– Отсюда что тебя уносит?

– Мой конь, любимая, мой конь, – отшучивается муж.

Для русскоязычного читателя этот обмен репликами звучит и выглядит немного коряво, правда? Но перед переводчиком стояла сложная задача передать соль шутки, не отдаляясь от оригинального текста. Для нас привычной была бы фраза: «Что гонит тебя из дома?», и в ответ на «что» мы бы услышали о чем-нибудь неодушевленном, например, о тревоге, заботе, страхе, срочной необходимости и так далее. Хотспер же отвечает: «Конь меня уносит», и мы удивляемся, ведь конь – это «кто», а не «что». Дело в том, что в английском языке ответ на вопрос «who» («кто») подразумевает указание только на человека, причем исключительно на его имя. Все остальное – неодушевленные предметы, животные, профессия человека, его социальный статус, приметы внешности – отвечает на вопрос «what» («что») и в ответе именуется «it» («это» или «оно»). Поэтому на вопрос: «Что гонит тебя из дома?» можно с равным успехом услышать в ответ: «Заботы», «Необходимость», «Сосед», «Начальник» или «Вон тот рыжий мужик». В данном случае леди Кет Перси рассчитывает услышать рассказ о проблемах мужа, но слышит в ответ слова о коне, который и унесет любимого супруга из дома. С точки зрения английской грамматики – все верно, по смыслу же – короткое и емкое указание на то, что Хотспер не намерен рассуждать со своей Кет на серьезные темы и предпочитает отшучиваться. Недостойный она собеседник для такого важного политика, как Горячая Шпора.

Леди Перси пока еще не сердится, она любит мужа со всеми его причудами.

– Я должна знать, в чем дело, Гарри, и я узнаю! Подозреваю, что мой братец Мортимер решил бороться за свои права на престол и тебя в это втянул. Если ты пойдешь у него на поводу…



Леди Перси.


Художник John William Wright, гравер W. H. Egleton, 1837.




– Пешком? В такую даль? Да я устану! – продолжает отшучиваться Хотспер.

– Ну хватит, милый. Ты можешь мне толком объяснить, что случилось? А то я тебе мизинец сломаю, – так же шутливо угрожает Кет.

– Да отстань ты со своими заигрываниями, не до тебя мне теперь, – огрызается Генри Перси. – Пробитые головы, сломанные носы – вот что меня сейчас интересует.

И кричит слуге:

– Давай скорее коня!

Потом снова обращает внимание на жену:

– Ну, что еще ты от меня хочешь?

Вот теперь леди Перси обижается уже по-настоящему:

– Так что, получается, ты меня совсем не любишь? Ну и ладно, тогда я тоже не буду тебя любить. Нет, скажи мне, ты ведь пошутил, правда? Или ты серьезно?

– Да люблю я тебя, люблю! – с досадой отмахивается Хотспер. – Только не приставай с этими своими дурацкими расспросами: куда я собрался, почему собрался… Куда надо, туда и собрался. Короче, Кет: меньше знаешь – крепче спишь, чего не знаешь – о том не проболтаешься. Видишь, как я тебе доверяю?

– Да уж, вижу, – усмехается она.

– Ладно, не грусти. Тебе тоже придется уехать, только не сегодня, а завтра. Мы едем в одно и то же место и будем там вместе. Довольна?

– Да, поневоле, – отвечает леди Перси.

И как-то не очень понятно, нравится ей подобная перспектива или нет.


Уходят.


Сцена 4


Трактир «Кабанья голова» в Истчипе


Входятпринц Генрих и Пойнс.

Генрих просит друга помочь «немного позабавиться».



Принц Генрих и Пойнс.


Неизвестный художник, XVI век, National Portrait Gallery, London.




– А где ты был, Хел? – спрашивает Пойнс.

Хел, он же принц, рассказывает, как провел время в обществе трактирных слуг, подружился с ними и теперь каждого из них знает по имени. Слуги от него в полном восторге, считают весельчаком и добрым малым и клянутся, что, когда Генрих станет королем, весь Истчип будет стоять за него горой. За время посиделок принц полностью освоил принятый в этой среде жаргон.

– Теперь всю жизнь смогу пьянствовать с любым медником, беседуя с ним на его языке, – горделиво заявляет принц и далее излагает Пойнсу, в чем состоит его план «немного позабавиться».

План незамысловат до такой степени, что даже пересказывать его неловко. Один из тех слуг, с которыми только что задружился Хел, мальчишка-прислужник по имени Франсис, недалекий умом и не особо расторопный, сунул Генриху немного сахару. Наверное, это было единственным ценным предметом в его кармане и он таким манером выразил свое восхищение демократичным и доступным принцем Уэльским. Но такое объяснение – всего лишь моя личная догадка, сам Хел ничего подобного не говорит. Так вот, он предлагает Пойнсу выйти в соседнюю комнату.


– Я буду расспрашивать юнца-слугу, почему он дал мне сахару, а ты поминутно зови: «Франсис!» – так, чтобы он ничего не мог мне ответить, кроме: «Сейчас!» Ступай туда, и я тебе покажу, как это делать.


Веселенькое развлечение, однако. И, главное, какое остроумное!



Пойнс

уходит.


И дальше начинается вот такое свинство на целых две с половиной страницы. Два здоровенных лба издеваются над несчастным мальчишкой, который даже не понимает, что происходит, и честно пытается угодить замечательному принцу Уэльскому. Заканчивается тем, что принц Генрих и Пойнс начинают одновременно звать Франсиса; тот стоит растерянный, не зная, куда ему идти.

Ну просто отлично! Чувство юмора у будущего короля, конечно, весьма своеобразное.

Входит буфетчик и сообщает, что у дверей стоит «этот старикашка сэр Джон» с группой товарищей. Сэр Джон – это Фальстаф.

– Мне их впустить или как? – спрашивает он у принца.

– Пусть немного подождут, потом открой им, – распоряжается Генрих и зовет Пойнса, который появляется из соседней комнаты и радостно констатирует:


– Ну и ловко же вы одурачили мальчишку-слугу!


А Генриха тянет на философию:


– Подумать только, у этого малого запас слов меньше, чем у попугая, и все-таки он рожден женщиной. Все его дело – бегать вверх и вниз по лестнице, а все его красноречие – подавать счета.


Проще говоря, необразованный прислужник – тоже человек. Просто-таки вершина гуманистической мысли!

Предполагается, что зрителям в елизаветинском театре должно быть ужасно смешно. А мне почему-то противно. И Франсиса жалко. Принц же Генрих, удачно родившийся в королевской семье и получивший соответствующее образование, вызывает у меня пока что только отвращение.


Входят

Фальстаф, Гедсхил, Бардольф и Пето

, за ними

Франсис

с бутылками вина.


Фальстаф сперва долго ворчит на общую несправедливость жизни и проклинает всех трусов, утверждая, что во всей Англии осталось только трое порядочных людей, и он, Джон Фальстаф, один из них. Потом начинает обвинять в трусости Генриха и Пойнса, которые вовремя не пришли на помощь во время ограбления. Генрих усиленно делает вид, будто не понимает, в чем дело, и тогда начинается то, ради чего, собственно говоря, все и затевалось: Фальстаф приступает к рассказу.

Оказывается, в ходе разбойного нападения этим утром удалось захватить тысячу фунтов (если помните, вначале речь шла о трехстах марках золотом), но их у Фальстафа отняли: на них, четверых благородных бандитов, напала целая сотня, и Фальстаф добрых два часа сражался «носом к носу с целой дюжиной грабителей». Никогда в жизни ему не доводилось драться так яростно, щит у него пробит, а меч «иззубрен, как ручная пила». После чего призывает в свидетели своих подельников: пусть, мол, сами расскажут, как было дело, если не верите.

Гедсхил и Пето начинают рассказывать и тут же путаются в показаниях: ничего не сходится, то нападавших целая дюжина (а вовсе не сотня, как утверждает Фальстаф), то шестнадцать; то противников связали, то не связали; тех же, кто напал на разбойников, когда они начали делить добычу, было то ли шестеро, то ли семеро… Сам Фальстаф, корректируя показания товарищей по налету, постоянно меняет количество тех, с кем ему пришлось сражаться: начав со ста человек, он быстро съезжает до шестнадцати, но потом поднимает ставку до пятидесяти. Более того, описывая нападение тех, кто отобрал добычу, он идет вразрез с тем, что говорил Гедсхил («человек шесть или семь»), и утверждает, что на них напали двое в клеенчатых плащах, однако уже через три строчки клянется, что бандитов в клеенчатых плащах было четверо, а еще через несколько реплик количество их вырастает до семи, потом до девяти, потом до одиннадцати.



Фальстаф рассказывает историю ночного грабежа.


Художник Henry Courtney Selous, 1860-е.





– Но тут на беду черт принес еще трех паршивых мерзавцев, одетых в зеленое кендальское сукно. Они как нападут на меня с тыла и ну меня теснить. А было так темно, Хел, что и собственной руки не разглядеть.


Принц Генрих цепляется к очередной несостыковке: как же Фальстаф мог разглядеть зеленое сукно, если стояла кромешная тьма? Сэр Джон яростно отвергает обвинения во лжи, и Генрих наконец признается, что видел все собственными глазами. Но Фальстафа голыми руками не возьмешь, он тут же отвечает, что, разумеется, узнал принца в момент нападения, потому и не оказал ему сопротивления, позволив забрать награбленное.


– Как я мог посягнуть на жизнь наследника престола? Разве у меня поднялась бы рука на принца крови?


И чтобы уйти от неприятных выяснений, предлагает веселиться и разыграть экспромтом какую-нибудь комедию.

В этот момент входит хозяйка трактира и сообщает, что у дверей принца спрашивает какой-то знатный придворный, которого прислал сам король Генрих Четвертый. Принц даже и не думает выяснить, что случилось, он просто отправляет Фальстафа с наказом спровадить вельможу. То ли наследник престола уверен, что ничего важного и срочного быть не может, то ли демонстрирует наплевательское отношение к своему венценосному батюшке и к собственным обязанностям принца Уэльского. А может быть, он не считает отца законным королем и не чувствует себя полноправным принцем? Возможно, все эти дворцовые сложности и политические игрища в его глазах – всего лишь пустая забава, комедия на подмостках? Если так, то вполне понятно, что он и ведет себя не как принц крови, а как самый обычный юноша без привилегий и обязанностей. Однако же вспомним его монолог из первого акта: Генрих все-таки уверен, что рано или поздно станет королем, и вот тогда… Значит, понимает, что все всерьез и надолго.



Бардольф.


Художник John Gilbert, гравер Dalziel Brothers, 1865.




Пока Фальстаф отсутствует, Пето и Бардольф сдают его Генриху с потрохами. Оказывается, меч сэр Джон иззубрил своим кинжалом, а потом уговаривал подельников «разбередить себе носы репейником, чтобы пошла кровь», замарать кровью одежду и утверждать, «что это кровь честных людей».

Возвращается Фальстаф и передает сообщение для принца: завтра утром Генрих должен явиться ко двору, ибо необходимо принимать срочные меры против восставших Перси, Глендаура и Мортимера, которых поддерживают отец Перси, граф Нортемберленд, и шотландцы Дуглас и Мордек. Такие известия серьезности принцу отнюдь не прибавляют, он продолжает шутить, играть словами, называет предстоящие трудности «междоусобной свалкой» и заверяет Фальстафа, что нимало не озабочен грядущей войной. Фальстаф же прозорливо пророчествует, что завтра Генрих получит хорошую взбучку от отца, и предлагает заранее подготовиться к разбору полетов, продумать и отрепетировать реплики.

Предложение принимается, и сэр Джон берет на себя роль короля и начинает валять дурака, изображая строгого отца, упрекающего сына в том, что тот водит дружбу с непотребными людьми и тем самым портит себе репутацию. Впрочем, среди этого сброда все-таки есть один достойный человек, его зовут Фальстаф и он исполнен добродетели.

– Оставь его при себе, а остальных прогони, – ерничает вошедший в роль Фальстаф.

Генрих критикует актерскую манеру товарища.


– Разве короли так говорят? Становись-ка на мое место, а я буду представлять отца.




Принц Генрих и Фальстаф.


Художник Henry Courtney Selous, гравер Linton, 1860-е.




Они меняются местами, теперь Фальстаф изображает принца Генриха, а сам Генрих – короля. Генрих, вещая от имени монарха, с удовольствием поносит самого Фальстафа, обращаясь якобы к сыну:


– Злая воля совращает тебя с пути истинного, тобою овладел бес в образе толстого старика; приятель твой – ходячая бочка. Зачем ты водишь компанию с этой кучей мусора, с этим ларем, полным всяких мерзостей…


Пассаж длинный, пересказывать его не буду, но Генрих в буквальном смысле размазывает своего товарища по грязной стенке. Фальстаф в роли Генриха кидается на защиту друга, а на самом деле – собственной репутации, называя Фальстафа, то есть себя самого, милым, добрым, преданным и храбрым.


– Ведь прогнать толстого Джека – значит прогнать все самое прекрасное на свете.


Комедия прерывается стуком в дверь, вбегает Бардольф и кричит, что у дверей шериф и с ним стража. Генрих и Фальстаф отмахиваются, продолжая шутить и дурачиться, хотя хозяйка явно испугана: шериф и его отряд собираются обыскать дом. Наконец, Генрих понимает, что нужно что-то делать, и велит всем, кроме Пето, разойтись по комнатам и спрятаться, после чего разрешает пригласить шерифа.

Шериф ведет себя вежливо, он прекрасно знает, кто перед ним.

– Прошу прощения, милорд, но в этом доме скрываются люди, за которыми мы гнались.

– Какие такие люди? – делает удивленное лицо Генрих.

– Один из них всем известен, такой огромный, жирный…

– Ах, этот! – машет рукой принц. – Я его отослал с поручением. Но если он вам нужен, я завтра в обед пришлю его к вам, чтобы вы могли задать ему свои вопросы. Если это все, то прошу вас удалиться.

– Воры похитили у двух господ триста марок, – объясняет шериф.

– Ну, если это он их ограбил, то за все ответит завтра. А теперь до свидания.

Шериф убывает, а Генрих и Пето, обнаружив за ковром крепко спящего Фальстафа, зачем-то обыскивают его карманы. Причем делается это по инициативе принца, который, судя по всему, ищет любой повод поиздеваться над своим преданным другом. В карманах обнаруживаются только счета из кабаков, но Генрих и здесь находит почву для язвительных шуток.

Утром он должен явиться ко двору, и понятно, для чего: грядет война, придется сражаться. Принц обещает Пето почетную должность, а Фальстафа он, пожалуй, определит в пехоту:


– Я определю в пехоту этого жирного негодяя: для него, я знаю, верная смерть – пройти пешком двести шагов.


Вот вам и дружба…


Генрих и Пето прощаются и уходят.


Акт третий

Сцена 1


Бангор. Комната в доме архидиакона


ВходятХотспер, Вустер, Мортимер и Глендаур.

Мортимер полон оптимизма: рядом с ним верные друзья, начало кампании сулит радужные перспективы.

Хотспер ведет себя как большой начальник:

– Лорд Мортимер, кузен Глендаур, прошу садиться. Вы, дядя Вустер, тоже.

Чуете, какой расклад? Дядя Вустер, младший брат графа Нортемберленда, между прочим, является мозговым центром всего заговора, он его первым придумал и составил план, помните? Глендаур – крупный военачальник, титулярный принц, не последний человек в Уэльсе, Мортимер – вообще наследник престола (если верить Шекспиру), а «юный» Хотспер должен быть при них мальчиком на побегушках, не более. Тем не менее он предлагает присутствующим садиться, то есть ведет себя как руководитель, к которому подчиненные прибыли на совещание. С чего бы это?

– Ах ты, черт возьми! Я карту забыл, – спохватывается Хотспер.



Совещание в доме архидиакона.


Художник Henry Courtney Selous, гравер R. S. Marriott, 1860-е.




Но Глендаур быстро и безо всякого напряжения ставит зарвавшегося «юнца» на место.

– Не волнуйтесь, карта здесь. Да вы присаживайтесь, милый Хотспер. Между прочим, король всегда называет вас «милым» и при этом в лице меняется. Наверное, мечтает, чтобы вы поскорее оказались на Небесах.

– Ну, положим, вам, Глендаур, он тоже желает смерти, как только слышит ваше имя, – парирует Хотспер.

– Его можно понять, – с улыбкой соглашается валлиец. – Когда я рождался – земля дрожала от страха.

По поводу этой реплики у Азимова есть комментарий: «Это еще один пример распространенной веры в то, что небесные тела существуют лишь для того, чтобы, как дворецкий, объявлять о приближении важного события, которое должно произойти на нашей ничтожной планете»[7]. Иными словами, Оуайн Глендаур убежден, что уже в момент его появления на свет ему была предназначена великая судьба.

Хотспер, однако, подобных верований не разделяет:

– Если земля собралась в тот момент дрожать, то она и дрожала бы, даже если бы тогда рождались не вы, а котята у кошки вашей матери.

Но Глендаур упорствует:

– А я вам говорю: земля тряслась от ужаса, когда я рождался.

– А я говорю: нет, земля никого не боится и не трясется от страха ни перед кем.

Они еще некоторое время пререкаются, Глендаур настаивает на своем, красочно расписывает, какие ужасы происходили в час его рождения, и изо всех сил доказывает, что эти ужасы были знамениями:




– И ход всей жизни ясно показал,


Что не причтен я к заурядным смертным.




В общем, с самомнением у Глендаура все в большом порядке.

– Покажите мне хоть одного человека, который мог бы тягаться со мной в мудрости или в любой сфере искусства! – уверенно заявляет валлиец.

Однако на Хотспера все эти возвышенные речи не производят впечатления, он перечит Оуайну, объясняя, что природа живет по своим собственным законам и ее проявления никак не связаны с конкретными личностями. В ответ же на последнее утверждение Глендаура замечает, что – да, пожалуй, в знании уэльского языка с ним и вправду никто тягаться не может. После чего небрежно бросает:

– Ладно, пойду пообедаю.

Мортимер пытается урезонить Горячую Шпору:

– Помолчи, а? Ты его достанешь, Перси.

Но Глендаур не намерен отпускать ситуацию, ему непременно нужно всем доказать свое могущество.

– Я могу вызывать духов из бездны!

– Ну и что? Я тоже могу, – безмятежно откликается Перси. – Вопрос только в том, явятся они или нет.

– Я умею управлять дьяволом, – не сдается Глендаур.

– А я могу научить тебя, как его посрамить: нужно всего лишь говорить правду. Хочешь, проверим? Давай, вызывай сюда дьявола, а я его в два счета прогоню. Тут много ума-то не надо, никогда не лги – и дьявол к тебе даже близко не подойдет.

– Ну хватит уже, – снова вмешивается Мортимер. – Сколько можно болтать попусту?

Глендаур продолжает похваляться:

– Я трижды сражался с Генрихом Болингброком и все три раза сумел прогнать его от наших границ.

Далее идет забавная игра созвучий:




– …и трижды


Я с берегов Уая и Северна


Песчаных побережий гнал его,


Пришедшего без зова, в непогоду, —




говорит Глендаур.

На что Хотспер немедленно отзывается шуткой, делая вид, что не расслышал:




– Босого – в непогоду? Черт возьми!


Как лихорадку он не подцепил?




Эту реплику валлиец оставляет без ответа, и складывается впечатление, что юмора он не оценил. Вероятно, не настолько свободно владеет устным английским, чтобы понять, и, дабы скрыть непонимание, мгновенно переводит разговор на тот предмет, ради которого они все тут собрались.

– Вот карта, господа. Все владения мы разделим на три части, как и договаривались.

Этот так называемый «Трехсторонний договор» и в самом деле имел место, только не в 1403 году, а в 1405-м, в период второго восстания. Кроме Глендаура и Мортимера в нем участвовал третьей стороной граф Нортумберленд, а вовсе не его сын Генри Перси, который погиб в 1403 году во время первого восстания. Снова Шекспир сделал так, как ему удобно!

Мортимер начинает показывать на карте границы предполагаемого раздела: какие земли отходят ему самому, какие – Глендауру, а какие – Горячей Шпоре.

– Мы сделали договор в трех экземплярах, осталось только поставить подписи и печати, так что сегодня мы с этим вопросом и закончим. А завтра ты, Перси, я и Вустер отправимся в Шрусбери на встречу с твоим отцом Нортемберлендом, как и договаривались. Он должен нас там ждать с шотландскими войсками. К сожалению, мой тесть Глендаур еще не готов к походу, но, полагаю, пару недель мы без его армии вполне можем обойтись. А вы, Глендаур, давайте не тяните, собирайте друзей, вассалов, окрестных дворян, всех под ружье ставьте.

– Да я и быстрее управлюсь, – обещает Глендаур. – Скоро приеду к вам и привезу ваших дам с собой, а вам лучше не ждать до завтра, а уехать потихоньку прямо сейчас, иначе начнутся все эти прощальные сопли-вопли.

Хотспер, оказывается, все это время внимательнейшим образом изучал карту и теперь выражает недовольство:

– Мне кажется, что мой надел получился меньше ваших. Смотрите, как излучина реки отхватывает от моих владений изрядный кусок отличнейших земель! Я поставлю вот здесь запруду и выпрямлю русло, чтобы не терять богатую равнину.

Глендаур никакой разницы не видит.

– Так ничего же не изменится! Все останется как прежде.

Мортимер, напротив, разницу прекрасно видит и возражает:

– Посмотри внимательнее, Перси: река выше по течению забирает в другую сторону и отхватывает изрядный клок моих земель, так что твой ущерб полностью компенсируется.

Вустер же принимает сторону племянника: он считает, что в запруде есть смысл.

– Так и сделаю, – решает Хотспер. – Выйдет по затратам недорого, а по результату хорошо.

– Русло изменять не надо, – твердо говорит Глендаур.

– Не надо? Это почему?

– Не бывать этому!

– Да? А кто мне запретит?

– Как – кто? Я запрещаю!

– Чего-то я не понял, – дерзит Хотспер. – Скажите по-уэльски, а то по-английски вы как-то невнятно выражаетесь.

Глендаур действительно лишен чувства юмора и сарказма не чувствует, понимая каждое сказанное слово буквально.

– Я английским владею не хуже вас. Я воспитывался при английском дворе и, между прочим, написал кучу текстов к вашим английским песням. Мои стихи обогатили и украсили ваш язык. А каковы ваши заслуги перед уэльским языком?

– Ой, и слава богу, что у меня нет заслуг перед вашим языком. Лучше я буду мяукать, как котенок, чем кропать ваши дурацкие баллады. Скрип несмазанного колеса намного приятнее, чем ваши сладкие жеманные стишки.

Глендаур внезапно сдается. То ли ему надоело спорить с несносным Хотспером, то ли он решил для виду уступить, а потом исподтишка нанести ответный удар. Пока не знаем, поэтому с интересом будем наблюдать.

– Ну, ладно, пусть отводят русло реки, – говорит он.

– А мне без разницы, – неожиданно заявляет Хотспер. – Верному другу я и втрое больше могу отдать просто так, безвозмездно, я не жадный. Но коль уж у нас тройственный договор и сделка, а не дружеская дележка, то я буду торговаться до последнего, ни на волос своего не уступлю. Так что, текст готов? Можно подписывать и ехать?

– Да, ночь лунная, видно хорошо, можно ехать прямо сейчас, – кивает Глендаур. – Пойду потороплю писцов, заодно и подготовлю ваших жен к прощанию. Боюсь, что моя дочь с ума сойдет от горя, она по уши влюблена в вас, Мортимер.

Так, минуточку! Возвращаемся на одну страницу назад. Глендаур говорит: «Теперь же лучше вам ТАЙКОМ уехать, / Иначе океаны слез прольют / Супруги ваши, расставаясь с вами». Так ведь? Я ничего не переврала? Идея вполне очевидна: уезжайте прямо сейчас, без всяких прощаний, чтобы не затягивать душещипательные сцены, а я, когда соберу войско, приеду и привезу к вам ваших женщин. И что теперь? Мало того что договор в трех экземплярах, оказывается, еще не готов и нужно идти «поторопить писцов», так вдобавок Глендаур собрался жен Мортимера и Хотспера готовить к прощанию. Что-то у могущественного валлийца слова с делом разошлись окончательно и бесповоротно.


Глендаур уходит, а Мортимер начинает упрекать Горячую Шпору:


– Как тебе не стыдно! Зачем ты вступаешь в пререкания с моим тестем?

– Ну честно, я уже не могу, он меня бесит, – признается Хотспер без всяких околичностей. – Достал уже своими рассказами о всяких предсказаниях, драконах, львах и прочей дребедени. Он несет такую чепуху, что аж в голове мутится. Вчера, например, несколько часов подряд ездил мне по ушам именами чертей, которыми он якобы может управлять. Он совершенно невыносим, хуже сварливой жены. Уж лучше жить на мельнице, питаясь сыром и чесноком, чем обжираться деликатесами в шикарном замке и слушать всю эту хрень.

– Да ладно тебе, – миролюбиво говорит Мортимер. – Он хороший человек, достойный, очень образованный, много знает, храбрый, воспитанный, щедрый, что немаловажно. Он высоко ценит твои качества, поэтому и сдерживается, не отвечает на твои выпады, а так-то он знаешь какой горячий? Ему слова поперек не скажи! Любой другой человек давно уже валялся бы мертвым, если бы вел себя так, как ты. Это он только тебе позволяет выкаблучиваться. Так что поимей это в виду и, пожалуйста, не злоупотребляй.

Ах, вот в чем, оказывается, дело! Вот почему Глендаур так легко уступил притязаниям Хотспера в части постройки запруды! Что ж, учтем.

Тут и дядя Вустер подает голос:

– Да уж, племянничек, ты ведешь себя не лучшим образом. Все эти дни ты только и делал, что старался вывести Глендаура из терпения. Такая манера, конечно, порой говорит о смелости и отваге, но чаще все-таки свидетельствует об отсутствии воспитанности, о грубости, несдержанности, о презрении к людям и высоком самомнении. А это весьма скверные качества, они отталкивают людей от тебя и перечеркивают все твои достоинства.

– Спасибо за урок, дядюшка! – ехидничает Хотспер. – Буду учиться хорошим манерам. Вот и наши жены идут, будем прощаться с ними.

ВходитГлендаур с леди Мортимер и леди Перси.

– Досадно до соплей, что моя жена не говорит по-английски, а я не знаю уэльского, – со вздохом сетует Мортимер.

Глендаур, его тесть, берет на себя роль толмача:

– Моя дочь горюет, разлучаясь с вами, и желает быть солдатом, чтобы идти в бой вместе с вами.

– Скажите ей, что вы скоро привезете к нам в лагерь ее и тетю Перси.

Минуточку, какая еще «тетя Перси»? С каких это пор родная сестричка стала Мортимеру теткой? Ну-ка поинтересуемся, что у нас в оригинале. «Good father, tell her that she and my aunt Percy / Shall follow in your conduct speedily»[8], то есть и вправду «скажите ей и моей тете Перси». Непонятно. Ну да ладно.


Глендаур говорит что-то леди Мортимер по-уэльски; она отвечает ему на том же языке.


– Она прямо в отчаянии! – переводит Глендаур. – Эту капризную негодницу никак не образумить.

Леди Мортимер что-то говорит Мортимеру по-уэльски.

– Любимая, я хоть и не знаю языка, но по твоему взгляду все понимаю, – нежно произносит Мортимер.


Леди Мортимер снова что-то говорит по-уэльски.


– Нам бы одних только поцелуев хватило, чтобы понимать друг друга, – продолжает Мортимер, – но все-таки мне будет спокойнее, если я выучу уэльский.

Надо же, как интересно живут люди! Мортимер и дочка Глендаура поженились в ноябре 1402 года, сейчас уже лето 1403 года. Прошло семь-восемь месяцев, а если отсчитывать с момента пленения (июнь 1402 года) – год миновал, и что? За целый год пребывания среди валлийцев Мортимер не удосужился овладеть как минимум азами разговорного языка? Он совсем тупой? А дочь Глендаура что себе думает? Ее папа, если верить его же словам, вырос при английском дворе и свободно владеет английским языком. И что, дочку не научил ничему? Я уж молчу о нескольких месяцах брака с англичанином, в течение которых девица вполне могла бы кое-что освоить, кроме нежных взглядов и сладких поцелуев. Утешает, конечно, что хотя бы брак у них счастливый, молодая жена влюблена в Мортимера, да и он, судя по репликам, неравнодушен к ней.

– Она с ума сойдет, если вы расстанетесь, – сочувственно замечает Глендаур.


Леди Мортимер снова говорит Мортимеру что-то по-уэльски.


– Я ничего не понимаю! – с отчаянием восклицает Мортимер.

– Дочь просит вас прилечь, положить голову ей на колени, а она вам споет, – переводит Глендаур.

– Это хорошо, полежу и послушаю песенку, пока там ваши писцы дописывают договор.

Как видим, отношения Мортимера с супругой полны романтизма и нежности, а вот Хотспер и его женушка Кет, сестренка Мортимера, обмениваются колкими шутками, за которыми просматривается то ли давняя прочная и очень доверительная связь, то ли не слишком тщательно скрываемая неприязнь. Эти реплики также написаны в прозе, а переписывать прозу – занятие пустое. Горячая Шпора просит жену тоже прилечь, чтобы он мог положить голову ей на колени, они слушают, как леди Мортимер поет уэльскую песню, после чего Генри Перси предлагает любимой супруге тоже что-нибудь спеть, но Кет наотрез отказывается, причем дважды. Иными словами, Шекспир нам показывает, что леди Перси не собирается идти на поводу у мужа даже в мелочах. Хотспер явно раздосадован неповиновением супруги и уходит, бросив на прощание:

– Через два часа я уеду. Если хочешь, приходи ко мне.

Глядя вслед удаляющемуся Хотсперу, Глендаур говорит зятю:

– Я смотрю, вы не рветесь в бой, в отличие от горячего Гарри Перси. Что ж, договор готов, подпишем – и в путь!

– Я готов, – откликается Мортимер.


Уходят.


Сцена 2


Лондон. Зал во дворце


Входяткороль Генрих, принц Генрих и лорды.

Король просит лордов оставить его наедине с сыном.

– Нам нужно поговорить с глазу на глаз. Но вы далеко не уходите, возможно, вы мне скоро понадобитесь.

Оставшись вдвоем с молодым Генрихом, король устраивает принцу выволочку за недостойный образ жизни.

– Уж не знаю, чем я Бога прогневил, но он решил меня наказать моим же собственным отпрыском. Ты ведешь себя так, что я поневоле начинаю верить, будто ты мне послан в отместку за мои грехи, честное слово! Ничем другим я не могу объяснить «столь низкие, распутные влеченья, столь грубый, грязный, мерзкий образ жизни». Твои пошлые забавы, твои отвратительные друзья – как вообще все это можно совместить с твоим высоким происхождением, с твоей королевской кровью?

Принц оправдывается, но при этом совершенно не выглядит виноватым:

– Отец, я могу сразу опровергнуть многое из того, что обо мне говорят. Не верьте слухам. Я, конечно, далеко не ангел, но и не так плох, как вам нашептывают. Прошу вас, будьте снисходительны «к проступкам беспутной, бурной юности моей». Я искренне раскаиваюсь и очень надеюсь, что вы меня простите.

А ведь это совсем не тот Хел, которого мы видели в сценах с друзьями, правда?

Далее король произносит очень длинный монолог о необходимости беречь и укреплять репутацию в глазах окружающих:

– И все-таки, Гарри, я не понимаю, откуда в тебе все эти порочные склонности. Ты же потомок таких выдающихся людей! Из-за своей грубости ты потерял место в Совете, теперь вместо тебя там заседает твой младший брат. От тебя отвернулись не только придворные, но и наша родня, а они, между прочим, принцы нашей крови. Ты подавал такие надежды – и все пошло прахом! Ты постоянно появляешься на публике вместе со своими приятелями, мозолишь всем глаза. Если бы я вел себя так, как ты, то где бы мы все сейчас были? Да я бы просто сгинул в изгнании, про меня никто и не вспомнил бы, все оставались бы верны прежнему монарху. Я взошел на трон только благодаря общественному мнению, считавшись честным и достойным человеком. Я старался выглядеть приветливым и скромным, и люди потянулись ко мне. Меня горячо приветствовали даже в присутствии законного короля Ричарда Второго – вот как народ меня полюбил! Но самое главное: я не мозолил глаза, не торчал постоянно у всех на виду, как делаешь ты, и мой вид не набил оскомину. Поэтому мой образ «всегда был свеж и нов». Чем реже я появлялся на публике, тем больше восторга вызывал каждый мой выход. А король в это время «порхал везде и всюду, окруженный / Гуляками, пустыми шутниками». И каков итог? Над его величием начали глумиться, он стал мишенью для шуток мальчишек-зубоскалов и прочих остряков. «Народ, питая взор им ежедневно, / Объелся, словно медом, королем; / Всем сладость опротивела, которой, /Чуть меру превзойдешь, – и будет много». Ричард всем смертельно надоел, его просто перестали замечать, и король больше не вызывал ни восторга, ни восхищения. Люди пресытились им до тошноты. И ты вступил на тот же самый путь, Гарри! Общаясь с подонками у всех на глазах, ты лишился всех преимуществ своего происхождения, пойми же это! Твой обыденный вид всем наскучил. Только я один пока еще смотрю на тебя без отвращения, потому что люблю тебя, сынок, несмотря ни на что, хотя, может, и не следовало бы.

Обратите внимание: в этом монологе Шекспир повторяет ту же мысль, которая уже звучала в первом акте в словах принца: ежедневное чудо становится обыденностью, которую перестают замечать; ежедневный праздник превращается в скучную рутину.

Так что там с претензиями к сыну на тему участия в заседаниях Совета? Начнем с того, что принц Генрих уже с 1400 года, когда ему было 13–14 лет, успешно участвовал в боях и стычках с мятежниками из Уэльса, ибо Оуайн Глиндур (Глендаур) начал показывать зубы английской короне отнюдь не в 1403 году, а несколько раньше. Как носитель титула принца Уэльского юный Генрих просто обязан был участвовать в наведении порядка на подконтрольной территории, что он и делал, причем весьма успешно. В 1406 году (то есть через три года после описываемых Шекспиром событий) ситуация в Уэльсе стабилизировалась, принц получил возможность вернуться в Англию, начал принимать участие в заседаниях Королевского совета (или просто Совета) и играть заметную роль в государственных делах. Иными словами, в 1403 году Генрих Монмут членом Совета не являлся и присутствовать на заседаниях обязан не был. Идем дальше. Король утверждает, что вместо него в Совете трудится младший брат принца Уэльского. Но кто именно? Томас, Джон или Хамфри? Шекспир обходит этот момент молчанием. Первое, что приходит на ум: речь идет о Джоне, потому что именно он в начале пьесы находится рядом с королем во дворце, когда Генрих Четвертый жалуется своим приближенным на старшего сына, принца Уэльского, ведущего разнузданную жизнь. Конечно, я понимаю, что в преддверии пьес о Генрихах Пятом и Шестом необходимо заранее подчеркнуть серьезность и ум Джона, будущего герцога Бедфорда, крупного военачальника и регента Франции. Но зачем же так топорно-то? Джон был на три года (по некоторым источникам – на два) младше Генриха, ему в 1403 году исполнилось всего 14 лет, для участия в Совете как-то рановато. Что же касается замены одного сына другим в составе Королевского совета, то это произошло и вовсе в январе 1412 года. Генрих Четвертый заменил старшего, принца Уэльского Генриха Монмута, на второго по старшинству сына, Томаса Кларенса (а совсем даже не на Джона, третьего по счету из выживших). Почему? Да потому, что принц Генрих вышел из доверия, более того, обнаглел настолько, что посоветовал отцу отречься от престола. К этому времени принц Уэльский уже играл видную роль в управлении государством. Так что от участия в Совете его отстранили по причинам, никак не связанным с неподобающе разгульным поведением.

– Я постараюсь исправиться и больше так себя не вести, – обещает принц Генрих.

Давайте ненадолго задержимся на этой реплике. В переводе Е. Бируковой она звучит так: «Мой добрый государь, я постараюсь / Себе быть верным впредь». В переводе Б. Пастернака читаем: «Стыжусь все это слышать, государь, / И правда, постараюсь измениться». В оригинале же: “I shall hereafter, my trice gracious lord, / Be more myself”, то есть, если дословно, «В дальнейшем, мой трижды милостивый повелитель, я буду более сам собой». Означает ли это отсылку к монологу принца из первого акта пьесы, когда он признавался, что раздолбай и бездельник, гуляка и пьяница – это лишь личина, которую он носит умышленно, чтобы в нужный момент снять ее и явить миру свое подлинное естество настоящего наследника престола? Очень похоже. То есть данной фразой Генрих обещает отцу начать наконец вести себя как принц Уэльский. Однако у А. Азимова нам предлагается и несколько иная трактовка: «В обращении “трижды милостивый” слышится ирония. Но что означает загадочная фраза “быть более собой”? Если Хэл не является истинным принцем (как в собственном восприятии, так и согласно словам отца), то почему он должен вести себя как принц? Почему бы ему не быть “более собой”, то есть оставаться простым смертным и радоваться жизни? Эту реплику можно трактовать как мрачное обещание вести еще более беспутную жизнь»[9]. Так все-таки: «быть верным себе» или «постараюсь измениться»? Честное обещание или скрытый сарказм? У вас есть обширное поле для построения собственных выводов, опираясь на слова и поступки принца Генриха, как их нам представляет Шекспир.

– Покойный король Ричард всем казался именно таким, как ты, – продолжает король. – А вот я, когда высадился в Ревенсперге, был таким, каков сейчас Гарри Перси. Честное слово, он гораздо больше достоин быть наследным принцем, чем ты! Ведь он твой ровесник, а посмотри, как он себя ведет! Отважно сражается, ведет за собой войска, победил самого Дугласа, а Дуглас, между прочим, не кто-нибудь, а один из лучших полководцев во всем христианском мире, он известен своей доблестью. И Хотспер, у которого еще молоко на губах не обсохло, умудрился трижды выиграть битвы у Дугласа, более того, взял его в плен, потом освободил и перевербовал, сделал своим сторонником. А знаешь, зачем он так поступил? Не знаешь? Так я тебе объясню: чтобы пошатнуть наш трон. Они там все объединились – Нортемберленд с сынком Перси, архиепископ, Дуглас, Мортимер – и восстали против нас. Но что толку рассказывать тебе о наших врагах, если ты сам – мой первейший враг? Я легко могу допустить, что ты примкнешь к ним из страха, из порочных побуждений или просто от досады на меня. Будешь ползать перед ними, вилять хвостом и пойдешь против своего отца.



Король Генрих Четвертый и принц Генрих.


Художник Henry Courtney Selous, гравер George Pearson, 1860-е.




– Зачем вы так говорите, отец?! Не бывать такому! – гневно восклицает принц. – Клянусь, я все исправлю! Я принесу вам голову Перси на блюдечке и снова получу право называться вашим сыном. Да, сейчас храбрый Хотспер покрыт блеском славы, а я – бесчестьем, это правда, но я обещаю: все будет наоборот, я отберу у него всю его славу, всю, «до малейшей похвалы». Если у меня получится, вы простите мне мои прошлые грехи, «а если нет, смерть все долги сотрет». И пусть я сдохну, если нарушу свое обещание.

Король весьма доволен сыном.