Но теперь Мэй уже сомневалась, что этот поцелуй когда-нибудь случится. Каждый раз, разговаривая с Маносом через «Сигнал», она изо всех сил старалась не выплеснуть худший из своих страхов: что влюбилась безответно. Он находился на своей родине, где богатство лежит прямо на песке.

Манос боролся с преступностью, разговаривал на своем родном языке со своими старыми друзьями, со своими соотечественниками. У нее такого места, где она была бы своей, не было. Китаянка, Мэй приехала в Сингапур с материка. Она не изучала математику в Стэнфорде, и ее друзья были далеко отсюда. Сейчас она работала с доктором Даниелем Новаком, чехом, который, будучи руководителем группы Комплекса инноваций, имел обыкновение усложнять самые простые вещи и делать так, чтобы сложные вещи исчезали вообще. Но, как сказал Манос, именно для этого и существуют политики.

– Мисс Ни, наращивание потенциала не означает, что мы можем делать всё, что захотим.

– Я никогда не просила разрешения делать все, что захочу, доктор Новак. Но нам нужны русские, и нам нужны китайцы.

– Чтобы поймать убийцу? – спросил он, понизив голос.

– Серийного убийцу, – напомнила Мэй.

– Система…

– Доктор Новак. Даниель.

Ее тон оставался ровным. Никто в центре не связывался с Мэй. Мужчины уже знали – достаточно одного ее взгляда, чтобы в следующий раз, когда системе понадобится продвинутый алгоритм, что-то пойдет не так. «Гребаный придурок, – подумала она. – Ты когда-нибудь пытался выяснить, что такое прогностический алгоритм и что он на самом деле делает?»

– Пока что результаты системы указывают на кого-то, кто не является греком, – объяснила Мэй. Не в первый раз. – Сейчас на Миконосе находится около двухсот тысяч русских и китайцев.

– Ничего себе толпа! Я бы тоже с удовольствием поехал… Веришь, никогда там не был.

Новак имел жизнерадостный вид высокопоставленного европейского бюрократа с лицом, чуть порозовевшим от бокала хорошего вина. Возможно, он провел какое-то время в Департаменте статистики, но ему там, должно быть, просто показали лучшие рестораны в Брюсселе, Страсбурге и вот теперь в Сингапуре. Почему бы не добавить к списку Миконос?

– Это наша первая реальная попытка использовать систему многофакторного анализа, – продолжала Мэй. – Не симуляции и не антитеррор.

– В Европе терроризм – это реальность.

– Где Интерпол проводит свою следующую конференцию? – раздраженно спросила Мэй. – В Дамаске или на Миконосе?

– Мисс Ни, – ответил доктор Новак, очевидно поразмыслив минуту или две о перспективе выступить с основным докладом на такой конференции, – в последнее время вы становитесь слишком… политизированной.

Выйдя из его офиса, Мэй вернулась в привычный пейзаж: десятки экранов, макушки знакомых голов, набитых такими талантами, что никакая политика их не интересовала. Она глубоко, как только могла, вдохнула воздух свободы, заполнявший помещение с экранами и блоками питания, жужжащими вентиляторами, плывущими по рукам коробками с заказанной едой и несвежими энергетиками. «Вот почему я в Сингапуре».

– Мэй, развернем последнюю сборку?

Это был Янь, высокий долговязый парень с лицом ребенка. Он всегда стремился к большему, чем кто-либо из тех, кого она встречала, стремился решать нерешаемое. Обходясь без сна два или три дня, Янь на четвертый приходил в офис и падал ничком, надеясь, что Мэй его прикроет. И она прикрывала. Потом он работал неделю подряд, не смыкая глаз, чтобы загладить вину перед ней.

Мэй это не беспокоило; он проделывал потрясающую работу с MANU – если только мог вспомнить, в какой день цикла отрубился и какую проблему решал в тот день.

«Черт, – подумала она. – Теперь мы не увидим его до октября!»

– Держись! – сказала Мэй, понимая, как ему тяжело.

– Ничего не изменится, – угрюмо сказал он, следуя за ней по узким, переполненным офисам.

– Все меняется, когда в выборку попадаем мы, азиаты.

– О, мы люди хорошие, – согласился Янь. – Назови хоть одного китайского серийного убийцу.

Но Мэй только улыбнулась. Она уже достаточно занималась политикой для одного дня.

44

Для профессора Новака проблема заключалась не в российско-китайских пакетах данных и не в алгоритмах его сотрудников. Все дело было в том, как скажется на нем неудача, как низко он упадет. Комплекс шел на большой риск, поднимая руку в аудитории, полной слушателей, плохо подготовленных к восприятию реальности. Вероятности могли выявлять преступления, но не указывать на преступников – по крайней мере, ясно и определенно. Ответственные политики понимали это, но они были не одиноки. Первоклассные выпускники лучших универов, ожидавшие, что получат работу в ультрасовременном храме технологий, взятом прямо из фантастического фильма «Особое мнение» – полная виртуальность, квантовая механика, строго засекреченные алгоритмы, управляющие миллионами правил, – сталкивались на входе с мисс Ни, которая полностью игнорировала их, и мисс Ли, секретаршей-малазийкой в вечно грязном платье, которая выдавала им пин-код к «Виндоуз» и желала удачи. Система, созданная Ману с его подругой-китаянкой и еще парой человек, имела новаторскую архитектуру, но в информационном мире все зависит от данных. Их приходилось выпрашивать, и они всегда приходили в неправильном формате. Когда кто-то из Комиссии после долгих усилий наконец убедил Менло-Парк создать новые частные конечные точки и интерфейсы, разверзся ад. Приватность! Право на забвение! Общий регламент по защите данных! Все потому, что Интерпол как организация контролировался Европой. Новак выбивался из сил, убеждая свое начальство в том, что их данные в полной безопасности.

– Этих ребят интересует только одно – вероятности, – говорил он.

Вероятность – опасная вещь, могли бы ответить они. В Англии полиция Дарема использовала данные компании по оценке кредитоспособности «Экспериан», рекламируя систему как образец «прогностического полицейского контроля». И это после того, как нечто подобное попробовали в Чикаго. В СМИ случилась кровавая бойня! В обоих случаях попытки потерпели полное фиаско. Результаты показали лишь, что лица с более низким социально-экономическим статусом более склонны к совершению преступлений. Что, конечно, заблуждение.

– Классический случай лжевзаимосвязи, – попыталась объяснить Мэй Ни. – Они взяли исходные данные, запустили их как обычно, а когда поступили новые данные, ничего не сработало. Они прибегли к наименьшему общему знаменателю, потому что уже привлекли к себе внимание на форумах. Несли любую чушь, какая только приходила им в голову.

– Что им следовало бы сделать, мисс Ни?

– Сменить работу. И быстро.

Человеческий разум создан быть не механизмом по поиску истины, а машиной упорядочивания и группировки.

Категория. Еще одна категория. У кого есть время на что-то еще?

«Возьмите инженеров, – подумал Новак. – Когда они объясняют тебе что-то, ты чувствуешь себя дураком, а когда объяснят – ослом».

Конференция, немножко Миконоса, несколько интервью местным СМИ и хорошая еда… Но Мэй и Манос, одержимые этими убийствами, грозили всё изменить. Блоги по всему миру намекали на то, что Интерпол, несмотря на очевидную консультативную роль на Миконосе, на деле руководит расследованием. Французские департаменты уже заинтересовались Маносом. У Новака было два варианта: либо принять это дерьмо с улыбкой на лице, либо позволить ему выплеснуться – и уничтожить его карьеру. Он предпочел первый вариант. Договорившись с Лионом, Новак назначил Маноса главой группы по расследованию убийств и теперь просто молился, чтобы местная полиция нашла преступника. Инженеры требовали данных, международные СМИ требовали заявлений, дешевые инфлюэнсеры требовали предъявить им злодея, а его собственное начальство требовало результатов. Но абсолютно никто не понимал, что все это – старая добрая игра в полицейских и воров. Приукрашенная статистикой. Приспособленная для запуска на компьютерах. Да, приспособленная. Но старая.

«Проклятье!» Он схватил интерком.

– Мисс Ли, соедините меня с доктором Чжуном по телефону.

45

Мэй опаздывала. Войдя в конференц-зал, она машинально направилась вперед, туда, где Микаэла Сааб из группы киберпреступлений объясняла группе посетителей методики своего подразделения. Ее певучий итальянский акцент приятно диссонировал с жуткими английскими терминами сетевой безопасности. Мэй знала презентацию наизусть. Она считала Микаэлу своей подругой и помогала ей разобраться в различных методах псевдоанонимизации. Эра «Зума» еще не наступила, и зачарованная аудитория поглощала слайды один за другим, как пирожные, разложенные на стойке регистрации рядом с модными именными бейджами и подарочными блокнотами от Интерпола. Она прошла мимо, подняв вверх большие пальцы: «Давай, Микаэла!» Микаэла, продолжая свою плавную сладкозвучную речь, незаметно помахала рукой. «Спасибо!»

Мэй проскользнула через боковую дверь, ведущую в широкий коридор с высоким футуристическим стеклянным фасадом. Это место скорее напоминало мостик космического корабля с видом на обитаемые планеты, чем здание штаб-квартиры солидной организации. Даниель Новак, ненадолго передав командный центр другому, поднялся ей навстречу.

– Мэй, – пропел он. – Вы знакомы с профессором Цзао Чжуном?

– Нет, не знакома. Но из-под вашего пера еще не вышло ничего такого, чего я не прочла бы от корки до корки. – Искра из ее глаз утонула в фонтане искр из его.

– Для меня это большая честь. Даниель рассказал мне о вас. Это ведь ваша команда разработала NARCISSUS?

– Да, только мы называем его MANU. Я вхожу в команду доктора Ману.

– Она и есть команда Ману, – заявил Новак, желая дать понять, что эта красивая девушка – будущее полицейских расследований.

– Что ж, это гораздо интереснее, чем наша работа в Пекине, – сказал Чжун.

– Важнее вашей работы нет ничего, профессор Чжун, – возразила Мэй. – Вы меняете мир.

– Мир не меняется, Мэй. Он лишь раскрывает себя.

Они втроем прогулялись по длинному футуристическому коридору. Впервые в жизни Мэй Ни, своевольная сельская девушка из Ушаня, ощутила пьянящий эффект успеха. Цзао Чжун был полубогом в области машинного обучения и, по слухам, стоял за самыми важными архитектурами китайской системы социальных кредитов. В свои 46 лет он был неугомонным первопроходцем, частью истории страны, а также автором самого глубокого исследования по решению проблемы управления искусственным интеллектом. Мэй также заметила, бросив застенчивый взгляд, что он весьма симпатичный мужчина.

– У нас с доктором Новаком давние отношения, – начал Чжун.

– С того времени, когда Европейский союз и Китай только начали сотрудничать в сетевом пространстве, – добавил Даниель.

– Он попросил меня ознакомиться с вашей программой.

Мэй едва удержалась от вздоха.

– Конечно. Доктор Ману…

– Доктор Ману всегда предоставляет нам свободный доступ, – вставил Новак, – но сейчас его нет в Сингапуре.

– Не окажете ли вы мне честь, лично ознакомив с основными пунктами? – спросил Чжун.

При любых других обстоятельствах Мэй Ни сослалась бы на недостаточную разработанность экспериментальной программы и любезно предложила обратиться к своему непосредственному начальнику, находящемуся в Греции. Но профессору Цзао Чжуну она сказала только:

– Я к вашим услугам.

Они провели два часа бок о бок на ее рабочем месте, где, по настоянию Новака, Мэй подробно объяснила программную архитектуру многофакторного анализа сетевых блоков. Чжун слушал внимательно, почти не перебивая, задавал вопросы о ключевых вариантах архитектуры и время от времени просил провести демонстрацию. Поскольку обсудить успели далеко не все, разговор решено было продолжить в кафетерии лаборатории. Словно зачарованная, Мэй слушала рассказ знаменитости о его собственной работе, в том числе о взаимодействии китайского правительства с «ТенСент», «Байду», «Алибабой» и другими крупными компаниями.

– Мы работаем ради достижения общей цели.

– Я бы хотела, чтобы и у нас все было так же, – призналась Мэй. – Иногда приходится буквально умолять. Или гонять данные вручную.

– Верно, – улыбнулся Чжун. – Наша проблема не в данных.

Он попросил называть его Цзао. Официально он значился главой Центра статистики и машинного обучения при Университете Цинхуа в Пекине, но, по слухам, при составлении пятилетних планов партия отдавала предпочтение Цзао перед Мао.

– Проблема в политиках, – добавил он. – В том, что они понимают, чего они не понимают, что они якобы понимают… Но это верно в отношении всех стран. С данными или без них.

– Разделение интернета на восточный и западный – это преступление! – неожиданно для себя самой выпалила Мэй.

Он не ответил, но кивком выразил молчаливое согласие.

– У нас есть возможности для решения множества проблем, – пояснила она. – Все, чего не хватает нашим моделям, это конечные точки.

– Эпидемии. Болезни. Кто знает, что еще принесет будущее? – согласился Цзао. – А что вы делаете в этом мире, Мэй?

– Я… – Она вздохнула, разводя руками.

– Никогда не сдавайтесь, Мэй. Идите туда, где найдете лучшие данные.

Она улыбнулась.

– Вы предлагаете мне работу, профессор Чжун?

– Еще нет. Но у меня такое чувство, что скоро вы попросите у меня доступ к данным.

– Я не вернусь в Китай, – сказала Мэй. – Наша работа здесь имеет огромное значение.

– Да, это здорово, – согласился он, откидываясь на спинку стула и переводя дыхание. – До тех пор, пока вы делаете ее правильно.

Ее глаза на мгновение вспыхнули, готовые поглотить все.

– Шестнадцать подозреваемых в убийстве, про которых вы говорили… – мягко начал Цзао.

– Да? – Мэй затаила дыхание.

– Это много.

– Почему? – Казалось, его ответа ждал весь мир, все, что было, и все, что когда-либо будет.

– О… я не могу вам сказать, мисс Ни.

Она вопросительно посмотрел на него – в его глазах играл игривый блеск.

– Если скажу сейчас, то лишу вас веской причины показывать мне Сингапур, – сказал Цзао.

46

Избегая Марина-Сэндс и делового района, Мэй заказала столик на двоих в открытом трамвае, путешествующем по парку «Ночное сафари». В этом было что-то сюрреалистическое: молодые пары и семьи отправлялись навстречу приключениям под звуки африканской музыки, чтобы понаблюдать за ночной жизнью животных.

Здесь, на свободе, вне стеклянных стен Интерпола, Цзао Чжун выглядел еще моложе. Каждый из них воспользовался моментом, чтобы перед встречей привести себя в порядок. Мэй появилась в простой блузке на пуговицах и темном джемпере с v-образным вырезом, как будто собралась на собеседование, а не на вечернюю прогулку. Она знала, что ребята на работе называют это парадной формой Мэй, поскольку обычно она выглядела одинаково каждый день; но эта форма была ей к лицу.

Она начала разговор:

– Вы часто бываете в Сингапуре?

– Бывал несколько раз, – признался он с улыбкой. – Сингапур – это не только банки и танкеры. Через него проходят подводные кабели.

– Не говоря уже о слонах. – Мэй кивком указала на слоновье стадо, совершающее вечернюю прогулку.

– Конечно!

– Ладно, Цзао, – не выдержала она. – В чем наша ошибка?

– То, что вы сделали, очень умно, – начал он. – Вы взяли поведенческие паттерны и выстроили их в иерархическую систему. И конфигурировали сообщения, полученные из социальных сетей. Чтобы сопоставить их с характеристиками людей, способных на убийство, и – если я вас правильно понимаю – с определенной категорией убийств.

– Мы рассматривали множество асоциальных черт по ключевым словам, тегам…

– Верно, фильтры по ключевым словам, анализ эмоций и особенностей реальных преступлений. Вы обрабатываете их без когнитивных искажений, свойственных человеческой логике, в регрессионном анализе с учетом социально-исторического контекста. Остановите меня, если я ошибаюсь…

– Нет, вы правы.

Но Мэй устала чувствовать себя школьницей, чей проект оценивает учитель. Она заказала у официанта еще джина с тоником. Не желая отставать, Цзао заказал то же самое.

Трамвай замедлил ход; они приближались к малайским тиграм, и многие зрители затаили дыхание.

– Проблема вот в чем: вы помещаете того, кто ищет буи – как в случае с убийствами на Миконосе, – в тот же кластер, что и получателя рекламы подводной охоты. Вы не ищете вортекс.

– Вортекс?

– Ну, водоворот, воронку. Так это называют ребята, изучающие в университете гидродинамику. Вы предполагаете, что преступники получают одинаковое количество постов, основанных на их характеристиках. Но иногда люди получают гораздо больше, потому что попадают в алгоритмический вортекс. Каждый рекламодатель уведомляет другого о появлении определенного потребительского профиля.

Чжун огляделся.

– Взять, к примеру, этих тигров. Вот так же ведут себя рекламодатели, когда находят свежее мясо. В вашей системе отсутствует важный параметр, из-за чего она становится слишком нейтральной. Помните, наш мир упрям и самонадеян.

– И ваш вывод…

– Очевидно, у нас одна и та же проблема. Но у нас есть прямой доступ к их алгоритмам. Китайские рекламные программисты обязаны загружать все на «ГитКафе». Так что мы знаем, мы видим, и мы конфигурируем.

– Мы получаем статистику повторяемости рекламы.

– Конечно, от одного или двух гигантов. Но в вашей системе присутствуют тысячи микропровайдеров. Агентство в Великобритании. Сетевой брокер в Эмиратах. В этом хаосе вы теряете всякое представление о функционировании целого. Вы получаете только выходные данные. Мы получаем всё.

– Понимаю, – тихо, обдумывая услышанное, сказала Мэй.

Принесли напитки. В какой-то момент Мэй вдруг осознала – с грустью и опасливостью, – что ее родина оказалась более продвинутой в том, что пытались сделать они здесь. Она вырвала себя с корнем и приехала в Сингапур за передовыми технологиями, но ее прошлое проскользнуло вперед, как малайский тигр в ночи. И оставило ее позади.

Цзао, внимательно наблюдавший за ней, по-видимому, все понял.

– Конечно, неопределенность можно несколько уменьшить, – сказал он, прерывая ее размышления. Его губы влажно блеснули.

– Как?

– Вопреки распространенному мнению, «Фейсбук» и «ВиЧат» не одни и те же во всем мире. Они не везде работают одинаково. На самом деле это локализованные инструменты.

– Верно, – сказала Мэй. – Было бы невозможно – я имею в виду, слишком дорого – запускать такой объем кода централизованно.

– И что бы это значило для архитектуры их систем?

– Что они… что они более… уязвимы.

Цзао внимательно наблюдал за ней.

– В каком отношении? – спросил он.

Она внезапно вскинула голову.

– Во всех.

Профессор Чжун улыбнулся. А Мэй острее, чем когда-либо, почувствовала себя школьницей.

47

Ему послышалось напряжение в голосе Мэй. Он представил, как она крадется по глухой улице, целясь из пистолета с длинным глушителем, яростно шепча, словно задыхается под большой подушкой. Все вокруг нее, кажущееся тихим и мирным, могло в любой момент взорваться, взъяриться, как дикий зверь. Но пока этот момент еще не наступил.

– Манос, забудь о рекламных серверах, использующих «Гугл» и метаалгоритмы. – Остановившись у выхода из зоопарка, Мэй позвонила через «Сигнал». – Мы не пройдем через них и за тысячу лет. Но Цзао прав – картину могут дать локальные платформы.

«Цзао! Он весь мой!»

Манос представил, как она стоит перед ним, польщенная вниманием знаменитого доктора Чжуна. Представил и ощутил укол ревности.

– Это его личное мнение, – вздохнул он, останавливаясь.

На Миконосе садилось солнце. Тысячи людей собрались на дороге у выхода из города, среди ветряных мельниц, чтобы полюбоваться поверженным кроваво-красным солнцем Эгейского моря и сделать лучшие селфи.

– Ты куда сейчас? – спросил Манос.

– В офис. Надо перезапустить модели для этих шестнадцати.

– Где ты собираешься их найти?

– Новак найдет мне исходный код греческого «Фейсбука».

– В час ночи? Он же уходит в пять вечера!

Об этом Мэй не подумала. На линии повисло молчание. Манос даже испугался, что она дала отбой.

На самом деле Мэй засмотрелась на футболку, выставленную в витрине сувенирного магазинчика зоопарка. Пара больших пытливых глаз. Принт в виде интригующих узоров. Симметричные ромбы. «Ночное сафари, Сингапур». Мэй никогда не интересовалась одеждой, но всегда питала слабость к паттернам. Паттерны были удобной средой обитания.

– Мэй, – прозвучал в ушах его голос. Манос, он далеко отсюда, на Миконосе. – Может быть, твой друг хочет получить исходный код по каким-то своим причинам. Что делают, когда данных недостаточно?

– Бросают затею?

– Нет, учатся использовать воображение.

– Это так по-западному! Имитировать деятельность, пока само не получится.

– Я пришлю тебе другое решение, – сказал Манос. – Ты точно в офис?

– А ты точно завтра утром не найдешь еще одно тело?

Нет, не точно. Ранее в этот же день прошел слух, что полиция разыскивает двух новых пропавших, парня и девушку.

– Ты молодец. Даже если запала на старичка.

– Я не запала! И Цзао…

Внимание Маноса привлекли туристы, любующиеся величественным средиземноморским закатом у белых ветряных мельниц. Как танец пчел. Сотни людей, словно выполняя какой-то тайный договор, делали одно и то же. Прогуливались, зачарованные зрелищем. Останавливались, околдованные собственными мобильными телефонами. Искали своих спутников и лучшую позу. Одинаковые объятия. Одинаковые улыбки. Одинаковые девайсы. Одинаковый #summertime. Но… так ли уж важен спутник?

В его голове зашевелилась идея.

– Мне нужно, чтобы ты сделала еще кое-что, – сказал он. – Политические критерии. Мы не учли политические нюансы убийств.

– Свобода воли… – подхватила Мэй. – Он считает, что ни у кого из нас ее нет. Что он один может освободить своих жертв от цифрового рабства. Их освобождает смерть.

– Луддит[36]. Проследи, куда это приведет. Прокрути связанные темы. Нам может не хватить времени на хаки, которые предлагает твой приятель.

– Поняла тебя. Воображение.

48

Туристы в Матогианни не вызывали у Лены Сидерис ни раздражения, ни интереса. Она наслаждалась ощущением свободы. Свободы от оков профессора Франца Хансена и любви, которая мучила ее со студенческих лет в Кембридже. Их последние утренние ласки были прощанием. Она почувствовала это.

Предполагалось, что они просто поговорят о конференции. Франц сказал, что возвращается в Англию через день-два и займется публикацией их изысканий. Он бы и не признался, но его выдавали виноватый вид и нервная дрожь. Времена изменились, наступала новая эра, которая грозила оставить его без работы. Горячее обсуждение – нейрокриминология против социокриминологии – свелось к мелочной перебранке. Все прояснила речь, с которой выступил Манос. Когда дело доходит до реальных убийств, не так уж важно, родился ли кто-то убийцей или стал им. Важно то, что он убивает. Приближалось время, когда «цифра» будет прогнозировать криминальные тенденции. И тогда социальный работник – или полиция – сможет вмешаться до совершения преступления. Беда, горе, отчаяние из-за бессмысленной потери близкого человека, члена семьи, сына или дочери не коснутся тысяч людей. С преступностью будет покончено.

– Как славно, – пробормотала Лена, кончиками пальцев поглаживая парео.

– И принт красивый, – добавила, подойдя к ним, продавщица.

Но, в отличие от Мэй, Лену не интересовали паттерны. Другое дело – тактильные ощущения, ласкающее прикосновение ткани к коже. «Какая приятная на ощупь…»

Она прочитала сотни научных исследований – ныне безнадежно устаревших. Но ей еще не поздно измениться. Сделать карьеру.

Другие, однако, отреагировали иначе. Некоторые делегаты конференции уже покинули Миконос в подавленном настроении. И лицо Франца в то утро… Появившийся на его губах намек на улыбку, которая так и не оформилась до конца, придавал лицу выражение безнадежности, отчаяния. Лена чувствовала в нем ненависть к Маносу Ману. Глубокую ненависть. Она почти читала его мысли. «Неужели все? Какой-то программист, щенок, сваливается невесть откуда – и вот уже все внимают ему, открыв рот». А как же их исчерпывающие, всесторонние исследования? Как быть с психографикой, определяющей, кто берет в руки нож, нажимает на спусковой крючок, сжимает чье-то горло? А что же Ломброзо, Энрико Ферри, Ханс Айзенк или Роберт Хэйр? Станут ли их исследования всего лишь еще одним программным средством среди миллионов других? Неужели человеческий дух конвертируется вот в это? Сведутся ли высшие устремления человека… к существованию в виде строки кода?

49

Быстрая езда – редкость в Сингапуре. Мэй стоило бы на всякий случай придумать для полиции какое-то оправдание, но даже с наушниками в ушах ей приходилось напрягаться, чтобы расслышать Маноса сквозь шум ветра.

– Новак рассчитывает заполучить для нас китайцев и русских.

– Отлично, но я сомневаюсь, что это что-то изменит. Послушай, единственный способ справиться с вортексами, о которых говорил твой друг, это найти уникальные сетки взаимодействия для всех шестнадцати.

Документации использования пользовательских интерфейсов! Как же можно было забыть?

Они напоминают точечные диаграммы, напрямую связывающие тип сообщений со взаимодействующими с ними пользователями; это как идентификатор, показывающий ответное поведение и частоту откликов в зависимости от представленного пользователю контента.

– Давай будем осторожны, Мэй. Если мы сможем сопоставить один из графиков с аналогичным из любой точки мира, то…

– …найдем других? – продолжила она.

– Мы обнаружим аналогичные преступления в тех странах, откуда они приехали. Все они иностранцы. Модель отрабатывалась там и воспроизводилась здесь. Они не просто так начали убивать на Миконосе.

– Они должны были практиковаться где-то в другом месте…

– И тела не были найдены.

Работа могла занять всю ночь. Мэй припарковалась наугад и побежала к входу. Сотрудники службы безопасности Глобального комплекса инноваций Интерпола выглядели как фигурки из конструктора в стоп-моушн-анимации.

– Разве они не появились в списке Интерпола? – спросила она.

– Тела обнаружили случайно. Первое – с одной стороны острова, второе – с другой, возле маяка. Никого не уведомляли.

– Хорошо. Почему их не утопили поглубже?

Манос ненадолго задумался.

– Он не хотел их прятать. Нужно скорректировать настройки – добавить склонность к риску. Наш парень – азартный игрок.

Мэй провела идентификационной картой по ридеру; охранники машинально поприветствовали ее своим обычным «Добрый вечер, мисс Ни».

Манос представил себе ее офис.

– Поручи это Яню. Как официальное задание. Он там?

– Ты сомневаешься?

– Я не знаю, какие у него могут быть дела.

– Он здесь со вчерашнего вечера.

«Надо было с ним на что-нибудь поспорить», – подумала Мэй. Створки лифта открылись – Янь действительно был на месте.

– Пора за работу, – коротко бросила она ему, прежде чем вернуться к разговору.

Но Янь уже догадался, кто на линии.

– Приве-е-ет, доктор Ману, – бодро пропел он, следуя за Мэй.

– Как мы получим все эти графы? Через Новака? – спросила она.

– Ни за что, – ответил Манос.

Мэй немножко запаниковала.

– Тогда как?

– Я тебе только что сбросил. Джаред – мой старый приятель.

– Джаред?

– Так он себя называет. Он предоставит вам графики в формате JSON[37], но, чтобы выявить закономерность, вам придется запустить их довольно быстро. Тебе нужен собственный компьютер.

– Янь, – кивнула Мэй. – Запускай свой «Слэк»[38]. Сортировка дополнений.

– Понял, – сказал Янь, садясь за клавиатуру.

– Основные критерии – эгоизм и чувство собственной исключительности.

– Поиск по базам данных.

– Все, что коррелирует со свободой воли.

– Свобода воли? А что, есть те, у кого ее нет?

– И склонность к риску.

В час ночи Янь играл на клавиатуре, как концертирующий пианист.

– Надеюсь, с валидационными наборами справлюсь.

– Справишься, – твердо сказала Мэй.

– Каковы вероятности? – спросил Манос.

Он поднимался к ветряным мельницам. С какой бы стороны она ни приблизилась, он бы ее увидел.

Но толпа не разошлась, и все что-то искали. Идеальную позу. Идеального партнера.

Идеальный хэштег. Солнце закатилось, оставив на горизонте лишь краешек своего царственного диска.

Вероятности уменьшались.

– Девяносто один? – спросил Манос. – Девяносто один процент?

Янь запускал модели с новыми конфигурациями. Мэй наблюдала за ним, понимая, что Маноса меньше волнует сокращение числа подозреваемых и больше повышение вероятности их связи с преступлением. Сколько бы их ни было – шесть, шестнадцать или двадцать шесть, – отыскать их предстоит полиции. Но если вероятность виновности упадет до 80 или даже 70 процентов, то такие результаты считать надежными уже нельзя. И тогда… «Нам понадобятся новые предположения…» Мэй не сводила глаз с приборной панели.

– Где ты взял девяносто один? – радостно выпалила она прямо в телефон – наушники остались на столе Яня.

«Ради таких моментов, как этот, мы и работаем!»

Манос добрался до ветряных мельниц и уже стоял между двумя из них, когда солнце полностью скрылось за горизонтом.

– Девяносто два? Девяносто три? Девяносто четыре? – спрашивал он.

– Хватит считать. – Ее открытое улыбающееся лицо напоминало абрикос. Она на секунду приложила палец к его губам, а потом нежно поцеловала. Манос упал в ее объятия, как ребенок. Он даже не сопротивлялся, когда она забрала у него наушники.

– Девяносто шесть процентов! У нас осталось восемь подозреваемых! – раздался голос Мэй.

Но ответа не было. Только шуршание ткани да шум ветра, раздувающего паруса ветряных мельниц. Дуновение желания.

– Что говорит? – спросил Янь. – Что там у него? – Он подошел к Мэй и тоже попытался послушать телефон. Мэй сжала его так крепко, как будто это был вовсе не смартфон, а ее собственное сердце. Ей хотелось сжать его еще сильнее, раздавить. Но вместо этого она притворилась, что Манос Ману ничего больше не значит. Нисколечко. Она бросила телефон на стол.

Янь едва не выпрыгнул из собственной кожи.

– Документации использования пользовательских интерфейсов! – крикнула она, не сдержавшись.

«Как можно было забыть?»

50

Даниель Новак понимал паранойю западных политиков. Но он, как и каждый стоящий на переднем крае машинного обучения, будь то в «Гугле» или «Байду», верил, что прогресс в области искусственного интеллекта достигнут не с помощью флагов, клише или серпа и молота. Обмен строго засекреченными файлами с исследователями, не имеющими соответствующего допуска, был неизбежным злом. Предоставление гражданам Китая доступа к серверам в Лионе для проведения некоторой оптимизации – вполне логичный шаг в деле налаживания сотрудничества. Привезти такую легенду, как Цзао Чжун, в Сингапур на несколько дней для оценки архитектуры и кода своей команды – что ж, с удовольствием. Никакой политики, но полезно для укрепления взаимного доверия. А если Вашингтон или Брюссель поднимали бровь, ответ был прост: во-первых, помощь от китайцев в поимке серийных убийц – это международное сотрудничество, а во-вторых, не будете ли вы столь добры отвалить куда подальше.

Но Мэй, сидящая сейчас по другую сторону стола, просила о невозможном.

– Вы хотите запустить исходный код для греческого «Фейсбука»…

– Не только греческого. Нужно запустить много локальных версий. Для восьми конкретных моделей. Вот и всё. Но потребуется суперкомпьютер.

Мэй бодрилась изо всех сил, но бессонная ночь давала о себе знать. Новак чувствовал, что она уже раздобыла что-то. Без его помощи.

– У вас есть местные версии… – начал он.

– У меня есть кое-какие связи. Но мне нужен ЦЕРН[39].

– Они физики, Мэй. Крайне маловероятно, что они передадут свои вычислительные ресурсы, чтобы мы могли повозиться с обновлениями профиля.

– Так выдайте ордер, Даниель!

– На арест… физиков?

– Мне нужен суперкомпьютер. Грид. Всего на два дня. Прямо сейчас.

– Надеюсь, вы в курсе, что есть список ожидания…

– Вы – полиция, Даниель! Всемирный полицейский центр. Сто девяносто четыре страны только и ждут ваших инноваций! Во имя глобальной безопасности! И разве они не дадут вам хотя бы половинки компьютера для выполнения вашей работы?

– А из Лиона вы запустить их не можете?

– И обрушить Сеть?

– Мэй Ни…

– Мне нужна оперативная память на петабайты.

– Мэй…

– И петафлопсы[40] эффективности.

– Мэй!

– Что?

Он никогда не видел ее такой. Глаза запали. Обычно безупречный отглаженный воротничок измят, один уголок засунут под свитер, другой торчит косо. Руки дрожат так, как будто вот-вот оторвутся от плеч.

– Я могу отправить электронное письмо, – спокойно сказал Новак. – У нас есть друзья в CORDIS[41] и в Швейцарии[42]. Но для доступа к такому уровню вычислительной мощности, суперкомпьюру с производительностью порядка в один эксафлопс, потребуется выполнить определенные бюрократические процедуры. Вот так это делается, Мэй. Займет три дня – по меньшей мере.

– У меня нет трех дней!

Она повернулась на каблуках и вышла, хлопнув дверью. Новак, глядя ей вслед, так и не решил, хочется ли ему смеяться или плакать.

«С ней надо быть начеку», – подумал он.

51

– Суперкомпьютер… – Она снова приоткрыла его губы своими. – Мне нужен суперкомпьютер.

Он расхохотался.

– Так вот почему ты здесь?

– Я здесь, потому что… мне больно…

– Мэй… такая юная, такая талантливая, такая милая… Ты забудешь о нем. Просто найди данные! Там, где есть данные, не может быть боли.

– Они у меня есть! Мне не хватает суперкомпьютера.

Она упала в его объятия, рассчитывая на более тонкий довод. На этот раз он поднял ее, легко и нежно, и они закружились в танце, пока Цзао не справился с ее штанами и они не занялись любовью.

* * *

Мэй чувствовала себя так, словно проспала несколько дней. И проснулась с тревогой и беспокойством. Манос. Этот чертов Манос Ману. Тупица. Болван. Дурак.

«И эти твои гребаные тупые гречанки!»

Мэй прогнала его образ, переключившись на жертв. Утопленных под буями на Миконосе – таких, какими видела их на фотографиях с места преступления.

«Справедливость, – подумала она, – вот моя свобода воли».



@55godlessgod

@018poweroflove

@angelof_

@mm56540x

@leonardan8

@amazingvic008

@caribou6