– Я расскажу тебе, кем он был. Откуда он взялся.

Я понимаю, что мной манипулируют. Что это уловка. Но мысль о том, чтобы получить все ответы, непреодолимо притягивает меня.

– Нам можно обняться перед твоим уходом, – говорит Элтон. Глаза у него спокойные, но между нами повисает решающий вопрос.

Я глубоко вдыхаю и делаю шаг вперед. Его руки крепко сжимают меня.

– Приятно было увидеться, сынок, – шепчет он в ухо, и слова окутывают меня мощным густым облаком корицы. Но, кроме ароматной жвачки, Элтон не пахнет ничем – как будто у него вообще нет тела.



Из тюрьмы я выбираюсь довольно долго – приходится пройти все те же этапы, что и по пути внутрь. Охранники, которые забрали мой бежевый свитер, ничего об этом не помнят и нигде не могут его найти. В итоге я наконец-то оказываюсь на стоянке. Скай выходит из машины и идет в мою сторону, но я жестами показываю, чтобы он оставался на месте. У меня кружится голова, и я не могу сфокусироваться на движущейся цели.

Я без приключений добираюсь до машины, но потом упираюсь в нее лбом, и теплый капюшон наполняется паром от прерывистого дыхания. Скай подходит ко мне и кладет руку на спину.

– Все прошло плохо, да?

– А? Все нормально. – Тут я понимаю, что меня сейчас стошнит, и меня рвет тут же, у машины. Скай все еще стоит рядом.

– Все в порядке, – успокаивает он. – Все в порядке, Уайлдер. – Когда я наконец заканчиваю, он тихо спрашивает: – Как насчет залезть в машину, пока мы оба тут не умерли от переохлаждения?

Внутри ревет обогреватель, от кожаных сидений восхитительно пахнет, и это так прекрасно – не быть в тюрьме, – что я начинаю плакать. Скай дает мне таблетку, влажные салфетки для рта и платочки, чтобы вытереть слезы. Он серьезно подготовился.

– Он не совершал убийств, – всхлипываю я. – Нат. Наконец-то я это знаю. Может, они не отец и сын, но похожи как две капли воды!

– Не понимаю, Уайлдер, ты о чем?

– Только что Элтон сказал мне, что убийца Нат. Но он врал.

– Откуда ты знаешь?

– У Ната был один жест, когда он врал. Он постукивал ногтями большого и указательного пальцев. Элтон сейчас сделал точно так же. – Машина начинает дрожать, но потом понимаю, что это я. – Он этого не делал, Скай. Нат не убивал всех этих женщин.

Скай пораженно вздыхает.

– Это прекрасно. А фотографии детей?

– Элтон сказал, что их делал Нат, как все и думали.

– Он врал?

Повисает пауза.

– Я не знаю, – наконец отвечаю я. – Нет. Мне кажется, это действительно делал Нат. – В голове поднимается какой-то странный гул. – Спасибо, что заставил меня приехать, Скай. – Это такое облегчение. Годы сомнений падают с моих плеч, потому что я понимаю, что прав. Хотя это немного сомнительное, частичное удовлетворение: а, мой друг всего лишь фотографировал спящих детей. Всего-навсего. Ничего такого.

Скай протягивает мне свою зеленую перьевую ручку и блокнот.

– Записывай! Все. Что он говорил, как выглядел, чем там пахло. Все! Быстро, пока не забыл.

Я беру ручку, мы сидим посреди голой пустыни тюремной автостоянки под падающим снегом, и я пишу. В какой-то момент я замедляюсь и останавливаюсь посреди предложения. Ручка дрожит над бумагой, на нее падает капля чернил и оставляет идеальный изумрудный круг.

Скай смотрит на меня:

– Что такое?

– Я не могу об этом писать. Это какая-то полная шиза.

– Да не бойся ты шизы! – яростно набрасывается на меня Скай. – Прими ее! Шиза спасет тебя! Шиза сделает тебя свободным!

Я тяжело вздыхаю.

– В этом моменте он назвал меня сыном. И всего на долю секунды это было очень приятно.

Я не рассказываю Скаю о том, как чуть не признался Элтону в своих чувствах. Я не рассказываю ему об объятиях. Я приберегу все это для книги.



При выезде из Олбани внезапно начинается снег – вихри белых перьев заметают дорогу впереди. Скай едет быстрее, пытаясь перегнать бурю, но она становится только сильнее, не успеваем мы проехать и десяти миль. Мне кажется, это воля Элтона повелевает стихии преградить нам путь.

– Дальше мы так ехать не можем, – говорит Скай. – Нужно найти, где остаться на ночь.

Мы проезжаем мимо отеля с вывеской «Свободные номера». А потом еще одного.

– Вот же, – говорю я, – ты пропустил.

Но Скай упорно отказывается останавливаться.

– Это не то, – раз за разом отвечает он.

Наконец, когда дорога становится практически непроходимой, из темноты выплывает вывеска: Гостевой дом «Оак Лодж».

– Вот, – удовлетворенно произносит он. – Приехали.

Тут есть подъездная дорожка, а не просто узкая парковка. Под крышей – настоящие остроконечные фронтоны, а над дверью – кованый керосиновый фонарь. И никаких вывесок про свободные номера.

– Скай, – в панике лопочу я, – я не могу себе это позволить.

– Не волнуйся, Уайлдер, мы же празднуем! Жди здесь. Не глуши машину и молись, чтобы у них были номера. – Скай выходит и бежит внутрь. Он возвращается через пять минут. – Остался один, – говорит он с тихим триумфом. – Думаю, тебе понравится.

Абсолютно все в номере для новобрачных – густого кремового цвета. Камин украшен еловыми шишками и огоньками. Внезапно я вспоминаю, что сейчас Рождество. Теперь я понимаю, почему мы со Скаем так пролетели мимо ресепшена. Кровать – бескрайний шелковый простор. Окна украшены треугольными витражами, туалетный столик вырезан из красного дерева, в ванной – чугунная ванна с ножками (я такие только в кино видел), а на подушках – маленькие шоколадки.

– Ого, – тяну я при виде всего этого. – Я серьезно не могу себе это позволить.

– А я серьезно говорю тебе об этом не волноваться. К тому же у нас все равно нет выбора. Или ты хочешь вернуться обратно на дорогу?

Мир за окном превратился в белое торнадо.

– Вот именно, – хмыкает Скай. – Я думаю, скотч?

Он заказывает виски и стейки. Когда нам их приносят, я жду в ванной. Мне жутко неловко, ведь официант знает, что мы делим эту комнату. Ее вызывающая роскошь настраивает на вполне определенный лад. Повсюду бархат, лен и хлопок, дерево слишком блестящее, а кровать слишком мягкая – ее слишком приятно касаться, гладить, использовать. Такое великолепие (такие текстуры)!

Через дверь я слышу, как Скай шутит с официантом. Кажется, он дает ему чаевые. Я смотрю на ванну и ее маленькие ножки. И думаю о своем друге Натаниэле Пеллетье. Интересно, помнил ли он хоть немного, кем был на самом деле, видел ли сны – какие иногда снятся нам всем – о временах раннего детства? Надеюсь, что да. Теплые руки, нежно обнимающие его, колыбелька, одеяло, чувство спокойствия.

– Лучше скажи мне прямо сейчас, – начинаю я, когда мы со Скаем заканчиваем ужинать. Я готов, и более готовым уже точно не буду. – Скажи мне, что ты написал в том письме. Под которым я подписался. Элтон расспрашивал меня про мои желания. Сначала я подумал, что он имел в виду… Что ты ему написал?

– Только… о чем мы договорились. Ты читал.

– Не ври мне! – у меня сжимаются кулаки. – Что у меня за желания, Скай?

– Ладно, я добавил одну вещь перед отправкой. Одно предложение в самом конце страницы. Ничего такого.

– Что? – я стараюсь держать себя под контролем.

– Я написал, что иногда тебе самому хочется сделать нечто подобное.

– Что? – мое сердце оглушительно падает, отдаваясь в ушах.

– Ты меня слышал.

– О господи. – Комната начинает плыть у меня перед глазами, я тяжело дышу. – Ты не имел на это никакого права, Скай!

– Но это же сработало, разве нет? – Скай замерз и устал, а еще ему страшно: обычное спокойствие ему изменило. – Он бы не согласился с тобой встретиться, если б я этого не сделал. Он никого к себе не пускал. Ему нужно было что-то особенное. Какая-то связь.

Мне становится страшно, потому что я на самом деле это испытал, сидя напротив Элтона. Я почувствовал связь, и вовсе не из-за письма Ская – не только из-за него.

– Я никогда тебе этого не прощу.

– Давай за ночь обдумаем эту мысль? – утомленно предлагает он. – Это был долгий день.

– Я попрошу у них другую комнату, – холодно заявляю я. – Пойду спать в машину, что угодно, лишь бы не оставаться здесь с тобой.

– Не надо, пожалуйста, – смотрит на меня Скай. – Не надо, Уайлдер. – Он подходит, берет меня за руку и прижимает ее к своей груди, прямо к сердцу. Я чувствую его сердцебиение – как оно проходит сквозь мою ладонь, а потом и сквозь меня. – Пожалуйста, – снова повторяет он, и я понимаю: он боится остаться один.

– Ты сильно облажался.

– Я знаю.

Кончик моего мизинца касается его теплой кожи над расстегнутой на шее пуговицей. Я отталкиваю его, пихаю в грудь, пока он не оказывается на расстоянии вытянутой руки. Не сильно – мне просто хочется почувствовать его мышцы и кости под кожей. Сначала Скай отшатывается и выставляет руки вперед, но потом выпрямляется. Он подходит ближе и ближе. Он выше, но не сильно. Наши глаза почти на одном уровне.

Скай поднимает руку и снимает мои очки, потом аккуратно кладет их на стол. Теперь я вижу только размытые пятна его щек, кусок рыжей щетины, где он не прошелся бритвой, белую кожу. Его ключицы образуют элегантный треугольник.

– Ты так уставился на меня, – говорит он.

– Почему бы мне не смотреть на тебя. – Господи, что за тупость. Я вспыхиваю.

– Как и мне на тебя.

– Не будь козлом.

– Нет, правда. Твои глаза… Никогда не видел таких больших глаз.

– Почему в тот раз твой отец выходил из комнаты ночью? Почему он избил тебя?

Помолчав, Скай отвечает:

– Все сложно. Что ты хочешь от меня услышать, Уайлдер?

– Ответ.

– У тебя есть все нужные ответы, Уайлдер. Вот здесь. – Он тычет в меня теплыми пальцами.

– Это, по-твоему, Элтон имел в виду под желаниями?

Мое сердце, все мое существо звенит. Но я упрям.

– Ненавижу, когда мне врут.

– Все сложно, – снова говорит Скай. – Пожалуйста, давай не будем об этом. Давай останемся только мы с тобой. Сделаем вид, что остального мира просто не существует – он умер, взорвался или что-то такое. – Его крепкая рука лежит у меня на шее.

Я знал, чем все закончится, когда увидел эту комнату. Может, я знал, когда согласился на эту поездку.

– Я никогда этого раньше не делал, – шепчу я.

– С кем?

– Ни с кем.

– Разберемся, – говорит Скай, и он прав.



Посреди глубокой ночи, в самый темный час, когда снег почти целиком заваливает окна, Скай запрокидывает мне голову и говорит:

– Сделай это прямо сейчас. Ты этого давно хотел. Представь, что я Нат.

Я отталкиваю его:

– Скай! Это полная дикость.

Его глаза в приглушенном свете горят темным золотом.

– Шиза сделает тебя свободным, помнишь? Не бойся, Уайлдер. Это спасет тебя от боли.

Человеческое сердце – темное и глубокое, и в нем много камер. Там прячется многое.



Я просыпаюсь, когда ночь растворяется в утре. Небо расчистилось, и серп луны освещает падающий снег. Сквозь старинные оконные рамы на лицо Ская падает свет.

Его внешность сложно описать, потому что она постоянно меняется. Скай всегда в состоянии перехода между разными эмоциями и выражениями, как будто бежит от одного и не может достичь другого. Единственный момент, когда можно действительно понять, как он выглядит, – это во сне.

С его интересным цветом волос он создает впечатление симпатичного парня, но на самом деле это не так. Его черты не гармоничны. Нос слишком большой, рот немного кривой. В отличие от большинства людей, во сне он выглядит старше. Я замечаю на его лице возрастные морщины и борозды, которые во время бодрствования скрывает природная живость. Морщины слишком глубоки для такого молодого лица.

Становится достаточно светло. Начинается рассвет и окрашивает темный мир в розовый. Я тихо достаю свою папку из сумки. Беру со стола ручку Ская и начинаю писать. Я фиксирую все. Включая то, что мы только что делали. Все станет частью книги. Писатели на самом деле монстры. Мы пожираем все, что видим.

Закончив, я укладываюсь обратно. Осторожно сверяюсь со своими мыслями и чувствами – с некоторой опаской, как будто впервые наступаю на больную ногу после гипса. Я снова жив. У меня закрываются глаза. Я и не знал, какой тяжелый груз носил в сердце, пока он не исчез.

По моим волосам блуждает рука. А потом я чувствую резкую боль.

– Ай!

Скай не спит и смотрит на меня. У него в пальцах зажат темный пучок волос.

Я хватаюсь за голову и потираю саднящее место.

– Скай, ты что… Волосы только что у меня выдрал?

Он хитро улыбается.

– Это для куклы?

– Нет. Ты мне не враг, Уайлдер. Я положу их в шкатулку и буду хранить.

– Странный ты человек. – Мы оба не можем сдержать улыбки. За окнами занимается золотисто-голубой день. Я почти чувствую запах холодного свежего воздуха.

– Уже поздно, – говорю я. – Наверное, дороги расчистили. Нам еще не пора?

Скай пожимает плечами:

– Меня нигде не ждут.

– Эм…

– Да, Уайлдер?

– Всегда со всеми так?

– Нет. На самом деле никогда. – Глаза у Ская большие и испуганные, и он тянется ко мне, хватая изо всех сил, и все вокруг плывет, и сквозь боль я слышу себя: о, похоже, у нас серьезные неприятности.

Я резко отталкиваю его.

– Погоди, что сейчас происходит?

– Ты имеешь в виду… это?

– Ну да… Между нами.

– Я не знаю, – шепчет он, и его слова согревают мне лицо. – Я не знаю, Уайлдер, замолчи. Пожалуйста, просто…

На нас льется яркий свет, он бьет как будто отовсюду, и я думаю: вот оно, наконец, и я… Но я не заканчиваю мысль.

Любовь.



Когда мы возвращаемся обратно в колледж, Скай останавливается у главного входа.

– Умираю от голода, – заявляет он. – Иди займи нам место. Встретимся в столовке. Я отгоню машину на стоянку. – Скай легко проводит пальцами по моему загривку. Его прикосновения волной отдаются по всему телу.

– Хорошо, – говорю я.

Проходит еще несколько секунд.

– Мне кажется, для этого тебе надо выйти из машины, Уайлдер.

– А, да, конечно. – Я чувствую, насколько глупая у меня на лице улыбка. Она такая широкая, что мне почти больно. – Уже иду.

Я иду в столовую и занимаю два места. Сейчас рано, почти никого нет. Кто-то сделал скромную попытку символически украсить помещение – тут и там висят рождественские венки и зеленый плющ. Думаю, он пластиковый, но все равно выглядит довольно живым и блестящим. В углу стоит искусственное деревце в огоньках и бумажных гирляндах. У меня и вправду праздничное настроение. Я ищу глазами остролист и тут же вспыхиваю. Пока я жду, в столовую забегают еще несколько студентов.

Скай долго не возвращается, и я не понимаю, что могло его задержать. Может, что-то с машиной? Типа шины? Я не очень разбираюсь в автомобилях. Время идет, а Скай все не появляется. Да ну его, сам поест, когда придет. Я хватаю тарелку и наваливаю на нее еды. Сегодня у них сладкая картошка с зефиром.

Потом позвоню маме, – думаю я. Поздравлю ее с праздниками. И папе позвоню. Все будет хорошо. Можно двигаться дальше. Мы больше не прикованы к прошлому. Мы все теперь свободны.

Зал пустеет. Еду начинают убирать, так что я быстро хватаю остатки индейки и хлеба для сэндвичей и заворачиваю их в салфетку. Скаю придется обойтись этим, потому что ничего больше я стянуть не могу. Хотя ему, кажется, все равно, что пихать себе в рот. Я вспоминаю, что случилось вчера ночью, его рот, и вокруг как будто снова становится жарко. Я чувствую себя прозрачным – словно любой, кто взглянет на меня, может увидеть мои мысли.

Кто-то хлопает меня по плечу. Пора идти, им надо убираться.

Аккуратно прижимаю сэндвичи к груди, пока иду по двору и поднимаюсь по лестнице. Пожарная дверь, закрываясь, больно бьет по голени, но мне все равно.

Дверь в нашу комнату слегка приоткрыта. Может быть, Скай заснул? Мы не особо спали прошлой ночью.

Я открываю дверь. Комнату наполняет мощный запах индейки из соседних кухонь. Сумка, которую я брал с собой в тюрьму, одиноко и неподвижно лежит посреди кровати. Его половина комнаты абсолютно пуста. Вещей нет. Я заглядываю в ящик. Куклы из волос тоже нет. Его шкаф и тумбочка выглядят обшарпанными, грязными и неряшливыми, как вся пустая мебель.

На подушке лежит сложенная записка. Я хватаю ее и разворачиваю. Пальцы с трудом цепляются за бумагу (расперчатались). Все становится скользким, как во сне.

Зелеными чернилами написана всего одна строчка:


Спасибо за все.


Меня поражает страшная мысль. Я начинаю рыться в сумке. Задыхаясь, раскидываю на кровати все содержимое. Папка со всеми моими заметками, вырезками и записями исчезла.

Я поднимаю голову. Неужели я слышал крадущийся звук на лестнице? Как будто кто-то спрятался в душевых, чтобы проскользнуть мимо двери к ступенькам? Будто кто-то ждал и наблюдал, чтобы взглянуть на меня последний раз.

Слышу, как щелкает замок пожарной двери, и несусь вниз. Когда я спускаюсь, на улице уже никого нет. Я бегу через центральный двор к стоянке. Ни Ская, ни его машины нигде не видно. В воздухе стоит слабый запах выхлопных газов.

* * *

Ярость как рваная кровавая рана в моей груди. Я не сплю, сны вернулись. Я не выключаю по ночам свет. Пустая кровать напротив зияет, как выдранный зуб.

Недели проходят, растягиваясь в месяцы. Время пусто.



Кто-то трясет меня за плечо. У профессора овсянка на галстуке. На экране слайд с гаргульей. Это курс архитектуры, готика – здесь я впервые встретил Ская. На секунду мне кажется, что я действительно провалился во времени и сейчас он снова выведет меня на улицу, усадит на скамейку и научит игре в слова. Я оглядываюсь, и моя грудь горит, словно от боли.

Меня трясут за плечо уже сильнее. Рука принадлежит женщине, в которой я смутно узнаю сотрудницу администрации.

– Не могли бы вы пойти со мной, мистер Харлоу? Вас хочет видеть директор.

– Что? Почему?

Профессор удивленно смотрит на нас, прервав свою лекцию. Все остальные тоже смотрят – студенты, эти глаза… Внезапно мне кажется, будто каждый взгляд – это иголка, впивающаяся в мою кожу.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Идемте.



Я никогда раньше не был в кабинете директора. Стены обшиты красным деревом. Высокие окна до потолка пропускают солнечные лучи, и они играют в хрустальной люстре, отбрасывающей радужные солнечные зайчики. Кабинет гораздо больше нашей со Скаем комнаты, здесь пахнет кожей. Я на сто процентов уверен, что тут никогда не пахнет куриным супом или мясным рулетом.

Директором оказывается женщина. Ее волосы как будто вылиты из металла. Она встает из-за своего стола, который по размеру приближается к автобусу.

На секунду думаю, не влюбился ли я, ведь она кажется такой властной. Может, она сможет разобраться со всей этой неразберихой.

Встает еще кто-то. Мужчина в светлом костюме и с блестящими, гладко причесанными и идеально уложенными каштановыми волосами. Он очень похож на Ская.

– Молодой человек, – начинает он, – насколько я понимаю, вы делили комнату с моим сыном. Возможно, вы можете предложить какие-то версии по поводу того, где он может быть.

– Нет. Это не его отец. Это уловка.

– Это не уловка, – холодно говорит мужчина. – Я отец Пирса.

– Пирса? – переспрашиваю я, но потом вспоминаю, что Ская на самом деле зовут Пирс.

У меня внутри разверзается огромная черная пропасть. Я говорю директору:

– У отца Ская серые усы. Он не такой высокий. И с доб… То есть у него другие глаза. – У этого мужчины усов нет, и добрым он совсем не выглядит. Но он очень похож на Ская. Темная пропасть во мне растет и ширится. Я знал, что тот мужчина с добрыми глазами не отец Ская, с того самого дня, как увидел его выскальзывающим из нашей комнаты. Но неприятная правда всегда обдает резким пронизывающим холодом, как бы готов ты к ней ни был.



Мистер Монтегю аккуратно очищает перепелиное яйцо кончиками пальцев. После этого он приступает к стейку, который разрезает длинным блестящим ножом. Я стараюсь не смотреть. Такие ножи до сих пор иногда нервируют. Я заказываю бургер и ем его руками.

Отец Ская задает вопросы таким тоном, как будто никто и никогда не смел ему не отвечать.

– Но, может, он мертв? – почти с надеждой предполагаю я.

– На прошлой неделе Пирс воспользовался кредитной картой в Нью-Йорке.

– Может, кто-то ее украл, а его убил?

Мистер Монтегю смотрит на меня с внезапной неприязнью и качает головой.

– Пирс постоянно убегал, когда был маленький, – говорит он, протирая рот белой как снег салфеткой. – Нам приходилось запирать на ночь ящики с серебром. Он постоянно пытался его украсть. Видимо, прочел об этом в какой-нибудь книге. Что он собирался делать с обычными серебряными ложками? Заложить? Ему было шесть! Всегда хватался за какие-то невероятные идеи. Сын стал для меня разочарованием, но я люблю его. Он просто творит все, что ему вздумается. Господи, не понимаю, что происходит с этой страной, – восклицает мистер Монтегю. – Я решил: пока его одержимость писательством продолжается, я хотя бы знаю, где он. Хотелось бы мне знать это сейчас!

– Мне очень жаль, – говорю я в приливе сочувствия.

– Пирс пережил тлетворный опыт в детстве. Это его изуродовало, не побоюсь этого слова. Все эти извращения.

Я кладу бургер на тарелку. Внезапно он кажется слишком мясистым, слишком кровавым. Мое сочувствие испаряется.

– Его нездоровое увлечение убийствами развивалось вместе с усугублением его отклонений, – продолжает мистер Монтегю, вытирая кровь с подбородка. – Все эти неприглядные увлечения всегда взаимосвязаны. Помимо прочего идиотизма он сказал, что хочет, чтобы его называли Скай. Мы были Пирсами со времен Бостонского чаепития, – мужчина с вызовом смотрит на меня. – Наверное, Пирс был очень впечатлен, встретив тебя.

– Что? – Я как в мастерской стеклодува: мне жарко и словно видно насквозь.

– Он постоянно читал об этом деле – собирал материалы для своего будущего романа. Я не понимаю таких книг, – говорит мистер Монтегю, прося официанта нас рассчитать. – Я люблю биографии. Недавно вышла очень хорошая, про Трумена. Но почему Пирсу хочется писать – а кому-то читать – про те убийства в Мэне? Женщины в бочках… – Мистер Монтегю наклоняется ко мне. От него пахнет сырым мясом. – Он не переставая над ней работал, но не продвигался ни на йоту. Это одержимость. Нам не стоило рассказывать ему, что с ним там произошло. Очевидно, это был просто букет всяческих извращений.

– Что с ним произошло? – Мое дыхание учащается, и я чувствую, как в уголках глаз темнеет. – Где?

– Ты странно выглядишь, парень, – задумчиво произносит мистер Монтегю. – Внутри ты такой же странный? Я вот думаю, не ты ли сбил моего сына с пути?

Я в обморок упаду, если останусь здесь. Встаю из-за стола и вылетаю из отеля. Оказавшись на свежем воздухе, пускаюсь бежать и не останавливаюсь, пока не добегаю до ворот колледжа. Но я не захожу в них, а почему-то шагаю дальше, навстречу яркому мартовскому полудню.

Я поднимаюсь на Сморщенный Холм и иду к пустому дереву, на наше место. Мы со Скаем всегда здесь встречаемся. Или встречались. Даже спустя несколько месяцев я не могу привыкнуть думать о нем в прошедшем времени. Деревья зеленеют, на них распускаются сережки. Скоро придет весна. Я вспоминаю его руки на своем теле, и снег, залепляющий витражи, и льющийся в комнату солнечный свет. Ская никогда не существовало, вот что я должен понять. Он просто плод воображения одного богатенького мальчика.

Скай с самого начала знал, кто я. Он подтолкнул меня к тому, чтобы описать все случившееся тем летом в бухте, чтобы потом украсть. Я был материалом.

Я понимаю, что писать придется быстро. Скай тоже будет заканчивать свою книгу. И это тоже может стать частью истории. Это предательство. У меня будет свой конец.



Следующие несколько недель я пытаюсь писать – но слова как будто ускользают от меня. Последовательность событий становится нечеткой. Даже лица исчезают у меня из памяти. Почему у меня не осталось их фотографий? Харпер, Ната?

Как выяснилось, писательский блок – это не когда ты ничего не можешь написать. Это когда ты ничего не можешь почувствовать. Все мое тело, мой разум, мои волосы и ноги, даже мои ногти объяты яростью.

Писать, думаю я. Пасть.



Сморщенный Холм зеленеет. По деревьям скачут иволги. Потом они, наверное, полетят на север. Может быть, в Мэн. В те леса у моря.

Наконец, сидя в своей пустой комнате в общежитии, я пишу Элтону Пеллетье. Его не успели перевести из-за каких-то бюрократических проволочек, а мне уже нечего терять. «Расскажите мне, кем он был, – пишу я. – Нат. Мне нужно знать». Это все из-за Ская. Он копнул слишком глубоко, вскрыл все мучительные желания. А потом разграбил и бросил меня, как разрытую могилу.

Элтон отвечает короткой запиской.


«Прихади на следущей недели. Пиревод в конце июля».


Записка болезненно оживляет поблекшие было воспоминания. Не очень у них выходит с письмами – у обоих Пеллетье.

Последние деньги из стипендии я трачу на билет до Нью-Йорка. Это ближайший от тюрьмы город. Я не знаю, как буду добираться туда от станции. Возьму такси? Пойду пешком? Путь займет в два раза больше, чем в машине с… (не произноси его имя, даже не вспоминай его имя!).

В день посещения я просыпаюсь в пять утра. Я снова толком не спал. Перед выездом я, согласно инструкции, звоню с таксофона, чтобы подтвердить посещение.

– Тюрьма закрыта для посетителей, – говорит голос.

– Но я записан на сегодня, – бестолково бормочу я. – У меня есть допуск.

– Не сегодня.

– Там бунт? Я слышал, что посещения отменяют во время бунтов.

– Вы ближайший родственник?

Я закрываю глаза и слышу голос Элтона у себя в голове. Ты можешь занять его место, стать мне сыном.

– Нет, – говорю я.

– Посещения отменены, все.

Я кладу трубку на место. Мягкий кусочек розовой жвачки прилип к моему уху.

Я чувствую себя как мать Кристи Бэрам. Вспоминаю ласковую улыбку Элтона. Хорошо хоть я не успел добраться до тюрьмы прежде, чем он передумал.



Только вечером я узнаю, что Элтон Пеллетье мертв. Об этом сообщают в новостях. Элтону поручили заделывать трещины в асфальте на дворе. Во время работы он съел несколько горстей влажного цемента, а охранники даже не заметили. Когда в конце дня его отправили обратно в камеру, он запихал себе в рот простыню, чтобы не было слышно его криков, пока цемент застывал у него внутри.

Я не знаю наверняка, но мне кажется, это последнее сообщение Элтона для меня. Скушай. И я чувствую странную тоску.



Ничего страшного, – говорю я себе. – Я все еще могу ее написать.

Но я не могу. Слова на бумаге выглядят как тайнопись. Я не понимаю, где Скай, где моя папка, на что сейчас смотрит Афродита. Он забрал самую важную часть меня, когда ушел.



Маме не стало лучше, так что на лето я остаюсь в колледже и устраиваюсь работать в книжный магазин. В Пенсильвании жарко и тихо, и опустевший без студентов город кажется мне незнакомым. Я мучительно жду, когда снова начнутся занятия, появятся люди. Я брожу по выжженным солнцем дворам, как привидение. У меня были еще приступы. Стресс начинает отражаться даже на моем зрении – в левом глазу я постоянно вижу бледное размытое пятно. Мне кажется, это от напряжения.

– Мне приехать, сынок? – спрашивает по телефону голос отца.

Он неудачник и придурок, и я, конечно, ненавижу его, но мне одиноко, а он – моя семья. На меня накатывает теплая волна любви, и я уже открываю рот, чтобы сказать: да, пожалуйста, пап, приезжай.

– Мы с Эдит… ну, не очень хорошо ладим, – говорит он. – Боюсь, ничего не выйдет.

– Да пошел ты! – кричу я и вешаю трубку.



Обернутая в коричневую бумагу посылка приходит в сентябре, сразу после начала семестра. Она здоровая и еле влезает в мой почтовый ящик.

Я не хочу возвращаться в свою комнату, так что вскрываю ее прямо в коридоре.

Это напечатанная на машинке рукопись. Титульный лист гласит: «Гавань и кинжал». Скай Монтегю. Я недоверчиво фыркаю. Пролистываю рукопись дрожащими руками. В глаза тут же бросается строчка: Не думаю, что люди должны жить у моря. Оно слишком велико, чтобы его понять.

– Нет, – вслух произношу я. – Это невозможно. – Он не стал бы, не смог бы.

Между страниц вложено письмо, написанное все теми же зелеными чернилами.


Свистящая бухта, Мэн
1 сентября, 1992
Дорогой Уайлдер!
Ну вот, наконец, я что-то написал. Как ты и говорил. Не стоило пытаться заставлять тебя рассказать эту историю, ведь ты очевидно не хотел заново переживать все эти вещи.
Я пишу это письмо, глядя на садящееся солнце позднего лета в Свистящей бухте. Странно снова сюда вернуться. Я не был здесь с тех пор, как все произошло, – тут красиво, я и забыл.
Я не был честен с тобой, да и с собой. Это и моя история тоже – ты поймешь все, когда дойдешь до страницы девяносто два.
Издательство приняло книгу, ее опубликуют в следующем году. Но я хочу, чтобы ты взглянул на финальную версию, со всеми моими помарками и исправлениями. На этот раз я пытаюсь рассказать правду.
Мне нужно было исчезнуть быстро, Уайлдер, иначе бы я вообще не нашел в себе храбрости.
Живи свою жизнь. Будь шизанутым. Будь свободным. И можешь в это не верить, но…

С наилучшими пожеланиями,
Скай


Я мрачно переворачиваю заглавную страницу и начинаю читать. В рукописи полно зеленых исправлений и примечаний, зачеркиваний и целых абзацев, замазанных белым корректором. Какой нерешительный, – думаю я. Все время пытается понравиться.



Я прочитываю «Гавань и кинжал» за день. Первые пару страниц я балансирую между пропастью ужаса и теплыми волнами облегчения. Это не очень хорошо написано. Я с веселым злорадством усмехаюсь каждому громоздкому деепричастию. Но стоит мне наткнуться на строчку, взятую напрямую из моих мемуаров, и мне хочется схватить его за горло.

Сюжет слишком уж знакомый.

История рассказана задом наперед, от лица главного героя, Скандара. Скандар встречает Уайли в колледже. Они становятся друзьями. Уайли раскрывает Скандару тайну своего травмирующего прошлого, и они становятся ближе друг другу. Эта часть на самом деле довольно милая. Сначала книга напоминает роман о взрослении. Но потом история уходит в прошлое.

Забитый неудачник Уайли приезжает на каникулы в летний домик в бухту под названием Зеркальная гавань. Он знакомится с двумя местными подростками. По вечерам они сидят на маленьком пляже и едят сибаса на углях. Уайли и Нейт одновременно влюблены в Хелен. После несчастного случая в пещере Нейт получает травму. Его отца арестовывают, потому что тот оказывается серийным убийцей, известным как Спасатель (иронично), который похищал купающихся женщин, пытал и убивал их. Он складывал их тела в бочки и прятал в подводных расщелинах морских пещер.

Это не глубокие правдивые мемуары, которые хотел написать я. Это ужастик. Это чушь собачья. Это пошлость. И что хуже всего – Скай превратил Ребекку, реальную погибшую женщину, в дешевую пугалку. Она зловещая, сладострастная, в длинном красном платье. Кто вообще плавает в длинном красном платье? У нее на плече кровавая рана – на том самом месте, где ее зацепила акулья снасть, которой Спасатель ловил купальщиц. Ее призрак становится чем-то вроде сирены, завлекающей купальщиков в быстрину.

Я думаю о настоящей Ребекке, на чье фото в газете так часто любовался. Светлая, легкая, залитая солнцем, облокотившаяся на подоконник и окруженная тюльпанами.

– Извините, – шепчу ей.

Остальные персонажи показаны не лучше. Хелен была стройной, с яркой серебристой прядью в кроваво-красных волосах. В ее молодых глазах читался опыт.

Фу.

У Энтона были темные глаза цвета беззвездного неба, а волосы облепляли его голову, как пятно нефти. Он все время носит с собой багор (это ложный след).

Нейт был стройным, как струна, золотисто-коричневым, как начищенные кожаные ботинки, и его губы слегка кривились, когда он улыбался.

Скандар, наш герой, конечно же высокий и самоироничный. Копна его золотисто-каштановых волос всегда спутана.

И есть еще Уайли. У Уайли были такие маленькие глаза, что они словно терялись на лице, как у крота. Даже во сне в нем всегда сидела подавленная ярость. Ничего так не злит людей, как понимание, что они – часть декораций.

Когда я это читаю, меня трясет от злости.

Откуда-то Скай знает вещи, которые я ему никогда не рассказывал. Он пишет про кровь, которая стекала в собравшуюся в лодке воду, окрашивая ее в алый. Я об этом не упоминал и не писал – это я точно помню. Он говорит о ногах Хелен и о пушке на них, который иногда ловит солнечные лучи, словно проволока. Об этом я ему тоже не рассказывал. Он как будто свободно расхаживает среди моих воспоминаний. Разве кто-то так может? – посещает меня безумная мысль. – Забрать идею прямо из твоей головы?

Мне снова хочется убить его – но убить еще год назад, когда мы впервые встретились, чтобы никогда всего этого не чувствовать.

Я дохожу до страницы девяносто два.

Гавань и кинжал

Скай Монтегю

Страница 92



– На самом деле я мало что помню, – говорит Скандар. Когда они подходят к реке, он скидывает кеды, связывает их за шнурки и вешает на шею, заходя в бурный коричневый поток. Уайли терпеливо ждет на травянистом берегу. Он ненавидит холодную воду. – Это было много лет назад. Я был всего лишь ребенком. – Но Скандар все помнит, и Уайли знает это.

– Расскажи, – просит он.



Скандар был в восторге, потому что ему было двенадцать, а какой ребенок не будет в восторге от поездки летом на море? Дом был белый и красивый. И море прямо под ним – совсем рядом! Он точно знал, что в океане водятся акулы. Он очень любил акул.

Сперва поездку хотели отложить, потому что мама с папой все еще злились друг на друга.

Все началось с того, что Салли повела его в магазин. Салли НЕ БЫЛА его мамой. Она была няней, но делала все, что положено делать маме: покупала вкусности, играла в догонялки, проверяла, нет ли монстров под кроватью. Раз в неделю Салли позволяла ему выбрать одну игрушку. И он выбрал неправильную – очевидно, она была не для мальчиков. Но Скандару нравилась его новая кукла, у нее были блестящие волосы и веревочка на спине, за которую можно дернуть, и кукла говорила: «Я красивая!»

В тот вечер, когда они купили красивую куклу, Скандар проснулся от криков и вылез из кровати. Он пошел на голоса в гостиной, крепко прижимая к себе одеяло – он взял его с собой, чтобы чувствовать себя спокойнее. Он встал у двери и стал слушать.

– Это кукла для маленьких девочек! – кричал папа. – Салли не может его контролировать. Она не справляется. Я не хочу брать ее в поездку.

– Это просто чертова кукла, ребенок не понимал, что делает! Дети не физики-ядерщики! – кричала мама. – Я никуда не поеду без няни.