Женщина улыбнулась без тени жеманства и чуть склонила голову.

– Эта работа была большой честью для меня, – ответила она. – Я хотела, чтобы мозаика в точности отвечала вашим с супругой пожеланиям.

У нее были темные волосы, а теплые глаза словно приглашали к продолжению разговора.

– Акте? Ты гречанка?

– Да. Моя семья из Ликии.

– Ее отец был захвачен в плен командиром римского гарнизона и казнен, а всю семью угнали в рабство, – сказала Октавия. – На родине они принадлежали к благородному роду, а в цепи их заковали, потому что они не желали повиноваться Риму.

Акте ничего к этому не добавила и не попыталась оправдать свое происхождение.

– От цепей до покоев принцессы долгий путь, – заметил я, надеясь так подтолкнуть ее к разговору.

Я хотел знать о ней все, хотел стоять в этой комнате и смотреть на нее как можно дольше.

– Сейчас я вольноотпущенница, и здесь я по своей воле. Раньше прислуживала Клавдию вместе с другими иноземными слугами, госпожа Октавия после свадьбы решила взять меня с собой. – У нее был глубокий уверенный голос, и держалась она с достоинством. – Дом Клавдия подарил мне свободу, поэтому мое римское имя – Клавдия Акте.

Мне показалось, я понял, что почувствовал Аид, когда увидел собирающую цветы Персефону. Я хотел похитить ее, силой увести, унести с собой, часами смотреть на нее, слушать ее голос, хотел узнать все об Акте, гречанке из Ликии.

Но вместо этого я лишь коротко кивнул.

– Спасибо, Октавия, что показала мне ту, которая вдохновила мастеров на создание этой прекрасной мозаики. – Я взглянул на Акте. – Теперь каждый раз, глядя на это произведение искусства, я буду вспоминать твое лицо.

С этими словами я резко развернулся и вышел из комнаты.

Но даже Акте и мысли о ней (она в моей постели, мы гуляем по цветущим полям, лежим на берегу ручья и смотрим на парящих в небе птиц) не избавили меня от терзающего душу беспокойства. От громких звуков я вздрагивал и с подозрением приглядывался к любому незнакомцу в коридорах дворца. Я всегда был начеку, но так и не смог понять, откуда придется удар и сколь близка опасность.

* * *

Наступили ежегодные празднества Фидес и Хоноса, богов верности и чести, и Клавдий решил устроить пир в честь этих давно забытых – во всяком случае, в его семье – добродетелей. Трапезе предшествовали выступления акробатов и танцоров и поэтические декламации. Все это продолжалось довольно долго, и к тому моменту, когда нас позвали к столу, мы все изрядно проголодались.

Что за славная компания! На левой кушетке мать с Клавдием, а рядом с ней – я. На почетном месте на средней кушетке расположился показавшийся мне знакомым крепкий коренастый мужчина, рядом с ним устроился Британник, а уже за ним – Октавия. На кушетке напротив моей возлежали Сенека и два незнакомца. Получалось, я не знал троих из присутствовавших за столом, что было большой редкостью на официальных сборищах и сулило хоть какое-то разнообразие в разговорах. За нами стояли еще три кушетки, на которых тоже возлежали неизвестные мне люди.

Клавдий поднял кубок и выдал бессвязную речь об истории веры и чести в нашем славном Риме. В этот момент он был еще трезв. Мать, поприветствовав гостей, также произнесла вдохновенную речь о благородных римлянах. Я не сомневался, что она не преминет сослаться на Германика, – так она и сделала. Объявила, что только-только переименовала крепость на Рейне, где появилась на свет, в Колонию Агриппина[36].

– Когда я родилась, мой благородный отец командовал тамошним гарнизоном, – сказала она. – Теперь в этой колонии обоснуются ушедшие в отставку солдаты.

Никогда не упустит возможности отвесить поклон Германику. Я протянул кубок за добавкой вина.

– Еще одно достижение Августы, – подал голос Сенека, поднимая свой кубок. – Колония, названная в честь женщины!

– Давно пора! – поддержал его возлежавший на той же кушетке широколицый мужчина. – Интересно, кто будет следующей?

Он был улыбчивым парнем, такие на званый ужин всегда приносят фляги с вином.

– О, Серен, а ты бы кого номинировал? – поинтересовалась мать. – Одну из девиц, которую вытащил из огня?

Так она поставила его на место. Как я узнал позже, это был префект вигилов[37].

– Мой кузен многих может предложить, – миролюбиво сказал Сенека. – Он у нас любимец женщин.

– Что есть, то есть, – вставил сидевший между ними глуповатого вида мужчина с обезоруживающей улыбкой. – Я знаю, был с ним в обходе.

– Но уже после того, как мы потушили все пожары, Отон, – парировал Серен, подтолкнув приятеля локтем в бок.

Отон хихикнул. Мне показалось, что у него на голове парик.

– С ним никогда не поймешь, где день, где ночь, все перемешивается…

Мать решила положить конец этому скользкому разговору.

– А теперь я хочу представить настоящего солдата и защитника Рима. – Она указала на крепкого коренастого мужчину с коротко подстриженными волосами. – Секст Афраний Бурр, только что назначен префектом преторианской гвардии.

Мужчина коротко кивнул.

– Я думал, должность разделяют двое, – сказал Британник; к этому времени голос его уже не был высоким, как у мальчишки. – Что случилось с Руфрием Криспином и Луцием Гетой?

– Куда надежнее, когда командование сосредоточено в руках одного человека, – заметила мать. – Бурр опытный военачальник. Он храбро служил в армии; был ранен в руку; к тому же ему доверена моя казна и казна императора.

Голос у матери был беззаботный, но ее взгляд говорил: «Не спорь». Британник сердито на нее посмотрел и отвел глаза.

– Защита императорской семьи и Рима всегда будет для меня наивысшим приоритетом, – отчеканил Бурр.

Не знаю почему, но я ему поверил. Может, он правда был честен? Бурр кивнул всем собравшимся, и мы выпили в его честь.

Клавдий молчал, его ничуть не задевал тот факт, что супруга делает политические назначения и открыто об этом заявляет. Да это и не шло ни в какое сравнение с тем, что он позволял ей принимать иностранных послов, – на встречах она, как равная, сидела в кресле рядом с императором. Я мельком глянул на Клавдия и понял, что он уже захмелел.

Стали вносить блюда с яствами. Фаршированные морскими ежами свиные сосцы сменяли языки цапли с медовым соусом, следом шла утопающая в остром соусе мурена. А в переменах рекой лилось вино.

Клавдий начал клевать носом. Наконец подали блюдо с невероятно ароматными фаршированными грибами. Мать насадила один на длинный тонкий нож и стала, громко причмокивая, его поедать. Я потянулся к блюду, но мать меня опередила – сама выбрала гриб на краю блюда и с ножа скормила его мне. Я втянул в себя мясистый и сочный гриб. Все это было немного странно и эротично. Мать смотрела мне в глаза, смотрела так пристально, что я не мог отвести взгляд. Потом наконец отвернулась, подцепила на кончик ножа гриб из самого центра блюда и предложила Клавдию. Тот открыл рот, словно огромная рыба, и заглотил гриб. Прошло совсем немного времени, и голова его упала на грудь – он заснул. Поначалу за оживленной беседой и сменой блюд этого никто не заметил. Но потом, когда Клавдия не смогли добудиться, мать приказала на носилках отнести императора в его покои. Она заверила гостей, что ничего страшного не случилось.

– Увы, император часто слишком увлекается вином, – сказала она. – Но завтра он очень расстроится, если узнает, что его сонливость испортила званый ужин, так что оставайтесь и наслаждайтесь вином и дружеской беседой.

Ее рука скользнула мне за спину и с нежностью меня погладила. Я понял, что никакого завтра для Клавдия уже не будет. Это произошло. Опасность, о которой я знал и к которой уже много дней готовился, подкралась совсем близко, а я не сумел ее заметить.

В голове промелькнул вопрос: «Чем был нафарширован гриб, который мать скормила мне?»

Время шло, желудок не подавал никаких признаков отравления. По крайней мере, пока. Но мать легко могла убить меня, просто решила до поры этого не делать. Что она хотела сказать, поглаживая меня по спине? «Я бы могла, но не стала. Видишь, как я тебя люблю?»

Или она так сделала, только чтобы развеять подозрения? Было бы слишком, если бы мы с Клавдием оба умерли в одну ночь.

Я встал с кушетки и, слегка пошатываясь, вышел из комнаты.

* * *

Мне не спалось. Да и как тут уснешь? Я сидел в тунике на краю кушетки и смотрел на мерцающее пламя масляных ламп. Огонь плясал, подпрыгивал и покачивался, отбрасывая тени на стены. Снаружи осенний ветер задувал в окна шуршащие листья. Хмель выветрился, и передо мной предстала ничем не прикрытая правда, которую невозможно было осмыслить. Я стоял над обрывом, смотрел вниз – в бездну моего будущего, и ничего не видел, кроме сплошного непроглядного мрака. Темнота постепенно рассеялась, небо стало серым, огонь в масляных лампах зашипел и погас.

Мать беззвучно вошла в комнату; словно призрак, заскользила ко мне и села рядом. Обняла обеими руками и положила голову мне на плечо. Ее присутствие успокаивало, в этот момент я снова был потерянным ребенком в полном опасностей море.

– Ты дрожишь, – сказала она и крепче меня обняла. – Не бойся. Ты был рожден для этого. Этот день ждал тебя.

– Клавдий умер? – спросил я.

– Да, только что. Понадобилось несколько часов, – признала она открыто. – Он не страдал. Вообще-то, он даже не проснулся, совсем как в любой другой вечер.

– Если не считать, что этот стал последним. – Я отстранился от матери и спросил: – Как ты это сделала? Дегустаторы не могли не снять пробу.

– Отравлен был только один гриб, и только я знала какой. А еще я знала, что дегустатор попробует тот, что с краю. Они всегда так делают. Предсказуемость позволяет обойти любые меры безопасности. Например, стражники, которые совершают обход в один и тот же час, – слабое звено охраны.

Получалось, ее целью был вовсе не Британник и я смотрел не в том направлении.

– А теперь послушай меня. Вот что будет дальше. Мы распространим новость о болезни императора, закроем дворец и никого не впустим внутрь. Бурр – зачем бы еще я назначила его префектом? – призовет преторианцев. Сенат станет молить богов о выздоровлении императора. Вчерашние акробаты будут его развлекать. В полдень – астрологи сказали, что это самое благоприятное время, – ты выйдешь на ступени дворца и будешь объявлен императором. Далее по порядку: преторианцы ликуют и сопровождают к своим казармам, там тебя приветствуют гвардейцы и присягают тебе как императору, ты произносишь речь и раздаешь деньги. После этого направляешься в сенат, где тебя уже официально признают императором. Произнесешь вот эту речь, – мать уверенно вложила мне в руки свиток, – подготовленную Сенекой. Мы не хотим, чтобы ты из-за какой-то ерунды, подобно Калигуле и Клавдию, оказался в неопределенном состоянии перед своим приходом к власти.

Я повертел в руках свиток. Значит, Сенека тоже в этом замешан? Сколько же людей участвовали в заговоре против Клавдия? И мать уже в который раз прочитала мои мысли:

– Неудавшееся из-за неразберихи покушение на Калигулу послужило мне хорошим уроком. Я решила, что смогу все сделать сама, от сообщников одна суета. Но то, что ты станешь преемником Клавдия, было очевидно, и Сенека заранее приготовил речь для такого момента.

Мать, конечно, лгала, но делала это, чтобы заручиться моей поддержкой и заодно успокоить мою совесть.

– А теперь приготовься, сын мой. Мой сын-император. – Она встала и, наклонившись, поцеловала меня в щеку, прижала к себе мою голову. – Ты – самый молодой правитель из всех, даже Александр и Клеопатра были старше. Но ты затмишь их обоих, твое имя станет легендой. Ничего не бойся.

Когда она ушла, утренний свет уже начинал просачиваться в комнату. Наступило утро первого дня моего императорства.

Император. Я с трудом это осознавал, из-за нехватки сна и переизбытка эмоций слегка кружилась голова. Говорят, что перед смертью человек видит всю свою жизнь – она мелькает у него в сознании, словно быстро сменяющие друг друга картинки. Я умирал – прощался со своей прошлой жизнью и прежним собой. И это правда – перед глазами мелькали живые картины: корабль Калигулы, сбор урожая оливок на вилле тети Лепиды, дом Александра Гелиоса, песок на арене для тренировок, предсказание в Антиуме, троянские игры. Шестнадцать лет жизни не могли подготовить меня к тому, что ожидало впереди.

Я встал. Но возможно ли быть подготовленным или готовым к будущему в полной мере?

XXXI

Дворец стоял в тишине, словно заколдованный. Я в одиночестве шел по непривычно безлюдным коридорам. На мне была чистая туника, а под мышкой я нес свою лучшую тогу, в которой должен был появиться на ступенях дворца. В ней толпа впервые увидит своего нового императора. И да помогут мне боги выглядеть достойно правителя Рима.

В покоях Клавдия действовало другое заклятие. Мертвый император сидел на кровати, оперевшись спиной на подушки, а перед ним выступали акробаты. Либо у них всех было плохое зрение (что сомнительно), либо им хорошо заплатили (скорее всего), чтобы они не замечали, что лицо императора на протяжении всего выступления остается неподвижным.

Я подошел к изголовью постели и низко поклонился. В это мгновение я осознал всю безмерность смерти и то, насколько она отличается от жизни. Лицо Клавдия не изменилось, таким я видел его сотни раз, но оно было не живее лица мраморной статуи. Я осторожно просунул в холодный рот Клавдия монету для Лодочника.

– Прощай, отец, – прошептал я.

Он был добр ко мне, я вжал в его руку маленькое кольцо, которое он подарил мне, казалось, целую вечность назад.

– Благополучной тебе переправы, дорогой друг. Спасибо, что защищал меня все эти годы.

– Тише, он отдыхает. – У моего плеча возникла мать.

В углу комнаты стояли, обнявшись, заплаканные Британник с Октавией. Они знают или тоже ослепли?

– Не надо было мне с ним спорить, – всхлипывая, сказал Британник. – Но как я мог подумать, что это наш последний разговор?

Очевидно, он знает.

– Не важно, как и в какой момент мы расстаемся в этой жизни, все испытывают нечто подобное. – Моя мать прижала Британника к груди. – Как же ты на него похож! Ты – все, что у меня от него осталось!

Из коридора донесся шум, Британник повернулся к двери, но мать крепко его схватила. Меньше всего она хотела, чтобы кто-то увидел его в таком состоянии. Ей удалось удержать и Британника, и Октавию в комнате, а потом она передала их под присмотр слуги.

– Надевай тогу, час настал, – велела мне мать, пока акробаты заканчивали выступление.

Я послушался, и, пока вставшие в дальнем углу комнаты Британник с Октавией не видели, мы выскочили из комнаты, и мать тут же затворила за нами дверь.

– Быстрее! – решительно сказала она.

Прошагав по коридорам, мы вышли на ступени дворца, перед которым уже собралась многолюдная, окруженная преторианцами толпа.

Солнце в зените – предсказанный удачный час. Я стоял и смотрел на бескрайнюю, словно море, толпу.

Бурр, в великолепной униформе, подал знак, и тут же затрубили фанфары – их звуки отражались от стен окружавших дворец зданий.

– Император Клавдий умер! Узрите вашего нового правителя Нерона!

Наступила оглушающая тишина. Возможно, собравшиеся у дворца люди задавались вопросом: «Где Британник?» Но уже в следующее мгновение площадь накрыл рев одобрения.

Эти сладостные предвечные звуки я не забуду никогда в жизни.

* * *

Все шло в точном соответствии с планом матери. Меня в паланкине пронесли по улицам Рима к казармам преторианской гвардии. По мере нашего продвижения все шире распространялись новости и все больше людей высыпало из своих домов – они заполоняли улицы и мешали проходу.

– Нерон! Нерон! – кричали римляне.

Время от времени я протягивал руку из окна паланкина и касался их ладоней. Мой путь был усыпан цветами. Стояло время фонтиналий[38], и каждый фонтан в Риме был украшен цветочными гирляндами. Вода в фонтанах пела и журчала, но без укора за то, что люди бросали мне ее цветы.

Двенадцать тысяч солдат в казармах преторианской гвардии признали меня своим императором, а я пообещал им денежное вознаграждение, равное выплате за двенадцать лет каждому. Такова плата за императорство.

После казарм – курия и сенаторы, ожидавшие моего появления с серьезными лицами. Прибыл я туда уже далеко за полдень, и косые солнечные лучи заливали все мягким золотистым светом. И снова все прошло стремительно – именно так, как запланировала мать. Поддержка преторианцев лишала сенаторов любой возможности выдвинуть своего кандидата. Я выступил перед ними с написанной Сенекой речью. Речь, естественно, была идеальной, преисполненной уважения к сенату; в ней содержалось бесконечное множество связанных с моим правлением обещаний. Когда я договорил, сенаторы единогласно заявили, что это речь божественная и она будет выгравирована на серебряных табличках, дабы каждый новый консул прочел ее перед вступлением в должность. Так совершается переход от гражданина к всемогущему правителю: мои слова (вообще-то, не мои) отныне признавались божественными.

Сенаторы буквально завалили меня всяческими титулами, но от одного я отказался – это был Отец отечества.

– Позвольте, я сначала его заслужу, – сказал я им.

* * *

Когда мы вернулись во дворец, тело Клавдия уже куда-то перенесли. Я должен был переселиться в его покои, но только после похорон, и это меня вполне устраивало – для одного дня перемен было более чем достаточно. Стоя у окна, я наблюдал, как в темнеющем небе одна за другой появлялись и становились ярче звезды. В комнате снова зажгли масляные лампы, и так замкнулся круг этого дня.

Мать тихо вошла в комнату и встала рядом со мной. Взявшись за руки, мы молча застыли на фоне звездного неба. Говорить было не обязательно, для такого момента просто невозможно найти подходящих слов. Спустя какое-то время мать направилась к выходу, по пути оставив на моем столе свиток. Дверь бесшумно закрылась.

Я тяжело опустился на стул. Просмотреть содержание свитка или все же подождать, пока не спадет усталость после дикого напряжения? Я действительно жутко устал – можно даже сказать, выдохся. Но содержание свитка принадлежало текущему дню, и одно это делало его для меня священным. Развернув свиток, я прочел полный список отныне занимаемых мной постов и полномочий.

Верховный главнокомандующий с абсолютным контролем над всеми легионами на суше и на море, которые дважды в год должны приносить мне клятву верности. Власть объявлять войну и заключать мир.

Верховный губернатор всех провинций империи.

Народный трибун с правом накладывать вето на все решения сената.

Великий понтифик – верховный жрец римской религии.

Август – глава государства, любое действие против которого является оскорблением величия и государственной изменой.

О, какая власть в одних руках – в моих руках! Я был ошеломлен и не мог поверить своим глазам. Я свернул свиток. Надо было запомнить этот момент и сделать все возможное, чтобы оправдать оказанное доверие.

В дверь тихо постучали, в комнату вошел стражник.

– Император, каков будет пароль на сегодняшнюю ночь? – спросил он.

– Лучшая мать, – ответил я.

Именно так должен был закончиться – и закончился – самый значимый и незабываемый день в моей жизни.

XXXII

Картину следующего дня, которая запечатлелась в моем сознании, я мог бы сравнить с плавно опускающимся на землю шелковым платком. Нереальность происходящего постепенно сплеталась с суетной жизнью. Передо мной была масса обязательных к выполнению практических задач: торжественные похороны Клавдия; поздравления и признания от всех и отовсюду; переселение в покои Клавдия; обретение императорской печати; принятие на себя всех титулов и прав.

В отличие от других стран, где правят цари, в Риме не проводятся церемонии коронации. Не было ни помазания, ни диадем или корон – никакого свидетельства моего превращения из гражданина в верховного правителя. Именно поэтому все эти события слились в моей памяти в одно расплывчатое полотно. Но я почувствовал, что становлюсь другим, – внутрь меня просачивалось нечто, чего раньше там не было.

Другие видели и чувствовали это. А я чувствовал благоговейный трепет и нерешительность в суждениях со стороны тех, кто раньше совершенно свободно со мной общался. Даже Сенека изменился и теперь затевал со мной беседы, все равно на какие темы, будто бы с легкой опаской.

– О, перестань, – как-то попросил я его, – хватит уже относиться ко мне так, будто я уже не я. Уверяю тебя, я все тот же, между нами ничего не изменилось.

Сенека покачал головой, словно сожалея о том, что собирался сказать:

– Нет, мой господин, изменилось все.

И тогда я понял – больше никогда и никто не откроется мне, не будет со мной до конца честен. Я вошел в неведомую страну, где всегда буду путешествовать в одиночку.

* * *

И только один человек не понимал этого – моя мать. Во мне она видела не императора, а подвластного ее воле мальчика – ну или того, кто должен ей подчиняться. Не сделай она из меня императора, все было бы иначе, но теперь она могла править из-за моей спины.

Однажды, не прошло и недели с начала моего императорства, я застал ее за заказом статуи. Статуи, символизирующей мое воцарение.

– Это не для Рима, а для провинций, – сказала она. – Как тебе? Нравится?

На эскизе я, в военной форме, стоял справа от матери, а она чуть наклонялась, опуская мне на голову лавровый венок. Она – статная и высокая, выше меня, а я какой-то недовольный, с надутыми, как у капризного ребенка, губами.

– Нет, не нравится. А ты не вправе заказывать подобные статуи и тем более решать, где их устанавливать.

– Ладно, я распоряжусь, чтобы художник внес доработки. Что бы ты хотел изменить?

– Я бы хотел, чтобы ты выбросила этот набросок в мусор.

– Согласна, изображение искажает реальность: я не выше тебя. Прослежу, чтобы это исправили.

– Статуи не будет!

– О боги, вот теперь ты в точности такой же недовольный, как на этом эскизе. Возможно, он все же не так далек от реальности. – Мать встала и погладила меня по щеке. – Давай не будем ссориться. Забудь об этой статуе.

* * *

Но, как выяснилось позже, мать не забыла. Она заказала статую и кораблем переправила в Афродизиас[39], где ее установили в храме императорского культа. Хуже того, используя титул Августы, мать распорядилась выпустить золотые и серебряные монеты, которые имели хождение по всей империи. Из этого, по закону о чеканке монет, можно было заключить, что она является полноправной правительницей империи. На аверсе были изображены наши обращенные друг к другу профили одинаковых размеров. По кругу шли титулы, но ее титул был помещен на аверс, а мой отправлен на реверс. Причем ее титулы, в отличие от моих, были перечислены, как подобает правителю, в правильном порядке. Различие на глаз незначительное, но на деле очень важное.

Когда Тигеллин принес мне такую монету, я впал в ярость. Какова наглость! Я сжал монету в кулаке и, чтобы не потерять контроль над собой, сделал несколько медленных вдохов и выдохов.

– Спасибо, ты верный друг, – отдышавшись, сказал я.

– Я лишь делаю то, что должен, – ответил тот, чуть склонив голову.

– Кем она себя мнит?

Я был разгневан, но уже в следующее мгновение понял, насколько глупо прозвучал этот вопрос. Она – моя мать, что может быть очевиднее?

– До сих пор мнит себя императрицей, – подсказал Тигеллин.

– А что думают люди?

Тигеллин смутился. Если бы я не знал, каков этот рослый, мускулистый распутник, я бы поклялся, что у него слегка порозовели от смущения щеки.

– Говорят, что она контролирует тебя посредством вашей кровосмесительной связи.

– Ложь! Они все лгут!

Но насколько далека эта ложь от правды? Что есть реальность? Что происходит на самом деле и что происходит только у нас в голове? Может, и то и другое?

– Я бы посоветовал перестать пользоваться с ней одним паланкином, – сказал Тигеллин.

– О чем ты?

Мы с матерью крайне редко так делали.

– Говорят, когда вы выходите из паланкина, сразу становится понятно, чем вы там занимались, потому что ваши одежды все в пятнах.

– Что за чушь! – взревел я. – У меня в распоряжении весь дворец, у меня – личные покои, зачем мне пользоваться для такого паланкином?

– Слухи не подчиняются логике, цезарь. Конечно, это все чушь. Но признай, весьма колоритная.

И тут Тигеллин позволил себе рассмеяться, а я к нему присоединился.

– Что ж, тогда больше никаких паланкинов. Но уверен, сплетники найдут что придумать. А эта монета! Она лишь на руку тем, кто верит, будто мать мной верховодит!

– Тогда прикажи, чтобы ее перестали чеканить, – сказал Тигеллин.

Да, это решение, что называется, лежало на ладони.

* * *

Я последовал совету Тигеллина, и по моему распоряжению монетный двор стал чеканить новые монеты с нашими профилями, только в этом варианте мы не смотрели друг на друга – профиль матери служил фоном для моего. Если она и заметила, то никогда об этом не упоминала. А она, конечно, заметила.

Ничто не могло остановить мою мать, она была несгибаемой. Настаивала, чтобы собрания сената проходили на Палатине, где она могла подслушивать, скрываясь за тяжелой занавесью, ведь по закону женщины в курию не допускались; во время правления Клавдия мать принимала послов и сидела в кресле рядом с императором. Когда править стал я, во время приема послов из Армении она предприняла подобную попытку. Дело было так: я увидел, как мать уверенно шагает по проходу, явно намереваясь занять кресло рядом с моим.

– О нет! – воскликнул стоявший рядом со мной Сенека. – Останови ее. Спустись и поприветствуй, а потом выпроводи.

Прислушавшись к его совету, я успел спуститься с помоста в парадном зале до того, как она достигла цели. Я подошел к ней и взял за руку:

– Рад тебя видеть.

С этими словами я развернул ее к местам для публики. По тому, как напряглось ее тело, можно было понять, что она разгневалась, но перечить все же не решилась.

А еще мать пыталась заставить мои покои бюстами генералов, церемониальными мечами, военными мемуарами (включая две посвященные Галльской войне копии) и все в таком духе. К тому же говорили, что на той оскорбительной для меня скульптурной композиции, которую установили в храме Афродизиаса, я был в военной форме.

В итоге я приказал заменить все это статуями греческих атлетов. И какова была реакция матери? Она подарила мне на день рождения бюст Германика, торжественно заявив, что это ценнейшая семейная реликвия.

Я избегал военной формы, но вот тогу из-за необходимости присутствовать на множестве публичных мероприятий приходилось носить гораздо чаще, чем прежде. На своей первой официальной встрече с сенатом, где мне предстояло в общих чертах представить свой политический курс, я должен был выглядеть просто безупречно. Оказалось крайне сложно приручить мои непослушные вьющиеся волосы и причесать их в стиле Августа – с прямой челкой. Мой парикмахер старался изо всех сил – смачивал волосы и тщательно их прилизывал, они темнели и выпрямлялись, но, высыхая, снова светлели и шли волной.

Как бы то ни было, с прямыми волосами или с волнистыми, я предстал перед сенаторами впервые после того, как они признали меня императором. Вообще, сенаторов около шести сотен, но обычно на собрания приходило не больше двухсот. Однако любопытство и желание посмотреть на молодого императора было столь велико, что свободными в курии остались только стоячие места.

На меня были устремлены сотни глаз, я физически ощущал, как они меня оценивают.

Начал я с того, что поблагодарил сенаторов за их благосклонность, затем вознес хвалы истории сената и отдал должное их высокому статусу. После чего поведал им о том, что они и без меня знали: в империи царят мир и процветание (то есть управлять ею – одно удовольствие).

– Мне посчастливилось иметь хороших советников. – Тут я кивнул на Сенеку и Бурра и в сторону консилиума, императорского совета, в который лично отобрал два-три десятка сенаторов и других верных мне людей. – И у меня есть пример достойных правителей, которому я, безусловно, буду следовать. Но в чем вам, несомненно, благоволит судьба, так это в том, что я не принес с собой наследственной вражды, междоусобных войн или семейных распрей. Со мной все новое, без дурных примесей былого.

И я действительно хотел начать свое правление с чистого листа. Прошлое, сотканное из вероломства, было грязным, пусть даже в результате всего этого я и стал императором. Однако лица сенаторов предусмотрительно ничего не выражали.

– Я отказываюсь от того, что ранее было под вопросом. Я не буду втайне рассматривать судебные дела. Я не стану закрывать глаза на подкуп и фаворитизм. Я разделю личное и государственное. И что важнее всего, сенат сохранит за собой свое историческое предназначение.

На последней фразе сенаторы с ликующими воплями повскакивали на ноги.

Вернувшись в императорские покои, я снял тогу, бросил ее на спинку кресла, сел и положил ноги на табурет.

– Ну как? Я справился? – спросил я Сенеку, расслабившись.

– Думаю, все прошло очень даже хорошо. Похоже, они тебе поверили.

– Я говорил правду, с чего им мне не верить?

– При всем уважении, они слышали столько обещаний от стольких императоров, что я не стал бы их судить, появись у них желание подождать и посмотреть, насколько правдивы твои обещания.

Я пожал плечами – пусть ждут. Мои обещания – не пустые слова.

* * *

И все, что я сказал об империи, тоже было правдой. Настали мирные времена. После завоеваний Клавдия в Британии наши земли расширились до тысячи двухсот миль в длину – от Британии до Мавритании – и до двух с половиной тысяч в ширину – от Испании до Каппадокии. Тридцать три покорные провинции слали Риму дань: из Александрии шли караваны груженных зерном кораблей; с Кипра поставлялась медь; из Греции – произведения искусства; из Испании – лошади, ну и так далее. Что касается армии, когда сражаться не с кем, остается преобразовывать захваченные территории – строить дороги, мосты, акведуки, форумы и храмы.

– В империи все так хорошо, что даже ты ничего не испортишь, – как-то заметила мать.

Она сказала это небрежно, вроде как пошутила. Но в тот момент, не знаю уж почему, это сильно меня задело.

– Больше никогда не говори со мной в таком тоне. Запомни – ты говоришь с императором.

– А ты не забывай, – мать пристально посмотрела мне в глаза, – кто слепил из тебя императора.

– Сдается мне, пришла пора тебе об этом забыть, – парировал я. – Что сделано, то сделано.

– А ты не забывай, что все можно повернуть вспять.

Она блефовала. А как иначе? Как она могла отменить то, что уже сделала своими же руками?

* * *

Октавия появлялась со мной на публичных мероприятиях, но не пожелала переселиться в освободившиеся для нее императорские покои.

Когда у нас зашел об этом разговор она сказала:

– Мне здесь хорошо, и, знаешь, я так полюбила мои новые мозаики, что жаль с ними расставаться.

Она застенчиво улыбнулась, а я притворился, будто ей поверил – будто не понимал, что она просто не хочет жить рядом со мной. Наш брак был притворством, но мы оставались какими-никакими друзьями. Подобные союзы и сохраняются только благодаря способности маневрировать и уважать друг друга.

XXXIII

Сатурналии и мой день рождения. Я уже упоминал, что мать подарила мне бюст Германика, ну а я решил пригласить на праздничный ужин только тех, кого искренне хотел видеть. Это был мой подарок себе. Разве только во избежание скандала пришлось терпеть присутствие Октавии и Британника, остальные гости были для меня приятной и веселой компанией. Я слишком долго жил в изоляции и теперь наконец мог позволить себе обзавестись друзьями.

Среди приглашенных был человек, которого я хотел узнать получше, – спокойный и мрачноватый Гай Петроний Арбитр; был командир пожарной охраны Анней Серен. Также среди гостей был Клавдий Сенецио, который, по словам Сенеки, «погряз в роскоши и пороках». Одна эта характеристика пробудила мое любопытство, плюс к этому он обладал обезоруживающей улыбкой. Еще один гость – Марк Отон, невысокий мужчина, которого я видел на пире Клавдия; мне еще тогда показалось, что он носит парик. Но в этот вечер сатурналий любой мог нацепить парик или чего похуже. Я, например, оделся колесничим – естественно, из команды зеленых.

Остальных перечислять не стану, может, упомяну о них позже. На улицах разгуливали рабы в одеждах господ, а господа – в одеждах рабов или атлетов, актеров и танцоров. Все условности были отброшены, правила временно не соблюдались, все стали условно равны. Это были мои любимые праздники, и вот впервые я отмечал их в качестве императора и пригласил только тех, кого хотел видеть.

Октавия стояла у стены так, будто надеялась с ней слиться и навсегда исчезнуть. Она была в костюме весталки.

«Подходящий образ», – подумал я, глядя на нее.

Ее сопровождала женщина, которая позировала для осенней мозаики. Я подошел, чтобы их поприветствовать.

– Дорогая, ты прекрасно выглядишь, – обратился я к Октавии. – Только недостаточно греховно, сегодня вечером пристойность неуместна.

Я повернулся к ее спутнице – та была в великолепном греческом платье, ее голову украшал венок из дикого плюща.

– Сапфо, – опередила она мой вопрос. – Сегодня вечером я Сапфо.

– А вот это вполне греховно и точно против правил, – заметил я и процитировал любимые строки из Сапфо: – «Ибо грации предпочитают цветы и отворачиваются от некоронованных». – Тут я прикоснулся к ее венку и добавил: – Следует дождаться этого времени года.

– Будь мне подмогой, – отозвалась она строкой из «Гимна Афродите».

Произнесла она это на идеальном греческом; впрочем, чему тут было удивляться, если она по происхождению была гречанкой? Следует ли ответить? Ведь этой фразе предшествовали следующие строки:

Так приди ж и ныне, из тягот горькихВызволи: всему, к чему сердце рвется,До конца свершиться вели, сама жеБудь мне подмогой[40].

Нет, это слишком вызывающе. Слова тайно обращены ко мне? Ведь она могла догадываться, что я знаком с этой поэмой Сапфо. Октавия внимательно за нами наблюдала, поэтому я просто кивнул в ответ и пошел дальше.

Петроний, развалившись на кушетке, развлекал гостей. Он был в костюме пастуха, с посохом в виде Приапа с его гипертрофированным фаллосом[41].

– Так вот, говорю вам: те, кто прославляет невинность, – лицемеры. О чем вещает иудейский пророк? «Вся праведность наша – как запачканная одежда»[42].

– И с каких же пор ты увлекся писаниями иудейских пророков? – спросил его Отон.

На нем действительно был парик, в этот вечер рыжий.

– Петроний читает все подряд, – заметил Серен и погладил весьма развратно изогнутую рукоять посоха. – Хочет глубже вникнуть в грязь.

– Принимаю твое приветствие.

Петроний поднял кубок и мелкими глотками выпил вино.

Серен осушил свой кубок залпом.

– Манеры, не забывай о манерах, – напомнил Петроний. – Ты в обществе императора, прояви уважение. И даже если ты любитель рабов, никогда не пей залпом, это неприлично.

И он аккуратно промокнул губы салфеткой.

– Сегодня я колесничий, – вступил я в перепалку, – поэтому говорите что вздумается и не обращайте на меня внимания.

– Об этом ты можешь пожалеть, – приподнял тонкую бровь Петроний.

И только тогда я заметил Британника, который, скрестив руки на груди, сидел в углу и смотрел в пол. Он был в простой тунике – никакого тебе костюма или хотя бы украшения из ряда вон. После смерти Клавдия я его практически не видел. Я подошел к нему и жестом приказал слуге поднести кубок с вином.

– Что, отказываешься от вина в такой день? – поинтересовался я. – Правда хочешь перевернуть все с ног на голову?

– Я отказываюсь от любых твоих подношений. – Британник зыркнул на меня как на какого-то разбойника. – Неудивительно, что сегодня ты решил прикинуться колесничим, ведь всегда хотел им быть.

– Мы те, кто мы есть. В любом случае тут полно еды и других напитков.

– Я не голоден, – сказал Британник.

– Что ж, развлекайся.

Я вернулся к Петронию, который тем временем рассуждал об Овидии.

– С днем рождения! – Он томно посмотрел на меня. – Кто-нибудь знает стих, посвященный семнадцатилетнему императору? Нет? А все потому, что таких еще не было! А как насчет семнадцати лет правления?

– Если ты не в курсе, Петроний, то столько тоже еще никто не правил! – сказал, вскинув голову, Отон, и его парик чуть съехал набок.

* * *

После трапезы, уже под утро, мы предавались азартным играм. Игру вели по очереди и пили с каждым проигравшим, так что к тому моменту, когда пришел мой черед, пол у меня под ногами уже слегка покачивался. Надо было выбрать того, кто, скорее всего, не захочет выполнить придуманное для него задание. Британника весь вечер игнорировали, и я решил вызвать его, рассудив, что это поможет ему влиться в нашу компанию – насколько это вообще возможно, ведь он был моложе всех и еще не получил тогу мужественности, хотя этот день был уже не за горами.

– Британник… – я указал на него, – приказываю тебе развлечь нас песней.

Он встал – возможно, единственный трезвый среди нас, – вышел в центр комнаты и запел на удивление громким и сильным, как у опытного певца, голосом. Он обращался к каждому из нас, и я, хоть и был пьян, узнал эту песню. Песня Андромахи, оплакивающей трон, который украли у того, кто имел на него полное право.

Без отца, без дома,Без наследства,Все отнято, все украдено,Все ушло,Вся надежда улетучилась.Верните мне все, о боги!

Закончив петь, Британник остановился передо мной и сказал:

– С днем рождения тебя, Луций Домиций Агенобарб.

Он повернулся ко мне спиной и вышел из зала. Повисла гнетущая тишина.

– Говорил же, ты еще пожалеешь, – нарушил молчание Петроний.

* * *

Не я – Британник пожалеет! О да, я ему сочувствовал, но теперь от сочувствия не осталось и следа. Посмел оскорбить меня на глазах у гостей в день моего рождения! Я не стыдился данного при рождении имени, но, обратившись ко мне так, Британник открыто отказался признавать тот факт, что я усыновлен Клавдием; отказался признать меня императором и публично заявил, что считает себя единственным законным наследником Клавдия. Да, празднование было закрытым для посторонних, но в Риме все тайное становится явным, и я не сомневался, что уже на следующее утро все в городе узнают о выступлении Британника.

И мать к полудню, естественно, обо всем узнала. Она буквально ворвалась в мои покои, когда я просматривал донесения из Армении. Лицо ее кривилось в усмешке. Я выжидал, пока мать заговорит, чтобы понять, какой курс она выбрала.

– Представляю, как ты стоял, набычившись, пока он ораторствовал. Ты никогда не умел сразу ответить.

– В данном случае это было бы ниже моего достоинства.

– Какое высокопарное оправдание!

Мать вскинула подбородок и, прищурившись, посмотрела мне в глаза.

– А что? – отозвался я. – Как по мне, лучше смолчать, чем ляпнуть глупость.

– Сдается мне, Британник в чем-то прав. И знаешь, я склонна согласиться с ним и с теми, кто считает, что я совершила ошибку, сделав из тебя императора.

Ее сомнения начали набирать силу уже через месяц после моего воцарения – с того дня, как я ясно дал понять, что она не станет править на равных со мной. Об этом я ей и сказал.

– Полагаю, ты думаешь, что Британником будет гораздо легче управлять, – добавил я. – Но возможно, он тебя очень и очень неприятно удивит.

Я шагнул ближе к матери, вынуждая ее отступить к столу, но она отказывалась сдавать позиции, пока я не подошел вплотную.

– Открою тебе один секрет, – прошипел я ей на ухо. – Никто, даже ребенок, не любит, когда им помыкают или когда его контролируют. Британник доказал, что он совсем не тот послушный ягненок, который так тебе нужен.

И тут мать отступила:

– Он хотя бы знает, что такое верность.

– Верность мертвому отцу? Легко быть верным покойникам, они не такие требовательные. Если же ты хочешь сказать, что я не предан тебе, то это неправда. Быть верным и идти на уступки – совсем не одно и то же. Особенно во вред себе.

– Говоришь так, будто я желаю тебе зла, – сказала мать.

Голос был грустный, но она умела окрасить свою речь в нужные тона. На меня это больше не действовало.

– Только мудрый способен понять, что может принести вред в долгой перспективе, – заметил я.

– И ты обрел эту мудрость? – рассмеялась мать. – Тратя время на уроки поэзии и игры на кифаре?

Мать заметила мой новый инструмент, который только доставили от мастера. Я к этому времени уже вполне освоил лиру, и Терпний готовился на днях дать мне первые уроки игры на кифаре.

– Это разрушает тебя! – воскликнула мать.

Она пнула кифару, и та слетела с подставки – взмыла в воздух и треснула, стукнувшись об пол. Какое кощунство! Я наклонился и поднял разбитый инструмент. Великолепное дерево, тонкая резьба, ручная работа мастера – все уничтожено.

– Ты ничего не понимаешь. – Я выпрямился, обнимая разбитую кифару. – Ты не понимаешь меня.

– Но понять, что совершила ошибку, у меня хватает ума. Не надо было делать тебя императором.

Мать развернулась и вышла из комнаты.

* * *

Признаюсь, пару-тройку дней я ждал, что Британник придет ко мне с извинениями. Как оказалось, напрасно. Скрытые угрозы матери при этом оставались реальностью. Я не забыл ее слова о том, что можно все повернуть вспять. Как она поступит? Придет к нему и заключит союз, чтобы сместить меня? В такое трудно было поверить, ведь я – ее родной сын. С другой стороны, мою мать ничто и никогда не останавливало. Мне показалось, что я смогу смягчить материнский гнев, показав, как она мне дорога. Немного поразмыслив, я пригласил ведающую гардеробом женщину, с тем чтобы та представила мне полную опись императорских одеяний – настоящая сокровищница! Я покопался в ней и остановил свой выбор на вышитом рубинами и жемчугом платье и, сопроводив возвышенными похвалами, отослал его матери.

Я старался гнать от себя мысли о семье и сосредоточиться на государственных делах. Мне предстояли встречи с губернаторами римских провинций – Киликии, Португалии и Сирии. Отношения с Сирией всегда требовали особо деликатного подхода. Плюс ко всему в командовании армией образовались значительные дыры, которые следовало заткнуть, и как можно быстрее. Командующий основным Римским флотом, который базировался у мыса Мизен, неподалеку от Неаполя, ушел в отставку, и надо было срочно найти на замену того, кому я мог бы безоговорочно доверять. А еще я замыслил создать элитный флот – соединение, сравнимое по силе с преторианской гвардией. Новая гавань Клавдия в Остии была отлично устроена и вмещала три сотни кораблей. Но как было бы хорошо, если бы в нее могли заходить суда прямиком из Неаполя, минуя разрушительные штормы в открытом море! Например, через озеро Аверно? Только надо построить канал. Возможно ли построить такой канал? Надо было проконсультироваться с опытными строителями. Канал будет длинным – примерно миль сто двадцать, – но римские дороги, искусственные гавани и акведуки служили хорошим примером того, что римлянам это под силу. А еще, чтобы усовершенствовать для граждан Рима продуктовые рынки, я начертил план нового – Большого мацеллума на Целийском холме. Помимо этого, надо было построить общественные бани поблизости и улучшить место для состязаний на Марсовом поле. В наступающем году я стану консулом и обсужу все эти проекты с сенатом – ну или с консилиумом.

В общем, днем я был занят решением государственных вопросов, а вечера посвящал театру, танцам, сочинению стихов и музыке. Петроний с Отоном закатывали пиры, которые начинались вечером и заканчивались, когда ночная тьма уступала место рассвету.

* * *

После долгих раздумий я наконец решил, кто будет командовать флотом. Он умен, беззаветно мне предан, опытен и предприимчив. И он заслуживает вознаграждения за годы службы и дружеского ко мне отношения. Не успел я за ним послать, как он сам пришел, в очередной раз доказав, что наша дружба – не пустой звук.

У Аникета был постоянный допуск в императорские покои, но он крайне редко им пользовался. После официального признания императором я практически его не видел и очень обрадовался, когда слуга сообщил о его приходе. Аникет вошел в комнату, и, прежде чем успел поклониться, я взял его за руки:

– Мой дорогой друг, у нас, как всегда, совпали мысли. Я вот только сейчас собирался послать за тобой, но ты меня опередил.

– Надеюсь, цезарь, причина вызова не сулит ничего плохого.

– О нет. У меня для тебя есть новое назначение. Точнее сказать – повышение.

– Если в связи с этим назначением нам придется расстаться, я бы не стал называть его повышением, – сказал Аникет.