалуйста, организованно отойдите от стада лунатиков, в противном случае вы будете удалены силой и привлечены к ответственности!
Кто-то из пастухов послушался его, отступив назад. Большинство остались с путниками.
Те продолжали идти вперед. Как ни в чем не бывало. Солдаты не могли заставить их свернуть со своего пути. Ничто не могло заставить их свернуть со своего пути.
Шана продолжала идти вместе с ними. Как и многие другие пастухи.
Ей было плохо. Тошнота поднималась внутри бурлящей волной. Девушке казалось, будто ее насильно пристегнули к креслу «американских горок» – ей категорически не хотелось кататься, но она не могла сойти, не могла остановить происходящее. Хотя на самом деле Шана понимала, что может в любой момент отойти в сторону, как это сделал кое-кто из пастухов. Может оставить стадо. И не мешать путникам натолкнуться прямо на выстроившихся солдат.
Но это будет означать, что она бросит сестру.
А об этом не могло быть и речи.
Пит Корли стоял в первом ряду, бренча на гитаре и отдавая приказания.
– Пастухи, идем вперед! Строимся клином! Не подчиняемся солдатам! Напомним им, что на нас смотрит весь мир!
Они шли вперед. До застывших впереди солдат оставалось сто ярдов. Затем девяносто. Восемьдесят. У Шаны бешено колотилось сердце. Оглянувшись назад, она увидела Мию, идущую рядом с Маттео, увидела Лонни Суита рядом с Даррилом, увидела Алию рядом со своей подругой Ташей. Все они были заметно напуганы.
И в то же время все были полны решимости.
Кто-то тронул Шану за локоть. Она обернулась, думая: «Это папа, наконец он объявился, черт возьми…»
Но это был не отец.
Это был Арав.
Он взял Шану за руку.
И ничего не сказал. Только кивнул.
Они пошли вместе с Несси навстречу солдатам.
* * *
В подсознании у Пита мелькнула мысль: «Если я сейчас обоссусь, насколько это будет плохо по десятибалльной шкале?» Определенно, как рок-звезде, ему была предоставлена роскошь вести себя как сумасшедшему. Но мочиться в штаны прилюдно (разумеется, в частном порядке в прошлом он так делал неоднократно, как и полагается закоренелому пьянице и наркоману) – пожалуй, это было уже слишком; однако сейчас он всерьез подумывал об этом.
О, естественно, Пит старался сохранить хорошую мину. У него не было выбора. Двигаясь зигзагами взад и вперед, приближаясь к стене солдат, – ну он должен был строить из себя плохиша, хозяина сцены. И не далее как пять минут назад это казалось так же просто, как раскладывать пасьянс. Но тогда Пит вроде как разогревал толпу. Сейчас же толпа была не просто разогрета – она пылала огнем. И напирала на него сзади, гоня на солдат.
На вооруженных солдат.
С большущими здоровенными винтовками.
Все клетки его тела вопили благим матом, требуя поджать хвост и бежать, точно так же как он убежал от всей своей предыдущей жизни, появившись здесь всего несколько часов назад.
Но Пит не мог. Только не сейчас. Какими будут для него последствия? Он полностью лишится доверия. Уважение поклонников окажется на помойке. Он перестанет быть рок-божеством. Перестанет быть Иисусом, накачанным виски. Он превратится в трагического Иуду.
«Стань Иудой! – предостерег его внутренний голос. – Беги, малодушный трус, беги!»
Однако Пит продолжал идти вперед. Притворяясь, будто у него какие-то высокие принципы, будто он ничего не боится, будто ему неведомо чувство самосохранения. Схватив гитару, Пит выдал припев одной из самых крутых и злых песен «Мерзкого пошляка» – «Мы никуда не уходим», которая, конечно, стала хитом, и Элвис написал ее в 1989 году, заявляя о том, что группа и не думает распадаться (после нескольких провальных сольных проектов), но, твою мать, она и сейчас звучала достаточно неплохо, как и подобает гимну протеста.
Пит прокричал слова громко и с чувством, и остальные подхватили их:
Мы никуда не уходим!
Наши ноги крепки,
Наши сердца чисты.
Мы никуда не уходим!
Это вы убирайтесь к черту!
А мы останемся здесь!
Конечно, главным тут было выразительно растягивать гласные, что Питу с его ирландским акцентом было совсем не трудно. А в остальном он старался сохранить хорошую мину и делал все возможное, чтобы не нассать в штаны. И чтобы не обосраться. И не облевать себя. Господи, неужели он начинал трезветь? Неужели действие бухла заканчивалось? Похоже на то. Блин, блин, блин!
«Мы никуда не уходим!» – думал Пит, продолжая петь. Это заклинание было обращено скорее к самому себе, а не к тем, кто шел следом за ним.
* * *
Осталось пятьдесят ярдов.
Шана уже могла разглядеть выражения лиц солдат. Одни, похоже, были перепуганы не меньше, чем она сама, – перепуганы и сбиты с толку, словно не понимали, что происходит и как они вообще очутились здесь. Другие были в ярости, готовые вступить в бой, жаждущие разобраться с этими больными лунатиками, – в их глазах Шана видела другой страх, страх перед тем, что Несси и остальные могут быть каким-то оружием или террористами; этот страх был порожден сознанием того, что каждый путник представляет собой бомбу, готовую взорваться, словно консервная банка, набитая порохом. Среди солдат были и те, кто смотрел мертвыми глазами, такими же мертвыми, как и у лунатиков, абсолютно пустыми, наполненными лишь чувством долга и готовностью убивать во имя одной только гордости тем, что они выполняют приказ.
Шане захотелось крикнуть им: «Возвращайтесь к себе домой! Вы здесь не нужны! Это не ваша война! Оставьте нас в покое!»
Но она промолчала. Только крепче стиснула руку Арава, продолжая идти вперед.
Сорок ярдов.
Тридцать.
Дейл Вейланд снова поднял мегафон, повторяя то же самое предупреждение:
– Я Дейл Вейланд из министерства внутренней безопасности Соединенных Штатов. Вы подлежите принудительной эвакуации. Пожалуйста, организованно отойдите от стада лунатиков, в противном случае вы будете удалены силой и привлечены к ответственности!
Идущий впереди Пит Корли лишь запел громче – направив гриф гитары на Вейланда, увлекая за собой пастухов, все ближе и ближе к солдатам.
Двадцать ярдов.
Десять.
И вот наконец линия разорвалась. Солдаты расступились в стороны, пропуская путников, слава богу, потому что в противном случае те начали бы взрываться, взрываться, взрываться…
И тем не менее военные настороженно провожали взглядами проходящих мимо лунатиков. Сердце Шаны подпрыгнуло к горлу и застряло там непрожеванным куском мяса. Достаточно одному солдату вскинуть винтовку, согнуть палец…
Арав отпустил ее руку.
«Нет, не надо!» – подумала Шана.
Но затем он достал что-то у нее из кармана и вложил ей в освободившуюся руку…
Это был ее телефон.
И камера.
– Делай то, что делала, – сказал Арав.
Шана так и поступила, словно все только что началось. Подняв телефон, она включила фотоаппарат и щелкнула Дейла Вейланда как раз в тот момент, когда он сказал:
– Ну хорошо, пусть будет так.
Он покрутил в воздухе пальцем, словно набрасывая лассо. Щелк.
Плотина прорвалась.
Солдаты двинулись вперед. Протягивая руки. Держа винтовки наготове. У многих в руках были белые пластиковые ленты. Шана догадалась, что это наручники – дешевые, простые в применении. «Они действительно собираются сделать это». У нее мелькнула мысль про оружие в рюкзачке. Револьвер.
Вместо этого Шана подняла свое другое оружие, свой фотоаппарат, и продолжила снимать.
* * *
Прицеп ЦКПЗ быстро остался позади ушедшего вперед стада путников. Увидеть происходящее в окно было невозможно, поэтому Бенджи и остальные вылезли из окон на крышу.
Вейланд спустил с цепи своих псов. Солдаты ринулись вперед, хватая пастухов, – кое-кто из пастухов отступал назад, используя путников как защиту и как препятствие. Наверное, большая глупость, которая будет смотреться по телевизору трусостью, но Бенджи понимал этих людей – солдатам был дан приказ не вступать в контакт с лунатиками. И им было известно то, что знали все остальные. Если препятствовать путникам идти вперед, они взорвутся. Поэтому солдаты с опаской обходили их стороной, что делало лунатиков эффективными щитами.
Однако другие пастухи оказывали сопротивление, вскинув головы, выкрикивая слова осуждения. Их вырывали из толпы, оттаскивали в сторону и быстро обрабатывали – связывали пластиковыми наручниками и оставляли на обочине.
В общем смятении Пит Корли ловко уклонялся от солдат, смещаясь влево и вправо, словно танцуя с ними; в руках гитара, его верная напарница. Он был похож на одержимого безумца, в его глазах петардами сверкал анархистский огонь.
Глядя на все это, Бенджи почувствовал, как у него внутри все оборвалось.
Печально переглянувшись с Сэди и Касси, он уставился на свой телефон, ожидая звонка. Ожидая, что Лоретта позвонит и скажет, что они снова в деле, что правление МВБ оказалось таким недолгим, что не заслуживает даже упоминания в сносках. Однако звонка не было.
«Я совершил огромную ошибку, спровоцировав все это», – подумал Бенджи. Он понимал, что ему придется заплатить за это, но самым страшным было то, что заплатить придется им – пастухам, стаду, солдатам, всем.
«Что я наделал?»
* * *
Марси шла в стороне, наблюдая за столкновением солдат и пастухов, происходящим словно в замедленной съемке. Пока что обе стороны не проявляли особой агрессии – играя друг с другом в кошки-мышки. Солдаты надвигались на пастухов. Те увертывались от них, смешиваясь с путниками. Солдаты опасались преследовать их, однако для пастухов это была их привычная территория, стадо лунатиков было для них родным ландшафтом.
Марси хотелось поспешить на помощь пастухам.
«Я тоже пастух», – думала она.
Ведь так?
Однако сейчас Марси начинала в этом сомневаться.
Ее отвергли. Сказали, что ей здесь не место. И Марси опасалась, что пастухи были правы. Хотя она видела исходящее от лунатиков сияние, которое, похоже, не видел больше никто, Марси чувствовала себя сторонним наблюдателем, который заглядывает в окно дома и смотрит на семью, наслаждающуюся ужином или смотрящую телевизор.
Хуже того, Марси не принадлежала к числу тех, кто мог пойти против солдат. Она относилась с величайшим уважением к тем, кто служил в армии; в свое время она подумывала о том, чтобы и самой поступить на службу, однако у нее в семье все были полицейскими, целиком и насквозь, с синей кровью в жилах
[84] и полицейскими значками в сердце. И тем не менее пойти против тех, кто защищает американские законы и порядки… От одной этой мысли Марси становилось плохо.
Поэтому она шла. И смотрела. Внутренне готовясь к тому, что станет плохо.
А это должно было произойти с минуты на минуту.
* * *
Внутри Пит Корли представлял собой объятый пожаром дом – кошки и дети выбегают из распахнутых настежь дверей, а все сооружение готово вот-вот обрушиться. Он превратился в панику и манию, в пот и мочу; в мыслях своих он улепетывал прочь, словно долбаная кукушка-подорожник, за которой гонится долбаный койот.
Снаружи Пит Корли сознавал то, что все взгляды обращены на него. Что его снимают телекамеры. Где-то там его видел на экране своего телевизора Лэндри. Его жена. Дети.
И Элвис.
(Долбаный гребаный козел!)
Поэтому Пит красовался перед журналистами. Показывал им язык. Бренчал на гитаре, успевая между мощными аккордами показывать средний палец. Пританцовывая перед солдатами, он с юркой ловкостью хорька ускользнул от их протянутых рук и, отступив назад «лунной походкой» Майкла Джексона, смешался со стадом путников и пастухов. Рассмеявшись, Пит сплюнул и выпятил грудь. Он олицетворял анархию и власть, он олицетворял танец и неповиновение властям, он просто пылал огнем, твою мать.
И тут это произошло. Выставив локти, Пит увернулся от одного солдата и тотчас же наткнулся на другого, зашедшего сзади.
«Так, давай, – подумал он, – ударь меня на глазах у всей Америки – черт побери, на глазах у всего гребаного мира!»
Грубые руки резко развернули его.
Солдат – еще совсем мальчишка, с розовыми, как у херувима, щеками, тронутыми оспинками первой щетины, – шагнул на него. Поднимая винтовку вперед не стволом, а другим концом – прикладом.
Солдат выбросил приклад вперед.
Стук!
Голова Пита дернулась назад. Темнота перед глазами озарилась огнями фотовспышек – он увидел свои собственные кровеносные сосуды, расчертившие его зрачки зигзагами молний. Зацепившись левой ногой за правую, Пит не успел опомниться, как упал на землю, больно ударившись копчиком. Нога ударила его по подбородку, и по всему позвоночнику разлилась боль. Тяжелый армейский ботинок опустился на него – нет, не на него, а на прижатую к груди гитару, и он попытался крикнуть: «Нет, нет, долбаные животные, это же сделанный на заказ \"Тейлор\" – из гавайского красного дерева, в диапазоне средних частот она поет и расцветает ангельским хором, а порожек инкрустирован перламутром в виде виноградной лозы, эта проклятая гитара сладкая, словно мед и таитянская ваниль!» Но тут порожек оторвался от деки с хрустом ломающейся кости, и гнусаво загудели освобожденные струны. Другая нога ударила Пита в висок, и он снова увидел сверкнувшие звезды и кровеносные сосуды, озаренные рентгеновскими импульсами…
Какое-то мгновение ему казалось, что в него стреляют. Он увидел над собой частые яркие вспышки. Но затем, прямо перед тем как мрак утащил его вниз, он увидел.
Девушка, совсем молодая, застывшая над ним.
С телефоном в руке.
Направленным на него. Девушка фотографировала. Со вспышкой.
А потом, после одной последней вспышки, наступил глубокий непроницаемый мрак, радушно принявший Пита, – достойный конец.
* * *
На глазах у Марси музыкант упал на землю. Она его узнала, хотя «Мерзкий пошляк» ей не нравился, – восьмидесятые годы в музыкальном плане явились безжизненной пустыней, а Марси, дитя девяностых, выросла на «Нирване»
[85], – но все равно увидеть, как ударом приклада его сбили на асфальт…
У нее в груди все перевернулось.
«Солдаты знают, что делают», – подумала она. Может быть, Корли сделал что-то такое, чего она не разглядела, – может быть, он ударил первым… Марси не знала. Не могла сказать. Со своего места, на отдалении и сбоку, ей было не очень хорошо видно, а рядом толпились телевизионщики, стремясь заснять развивающийся конфликт. И тут Марси увидела девушку.
Шану. Сестру первого лунатика.
Она стояла прямо там, впереди. С телефоном в руке.
Снимая удар, сбивший Корли с ног. Снимая его падение. Он повалился на землю. Солдаты принялись бить его ногами, разбили гитару. Марси услышала этот звук – очень характерный, поскольку песня, которую пел Корли, аккомпанируя себе на гитаре, внезапно оборвалась дребезжанием струн и треском дерева. Хруст!
И все это время девушка продолжала фотографировать. Направляя телефон, делая снимки, даже снимая видео, Марси не могла точно сказать. Корли закричал, но его заставили умолкнуть.
«Он умер?»
И тут один из солдат набросился на девушку.
Здоровенный верзила, широкоплечий, с приплюснутым носом, схватил телефон Шаны. Его пальцы крепко стиснули аппарат. Девушка сопротивлялась. Солдат потянул сильнее. Затем их скрыла от Марси свежая стена телекамер и журналистов.
У Марси в груди бушевала неопределенность, пожар противоречивых чувств. Да, она верила в закон и порядок. Черт побери, она полностью поддерживала армию и тех, кто в ней служил. Однако закон должен был, в частности, обеспечивать Первую поправку к Конституции, провозглашающую свободу слова и собраний. Эта девушка – еще девочка, пусть она резко обошлась с Марси, – только фотографировала. Не проявляла насилия. Не делала ничего такого, чего не должна была делать. Проклятье, Марси готова была утверждать, что Шана делала именно то, что и должна была делать, демонстрируя свободу действий в неспокойное время.
– К черту! – воскликнула Марси, устремляясь в гущу схватки.
* * *
«Мой телефон!»
Оскалившись, солдат выкрутил ей руку, привлекая ее к себе, – в одной руке он держал пластиковые наручники, другой тащил девушку. Та расставила ноги шире и что есть силы дернула – однако ей было не справиться со здоровенным мужчиной. Тот подтащил ее, словно попавшуюся на крючок рыбину, не обращая внимания на происходящее вокруг, на солдат и пастухов, сцепившихся среди путников. Отчаянно вырываясь, Шана увидела проходящую мимо сестру.
– Ну же! – ухмыльнулся солдат. – Не сопротивляйся, девочка! – Несмотря на то, что он был старше ее не больше чем на год-два.
Оскалившись, словно загнанное в угол животное, Шана завозилась с телефоном, думая: «По крайней мере, я сделаю несколько фото того, как ты надо мной издеваешься!» Она направила объектив на солдата, а тот неожиданно выпустил ее руку. Свобода оказалась столь внезапной, что девушка едва удержалась на ногах.
Однако солдат еще не закончил. Он снова схватил телефон, но вместо того чтобы потянуть – толкнул его. Вонзив Шане в лицо, прежде чем попытаться снова его вырвать.
Острая боль пронзила Шане нос. Заныло все лицо. Девушка вцепилась в телефон обеими руками. Обернувшись, она поискала взглядом Арава и увидела, что его оттаскивает прочь другой солдат. Парень окликнул ее по имени. Шана попыталась было ему ответить, но в этот момент телефон снова с силой воткнулся ей в рот, ударяя по зубам, и ее крик оборвался, не успев начаться.
И тут новый голос…
– Эй!
И Шана, и солдат оглянулись.
И тут из ниоткуда появился кулак, подобно божественной руке, ударив солдата в подбородок. Тот дернул головой, отпуская Шану. Однако начинать счет до десяти было еще рано. Развернувшись, солдат набросился на того, кто его ударил…
А это, как оказалось, была Марси Рейес.
Нападение солдата на нее оказалось тщетным. Он обнаружил, что столкнулся с противником, превосходящим его силой и ловкостью, – Марси использовала поступательную энергию его движения, направив его в одну сторону, а сама обрушившись на него сзади. Не успела Шана опомниться, как Марси вырвала у солдата пластиковые наручники и быстро скрутила ему руки. Крепко связав, оттолкнула его к остальным солдатам.
Шана ошеломленно смотрела на нее. Разинув рот.
Мельком кивнув ей, Марси нагнулась к распростертому телу Пита Корли, подняла его с асфальта и понесла прочь.
Шана хотела крикнуть ей вслед слова благодарности, но тут воздух разорвали выстрелы.
34
Один изувеченный парень
Свежие результаты опроса общественного мнения, проведенного университетом Монмута: 46 % поддерживают то, что делом лунатиков займется министерство внутренней безопасности, 47 % выступают против, 7 % не определились.
@АссошеэйтедПресс32 комментария, 352 репоста, 787 лайков
3 ИЮЛЯ
Больница «Милосердие», Айова-Сити, штат Айова
Пит Корли резко уселся, жадно глотая ртом воздух, словно человек, вынырнувший на поверхность с большой глубины. Он ощупал то, чем были спутаны его ноги, – это оказалась смятая простыня. Заморгал. Огляделся по сторонам.
«Я в больнице», – дошло до него.
Больничный халат, койка в палате и все остальное. Но капельницы не было. Жаль. Потому что именно так можно получить очень хороший препарат.
И, видит бог, Пит очень в этом нуждался. Голова у него раскалывалась, словно футбольный мяч, которым подросток снова и снова колотит в кирпичную стену. Звук просачивался фоном, и сперва это была лишь невнятная болтовня – учитель из мультфильма про Чарли Брауна
[86], ба-ба-ба-ва-вааа, но затем он оформился в слова – слова из телевизора. Пит увидел в углу палаты телевизор, показывающий какую-то страшную жуть, поднимающуюся из глубин в бледно-голубой воде. Диктор рассказывал: «Кальмарам Гумбольдта свойственно время от времени заниматься каннибализмом; они нападают на больных и раненых особей своей стаи и разрывают их щупальцами и клювом…»
Присмотревшись, Пит обнаружил, что он в палате не один.
На соседней койке лежал мужчина. Пожилой, лет шестидесяти (и Корли постарался изо всех сил не заострять внимания на том, что они с ним были почти ровесниками). Старик был совершенно лысый, если не считать нескольких жидких прядей, аккуратно уложенных на его пустынном черепе, покрытом печеночными пятнами. Он лежал на койке и смотрел телевизор, раздраженно поджав губы.
– Твою мать, где я? – спросил Пит, вот только получилось у него что-то вроде: «Фвою мафь, гве я?»
Бросив на него недовольный взгляд, старик еще больше сжал губы.
– В больнице, – был весь его ответ. Два слова. Рявкнутых.
– Да, очень содержательный ответ, – пробормотал Корли, часто моргая, чтобы очистить глаза от спекшейся коросты, и стараясь смочить слюной губы, похожие по ощущениям на старую сухую керамику. Он откашлялся. – В какой больнице?
– В Айова-Сити. Вы ничего не имеете против? Я хочу посмотреть телевизор.
– А я пытаюсь разобраться, черт возьми, что к чему? Когда?
– Что?
– Не что. Когда. Какое сегодня число?
– У вас что, провалы в памяти?
– Нет, у меня… – Он зарычал. – Просто скажите, дружище, какое сегодня число, черт побери.
– Третье.
– Третье чего?
– Июля, болван.
Корли встал. Что явилось ошибкой. Он покачнулся, словно сломанный фонарный столб. Выбросив руку вперед, ухватился за спинку койки, борясь с головокружением. Проклятье, что произошло? Он помнил, как танцевал, увертываясь от солдат, как бренчал на гитаре, – затем приклад, обрушившийся на голову, после чего он упал. Солдаты раздавили его гитару. Били его ногами по голове. Девчонка все это фотографировала…
Если сегодня по-прежнему еще третье июля, что произошло с тех пор, как он очутился здесь? Когда солдаты принялись разгонять стадо? В пять часов дня, кажется, так?
– Который сейчас час?