Причем это художественное решение сложилось у писателя на весьма ранних этапах работы.

– Вот! – Мельников многозначительно поднял указательный палец. – А любитель, как ты выразилась, халявы не станет тратиться на то, чтобы нанять клоуна для запугивания своей жертвы. Да и вообще, поняв, что добыча безнадежно упущена, он переключится на другой прибыльный проект. Хотя и позлобствует немного, не без этого. Такие, как Велихов, экономят время и ресурсы, уж ты мне поверь.

Уже в октябре 1934 года (в третьей редакции романа) Булгаков диктует Елене Сергеевне набросок Пилатова монолога, в основных чертах очень близкого окончательному: «Пилат <…> проговорил: — Добрые люди бросались на него со всех сторон, как собаки на медведя. Германцы висели на нем. Они вцепились в шею, в руки, в ноги, и если бы я не дорвался до него с легионерами, Марка Крысобоя не было бы на свете. Это было в бою при Идиставизо»[311].

– Верю, – обреченно согласилась я. – Ну а Виталий, вдовец? Он ведь главное заинтересованное лицо во всей этой истории, разве нет?

Марк Крысобой, Идиставизо, германцы, бросающиеся на великана, как собаки на медведя, — все это уже здесь. Булгаков диктует, лежа на диване, закинув руки за голову и всматриваясь в одному ему видимый текст… А может быть, ходит по комнате, держа в руках тетрадь со сделанными ранее набросками… Впрочем, следов таких набросков нет. По-видимому, идея рождается прямо сейчас — в октябре 1934 года…

– Тогда зачем ему было откровенно рассказывать об этом бомже-запугивателе? – резонно возразил Андрей. И тут его взгляд стал цепким и внимательным: – Послушай-ка, а не выдумал ли он этого самого «прорицателя»?

Разумеется, ничего этого вы не найдете в «Булгаковской энциклопедии» Б. В. Соколова. Сплетая замысловатые узоры из выкладок и расчетов, Соколов с упоением доказывает, что в романе «Мастер и Маргарита» Пилат вообще не римлянин. Он германец. И даже немец. И даже в родстве с Воландом. «Германское происхождение булгаковского П<онтия> П<илата>, — пишет Соколов, — подчеркивает его функциональную (? — Л. Я.) связь с сатаной Воландом, тоже немцем по имени и происхождению»[312].

Я покачала головой.

Немцем? Ах, ну, да: «Вы — немец?» — спрашивает Иван Бездомный, впервые столкнувшись с загадочным иностранцем. «Я-то?.. — переспросил профессор и вдруг задумался. — Да, пожалуй, немец… — сказал он».

– Венчик ведь подтвердил, что «прорицатель» действительно существует, – напомнила я.

– Тоже верно. – Мельников задумался. – Если только сам Венчик не водит тебя за нос ради гонорара.

Тут уж я возмутилась:

Воланд пошутил. Шутит Булгаков. И я попробовала когда-то пошутить, процитировав «Пир Асмодея» Лермонтова: «Затем что самодержец Мефистофель был родом немец…», правда, из вежливости опустив концовку лермонтовского стиха: «…был родом немец и любил картофель»[313]. Кто же знал, что булгаковед примет все это всерьез и построит ученую гипотезу о национальности Дьявола, да еще и общую с национальностью пятого прокуратора Иудеи.

– Да ты что?! По-твоему, Венчик на такое способен?!

Полностью приводить аргументацию Б. В. Соколова не буду; напомню только, что в другом месте своей «Энциклопедии» он привел не менее плотную цепь вычислений, доказывая, что действие «древних» глав романа происходит точнехонько в 29 году н. э., и эти, как сказал бы Бегемот, «тщательно упакованные силлогизмы» развалились, напоровшись на один-единственный риф — на то, что сам Булгаков, ничего не знавший о расчетах Б. В. Соколова и положившийся в этом случае на Эрнеста Ренана, для себя, в черновиках романа, обозначил Страстную неделю 33 годом н. э.

– Ладно-ладно, не кипятись, – примирительно улыбнулся Андрей. – Сам понимаю, что ты права.

Силлогизмы Соколова об этническом происхождении Пилата того же рода. И все же на двух тезисах из этого букета остановлюсь. На одном — кратко. На другом — по необходимости подробней.

– А как насчет Виолетты? – продолжала допытываться я. – Вот не могу я понять, что она так хлопочет вокруг этого Виталика? Женить его на себе хочет?

В подтверждение своей гипотезы Б. В. Соколов ссылается на поэму «Пилат», сочиненную неким Георгием Петровским еще в XIX веке, утверждает, что Булгаков с этой поэмой «был знаком»[314], причем никаких свидетельств такого «знакомства», естественно, не приводит. Так вот, в этой поэме — весьма неудобочитаемой, судя по веренице рифмованных строк, выложенных в «Булгаковской энциклопедии», — рассказывается, что Пилат был германцем, звали его Ингобар и был он по натуре очень плохой человек — лжец и предатель.

– Ну, судя по тому, что ты о ней рассказала, Виолетта из породы женщин, которым необходимо кого-то опекать. А Виталий и погибшая Алена – идеальные подопечные. Ты ведь сама говоришь, что Виолетта дружила с ними обоими. Для Алены она была кем-то вроде наперсницы или старшей подруги. Теперь, когда Алена погибла, она всю свою заботу перенесла на одного Виталия.

Но помилуйте, какое отношение к никому не известному германцу Ингобару имеет Понтий Пилат Михаила Булгакова? Зачем вообще тащить в биографию большого писателя чужие, не относящиеся к делу стихи? Побойтесь Оккама, господа: не нужно увеличивать число сущностей сверх необходимого…

Другой тезис Б. В. Соколова основан на строке из романа «Мастер и Маргарита» и поэтому заслуживает внимания.

– Я и сама так считаю, – раздумчиво произнесла я. – Но все же мне хотелось бы побольше разузнать об этой парочке.

Речь о блеснувшем в романе, подобно лунной искре на дне колодца, упоминании о короле-звездочете. Это упоминание возникает в одном-единственном месте: «Помянут меня — сейчас же помянут и тебя! Меня — подкидыша, сына неизвестных родителей, и тебя — сына короля-звездочета и дочери мельника, красавицы Пилы», — говорил Пилату во сне Иешуа Га-Ноцри. И тут же откликался Пилат: «Да, уж ты не забудь, помяни меня, сына звездочета, — просил во сне Пилат».

– Что ж, разузнай, – отозвался Мельников. – Только вот что я тебе скажу. Если бы я вел это дело, то никого из этих троих не задержал бы до выяснения обстоятельств. У каждого из них железное алиби и нет четкого мотива. Скорее всего это не убийство, а доведение.

Источник романтической формулы — средневековая европейская, в частности немецкая, легенда о короле Атусе и дочери мельника Пиле. Сюжет легенды таков. Король Атус, умевший читать по звездам, узнал, что ребенок, зачатый им в эту ночь, будет знаменит; но поскольку был Атус в это время на охоте, далеко от дома, он потребовал привести к нему какую-нибудь женщину; ею оказалась дочь мельника Пила; рожденный ребенок получил имя Пилат (Pilatus) от сложения их имен — Pila + Atus.

– Моей клиентке важно знать, кто довел до этого ее дочь, – тихо пояснила я. В официальный вердикт следствия – несчастный случай – она не верит.

Легенда существует во многих вариантах (в том числе и на славянских языках) и с многими фантастическими и не совпадающими друг с другом подробностями, относящимися к детству и юности отнюдь не исторического и даже не евангельского, а фольклорного, где-то в XV веке сочиненного Пилата. Подробности эти Булгаков отбросил (может быть, не знал их, если слышал легенду в пересказе), сохранив только то, что ему понадобилось для поэтической строки: сын короля-звездочета и дочери мельника, красавицы Пилы…

– Да, понимаю. – Андрей внимательно посмотрел мне в глаза и неожиданно заключил: – Знаешь, Танюш, по-моему, ты еще не докопалась до истинного мотива. Узнай мотив убийства, найдешь и убийцу. Хотя лично мне пока ничего не понятно. Да, дело очень интересное…

В первом полугодии 1938 года, именно тогда, когда завершалась четвертая редакция романа, писатель сделал запись в тетради «Роман. Материалы», на странице, зафиксировавшей размышления над именем Пилат:



«Пилат, Pilum.

По пути домой я тщательно обдумывала выводы Мельникова и была вынуждена признать, что он во многом прав. Ну где же ты, седовласый бомж в черном плаще? Единственное на данный момент связующее звено с убийцей. Может, стоит более подробно порасспросить мать Алены, Вольтарскую? Ведь о том, что Алена не делилась с матерью своими переживаниями, я знаю только со слов Виталия, да еще и Виолетта высказала подобное предположение. Как знать, может, они оба ошибаются.

Атус — король и дочь мельника Пила.

Слегка снизив скорость, я вызвала номер Вольтарской.

Pila — Atus.

– Добрый день, Татьяна. Слушаю вас, – глубокий низкий голос звучал ровно и приветливо. Я уточнила, не может ли моя клиентка уделить мне немного времени.

Понт — Пятый!! прокуратор!»

Как видите, и здесь все-таки сначала попробовал соотнести имя Пилат со словом Pilum, копье.

– Вам удалось что-нибудь выяснить? – бесстрастный тон сменился заинтересованностью.

На следующей странице этой же тетради имя Пилат вновь связывается со словом копье: «Пилат — созвездие Ориона-Копейщика. Pilatus». (В скобках Булгаков дает отсылку к книге Артура Древса «Миф о Христе», с указанием тома и страницы.)[315]

Тем не менее упоминание «короля-звездочета» входит в рукопись четвертой редакции, через самое короткое время без изменений диктуется в пятую, машинописную, и уже здесь остается навсегда — поскольку эти страницы машинописи не правились, их шестая редакция не состоялась.

– Появились некоторые подробности, но они нуждаются в уточнении, – пояснила я.

Интересовало ли Булгакова германское происхождение легенды о короле Атусе и собирался ли он кардинально менять национальность своего героя? Сомнительно. Не исключено, что романтическая формула «сын короля-звездочета и дочери мельника, красавицы Пилы» была пробой. Может быть, упоминание дочери мельника отдаленно включало мелодию Шуберта с его песенным циклом «Прекрасная мельничиха» и бегущим ручьем… Не тем ли ручьем, через который переходят, идя к своему «вечному дому», мастер и Маргарита… романтического Шуберта, которого обещает мастеру в его «вечном доме» Воланд…

– Приезжайте прямо сейчас, – потребовала Вольтарская. – Я в головном офисе на Вавилова. С парковкой там очень сложно, но вы заезжайте прямо на территорию. Я предупрежу охрану, ваш автомобиль будет под присмотром.

Впервые в литературоведении, если не ошибаюсь, загадочные строки из романа «Мастер и Маргарита» соединила со средневековой легендой о короле Атусе И. Л. Галинская, и уж потом догадка была повторена Б. В. Соколовым (как всегда, без ссылки на источник). Но как попала легенда к Булгакову? Галинская предлагает следующую версию.

Вот это деловая хватка, ничего не скажешь. Тремя короткими фразами решила проблему – время, место, условия.

Вольтарская была права – улица Вавилова находится в центре Тарасова, на самой границе с пешеходной зоной. Территория не баловала количеством парковочных мест, поэтому желающим попасть в расположенные поблизости магазины или офисы приходилось бросать свои авто квартала за два до пункта назначения. Я же, как привилегированная особа, беспрепятственно въехала на прилегающую к деловому центру стоянку. Охранник, едва я назвала свое имя, немедленно пропустил меня на территорию, мне не пришлось даже демонстрировать свое удостоверение.

Напомнив, что булгаковеды (в момент написания книги Галинской это были И. Ф. Бэлза и Н. П. Утехин) приписывают Булгакову знакомство с огромным количеством книг по раннему христианству, и резонно заметив, что такое количество ученых сочинений писатель, активно занимавшийся творческой литературной работой, проштудировать просто не мог, Галинская предлагает обратить внимание на «ряд трудов», «где специально реферировались и синтезировались все тексты и исследования о Пилате, появившиеся со времен раннего христианства». А в этой литературе особо отмечает книгу Г. А. Мюллера «Понтий Пилат, пятый прокуратор Иудеи», вышедшую в 1888 году в городе Штутгарте на немецком языке и на русский язык никогда — по крайней мере при жизни М. А. Булгакова — не переводившуюся.

Оказавшись в кабинете Вольтарской, я подивилась строгости интерьера, выдержанного, я бы сказала, в мужском стиле. Стены спокойного оливкового цвета идеально гармонировали со шторами того же цвета, но более глубокого темного оттенка. Из мебели лишь пара шкафов и большой письменный стол цвета венге. Предметы декора были представлены двумя довольно неплохими осенними пейзажами. Природа средней полосы, спокойные неброские картины, обладавшие, однако, неуловимым очарованием. И при этом никаких статуэток-пылесборников, которые я, мягко говоря, недолюбливала. Интерьер мог бы показаться несколько мрачноватым, если бы не два высоких арочных окна, благодаря которым кабинет был залит мягким дневным светом.

Откуда, как не из этой книги, — рассуждает И. Л. Галинская, — мог почерпнуть Булгаков столько важной для романа информации: и слово «игемон» в обращении к Пилату; и то, что «официальным языком римских чиновников была в провинциях латынь», но там, где местные жители ее не знали, чиновники пользовались греческим и арамейским; и то, что резиденция Пилата находилась в Кесарии, на берегу Средиземного моря; и даже то, что имя Пилата с давних пор неразрывно связано с именем Иисуса. Г. А. Мюллер пересказывает и легенды о Пилате — в частности, обе, отразившиеся в романе «Мастер и Маргарита»: легенду о короле Атусе и другую, швейцарскую, о том, что каждый год в Страстную пятницу Пилат сидит на плоской безрадостной вершине среди скал, разговаривая с самим собою…

И — ударное доказательство: «…Книга Мюллера, — пишет Галинская, — должна была импонировать М. А. Булгакову не только емкостью содержания и привлекательностью разработки интересовавшего его мотива, но еще и тем, что насчитывала всего шестьдесят три страницы малого формата»[316].

Кстати, на просторной поверхности стола не было и фотографий близких моей клиентки. Кроме того, на стенах не было и в помине лицензий, сертификатов, благодарственных писем и прочих свидетельств респектабельности и надежности бизнеса. «Те, кто давно со мной работает, и без того знают, на что я способна, а пускать пыль в глаза кому бы то ни было я не собираюсь». Возможно, именно таким посылом руководствовалась Вольтарская, обдумывая интерьер. А может, она вообще ничем не руководствовалась, а просто обставляла рабочее пространство в соответствии с собственными вкусами.

Логично? Да, если бы Булгаков писал диссертацию о Пилате. Или, скажем, готовился бы к какой-нибудь публичной лекции и пришел бы на консультацию к ученому литературоведу. Но художник работает иначе, Булгаков читал книги по своему выбору, а не по выбору И. Л. Галинской, и с этим нам придется считаться.

С интересом осматриваясь в кабинете Эвелины Николаевны, я невольно вспомнила свой собственный, куда более скромный офис. Может, стоит убрать со стены все эти свидетельства компетенции частного детектива? Мне ведь по большому счету тоже незачем пускать пыль в глаза. Но я тут же представила опустевшую стену, которую надо будет чем-то заполнять, и мой порыв сам собой улетучился. Ладно, пусть остаются, кому они мешают?

Слово «игемон» он встретил в статье «Пилат» «Энциклопедического словаря» Брокгауза и Ефрона; на каком языке мог идти допрос Иешуа Га-Ноцри, решал, размышляя над свидетельствами Фаррара, Ренана и Гретца; информацию о Кесарии Стратоновой выписал у Маккавейского; и даже одну из легенд о Пилате нашел в той же статье «Пилат» у Брокгауза и Ефрона: «Судьба П<илата> сделалась предметом разных легенд, из которых одна приводит в связь с его бедственной судьбой название одной из гор в Швейцарии (см. выше), где он будто бы и доселе ежегодно появляется в великую пятницу и умывает себе руки, тщетно стараясь очистить себя от соучастия в ужасном преступлении». (Помета см. выше отсылает к другой статье с тем же названием и описанием горы Пилат, верхняя половина которой «состоит из голых выветрившихся каменных громад, подымающихся кверху многими вершинами».)

Вольтарская, между тем, с приветливой улыбкой поднялась мне навстречу.

И с немецким языком не все просто. Булгаков был знаком с этим языком — в достаточной мере, чтобы полистать книгу или разобрать смысл и мелодию какой-нибудь очень заинтересовавшей его строки, в крайнем случае нескольких строк. Но читать ученую брошюру на немецком языке? Нет, этого он не мог.

Так что же, Булгаков и не видел книжку Мюллера, а легенду о короле Атусе извлек из какого-нибудь другого источника, нам пока неизвестного? Может быть, может быть.

– В прошлый раз я заметила, что вы неравнодушны к хорошему кофе, – произнесла она тоном радушной хозяйки. – Надеюсь, не откажетесь от чашечки-другой?

– С удовольствием! – Я, разумеется, горячо поддержала эту идею. Расторопная девушка-секретарь бесшумно расставила на столе чашки, сливочник и тарелочки с печеньем и бутербродами.

Но дело в том, что и соприкосновение с книжкой Мюллера, кажется, все-таки было, и тому есть единственное и небольшое свидетельство — та самая, приведенная выше запись Булгакова о Пилате, где за строкою о Пиле и Атусе неожиданно следует: «Понт — Пятый!! прокуратор!»

– Сахар? Сливки? – предупредительно осведомилась Эвелина Николаевна.

«Древние» главы в романе «Мастер и Маргарита» невелики по объему; тем важнее была для писателя любая точечная подробность, любой эпитет в них. В последних числах мая 1938 года, приступая к диктовке романа на машинку, он пишет Елене Сергеевне, уехавшей с Сережей в Лебедянь: «Ночью — Пилат. Ах какой трудный, путаный материал!» И о следующем вечере: «Вечером Пилат. Мало плодотворно. <…> Есть один провал в материале. Хорошо, что не во второй главе. Надеюсь, успею заполнить его между перепиской».

Его терзают многие вопросы, и не в последнюю очередь этот: каким по счету прокуратором Иудеи был Понтий Пилат? В третьей редакции романа глава о Пилате начиналась так: «Шаркающей кавалерийской походкой в десять часов утра на балкон вышел шестой прокуратор Иудеи…» И заканчивалась третья редакция соответственно: «…и бледнел и уходил навеки, навеки шестой прокуратор Понтийский Пилат».

– Нет, благодарю, предпочитаю черный.

Это шестой вызывает у Булгакова сомнение. Почему? Не уверен в точности? Или его не устраивает шуршащий звук — шестой?

Четвертая редакция начата осенью 1937 года. Беспокоящее писателя слово отброшено: «…ранним утром 14-го числа весеннего месяца нисана в колоннаду дворца вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат». Но порядковое числительное почему-то необходимо. В первые месяцы 1938 года Булгаков производит целое расследование по этому поводу. Оно запечатлено в тетради «Роман. Материалы». Здесь выписки, подчеркивания и восклицательные знаки любимым «толстым красным карандашом».

Вольтарская собственноручно налила мне кофе, себе же добавила немного сливок. Я исподволь присматривалась к своей клиентке. Сейчас ничто в ней не напоминало ту отчаявшуюся, почти обезумевшую от горя женщину, из последних сил старавшуюся сохранить чувство собственного достоинства, какой она предстала передо мной в первый раз. Теперь передо мной была спокойная, уверенная в себе дама, хозяйка успешного бизнеса.

Из испытанного Брокгауза и Ефрона: «Он был преемником Валерия Грата и 6-м! прокуратором Иудеи». (В скобках проставлены том, страница.)

– Вы сказали, что в деле появились новости? – Вольтарская приступила к основной части беседы лишь после того, как мы выпили по чашке кофе и обменялись впечатлениями о погоде. При этом ни взгляд Эвелины Николаевны, ни тон ее звучного голоса не выдавали нетерпения. Она словно продолжала вести спокойную светскую беседу. Я кивнула:

Из Н. К. Маккавейского: «Пятый! прокуратор не составлял исключений в этом отношении. Для характеристики личности Пилата достаточно было бы сказать…»

– Да, но вначале я хотела бы кое о чем вас спросить.

Из 4-го тома «Истории евреев» Генриха Гретца: «Первым прокуратором, назначенным Августом в Иудею, был начальник конницы Копоний… Копоний был отозван, на его место был назначен Марк Амбивий… Анний Руф… Валерий Грат… Преемник Грата, Понтий Пилат…»

– Слушаю вас. – Вольтарская, отставив чашку, с интересом посмотрела мне в глаза, словно подбадривая.

«Пятый!» — подсчитывает Булгаков.

– Скажите, Эвелина Николаевна, ваша дочь не заводила в вашем присутствии разговора о том, чтобы переехать из этого дома, то есть подыскать другое жилье?

И новая обескураживающая выписка: «…он сделался шестым?! прокуратором Иудеи…» — из книги Ф. В. Фаррара «Жизнь Иисуса Христа»[317].

На лице Вольтарской появилось недоуменное выражение.

Последнее слово Булгаков оставит за собой. «Понт — Пятый!! прокуратор!» — записывает он.

– Подыскать другое жилье? – переспросила она, словно не понимая, о чем я толкую. – А что не так с этой квартирой? Когда Алена впервые в нее вошла, она была в полном восторге!

Теперь четвертую редакцию романа можно закончить словами: «…пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат».

– Не с квартирой, а именно с домом, – возразила я. – Может, Алена упоминала при вас, что ей не нравится этот район?

И последняя редакция романа будет закончена так: «…пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат».

Вольтарская лишь развела руками:

Шуршащий звук исчез. Понт — пент (pente — греческое пять) — пятый!

– Напротив, Алена всегда мечтала жить у реки, ближе к природе. И вид из окна ей очень нравился…

Вот тут и стoит обратить внимание на то, что решающая запись о пятом прокуратора Иудеи появляется в тетради «Роман. Материалы» непосредственно после строк о Пиле и Атусе. И если легенда о короле-звездочете действительно заимствована у Мюллера, то не стал ли заголовок книги Мюллера — «Понтий Пилат, пятый прокуратор Иудеи» — подтверждением для Булгакова его собственной мысли?

Тут Вольтарская осеклась, видимо, припомнив, что именно из этого окна выбросилась ее дочь. Ее взгляд стал более цепким и внимательным:

Выписки из Гретца, Маккавейского и проч. сделаны на с. 33 тетради, а запись о короле Атусе — раньше, на с. 18; но здесь нет противоречия: тетрадь, запечатлевшая сбор информации и размышления над информацией, заполнялась не подряд; сначала могли быть сделаны записи на с. 33, потом — дополнены записи на с. 18.

– А почему вы об этом спрашиваете?

И все-таки напомню, что явных следов пребывания книжки Мюллера в домашней библиотеке Булгакова нет. Среди выписок Булгакова нет ссылки на эту книгу. Е. С. Булгакова никогда ее не упоминала. Кто-нибудь из друзей-«пречистенцев» показал книжку и обратил внимание писателя на интересный абзац? Так соблазнительно было бы представить, что Булгаков листает книгу в гостях у Лямина… Но Лямин на каторге. У кого-то другого из «пречистенцев»?.. В дневниковых записях Е. С. в этот период нет упоминаний о встречах с «пречистенцами». Их ряды жестоко прорежены арестами и ссылками.

И только одно ясно: если книга действительно побывала в руках у Булгакова, то в течение очень короткого времени и не ранее первых месяцев 1938 года.

– Видите ли, по словам вашего зятя Виталия, их обоих предупреждал об опасности проживания в этом доме некий бездомный, как сейчас принято говорить, бомж. По словам Виталия, он выглядел как очень пожилой, умудренный жизнью философ. Он даже произвел на него впечатление интеллигентного человека. Например, этот самый бомж даже отказался от денег, когда Виталий попытался от него откупиться, чтобы тот оставил их обоих в покое.

– И что же он такого сказал? – казалось, Вольтарская не верила собственным ушам.

Другого знаменитого булгаковеда, В. В. Петелина, — в противоположность Б. В. Соколову — подробности биографии Понтия Пилата, как исторического, так и сочиненного Булгаковым, не интересуют вовсе. И — не в пример Галинской — не привлекают поиски источников на разных иностранных языках. В. В. Петелин — один из немногих булгаковедов, чье внимание занимает явная соотнесенность булгаковского Пилата с реальной личностью Сталина. Может быть, потому, что Петелин в конце 1960-х годов бывал в доме у Елены Сергеевны Булгаковой, а в доме этом мотив Пилат и Сталин даже не декларировался — он просто подразумевался, был в атмосфере дома.

– Он убеждал вашу дочь и зятя как можно скорее съехать из этого дома, – пояснила я. – Говорил, что это проклятое место и что если они здесь останутся, то их ждут горести, страшные болезни, а вскоре и смерть.

Но вскрывает эту тему В. В. Петелин очень своеобразно.

Вольтарская всем корпусом подалась мне навстречу и буквально впилась в меня взглядом:

Пылкий сталинист, преклоняющийся перед личностью покойного вождя, он уверен, что такой замечательный, любимый им писатель, как Михаил Булгаков, не мог не быть сталинистом; более того, не мог не восхищаться всеми этими высокими — с точки зрения Петелина, даже прекрасными — всплесками деспотии в истории российского государства от Ивана Грозного до Сталина. Булгаковед полагает, что свой предсмертный роман Булгаков для того и написал, чтобы напомнить человечеству, как тяжек удел самодержца, вынужденного вершить пытки и казни.

– То есть вы хотите сказать, что Алену и Виталия кто-то запугивал?

Бескорыстно подменяя взгляды Михаила Булгакова своими, Петелин вдохновенно пишет о героизме Пилата, осуждающего на казнь человека, в невиновности которого уверен: «…Он должен служить закону, а закон повелевает уничтожать всех, кто подвергает сомнению величие власти кесаря». «…Ему приходится отказываться от уже готового, им самим принятого решения, которое он считает справедливым, и принимать иное, уже в угоду закону». «…Он полон сочувствия к обвиняемому», но «безудержный гнев охватывает его при мысли нарушить закон и отпустить Иешуа». «Пилат оказался бессильным перед законом… Человеческим страстям не место там, где в силу вступает закон. Перед законом все равны. Закон нужно блюсти, охранять». «Закон победил. Тут ничего не поделаешь, хотя он вел себя мужественно и храбро. (Пилат — мужественно и храбро?! — Л. Я.) Иначе он не мог поступить, ибо не мог нарушить закон, не мог нарушить обычай»[318].

Я снова кивнула, и тут внезапно мне пришла в голову еще одна версия:

Слово закон (курсив, разумеется, мой. — Л. Я.)в этой части сочинения В. В. Петелина звучит как заклинание и повторено не менее четырнадцати раз. Булгаковед так настойчиво говорит о законе, которому якобы верен Пилат, что невольно вспоминается, что в Евангелии о верности закону говорит совсем другой персонаж — Тот, на Которого весьма похож булгаковский Иешуа Га-Ноцри: «Не думайте, что Я пришел нарушить закон… не нарушить пришел Я, но исполнить» (Матфей, 5, 17).

– Скажите, Эвелина Николаевна, может, у вас есть серьезные враги и кто-то пытался таким способом добраться до вас через вашу дочь?

Правда, в Евангелии от Матфея Иисус говорит о законе, под которым понимает вероучение, Ветхий Завет, а у Петелина фигурирует римский «Закон об оскорблении величества», упомянутый в романе «Мастер и Маргарита» и родственный тем «законам», которые принимались и имели силу при Сталине.

Вольтарская ненадолго задумалась, затем покачала головой:

– Нет, я ничего такого не припоминаю. Несколько лет назад у меня действительно были трения с конкурентами, но все это давно улеглось. Сферы влияния, если можно так выразиться, поделены, никаких угроз мне не поступало. Если вы это имеете в виду. Так это Виталий рассказал вам об этом самом бомже?

В романе дело Иешуа Га-Ноцри состряпано — так, как это делали в сталинские времена. И Пилат это хорошо видит, поскольку знает, как это делается. У Булгакова Пилат понимает, что творит неправое дело; понимает и потому не может простить себе преступление. А по мнению Петелина, решение Пилата и право и законно. Прозвучавшее в романе обвинение Пилата в трусости булгаковед отвергает с ходу. «Из трусости? Слишком простенькое объяснение сложного творческого замысла художника». Так же, как и Б. В. Соколов, Петелин знает истины, неведомые автору романа: «Пилат — трагический герой, а трагический герой не может быть трусом и предателем»[319].

– Да, и по своим каналам я выяснила, что он действительно существует и обретается в районе Набережной.

И снова, снова, снова… «Чтобы решиться на такой поступок (речь о милости смертью. — Л. Я.), Пилату нужно было обладать мужеством и благородством. <…> Он оказался в трагическом положении, когда должен утверждать приговор вопреки своим личным желаниям. Так поступил Петр Великий, подписывая смертный приговор собственному сыну. Так поступил Сталин, когда отказался обменять Паулюса на Тельмана. Интересы государства здесь выше личных желаний. На этом стоит и стоять будет государственность, законы и положения, утвержденные веками развития человеческого общества»[320].

– Вы нашли его? – Вольтарская не спускала с меня глаз.

Восхищение Пилатом как предшественником любимых исторических персонажей у В. В. Петелина не обмолвка. Оно повторено: «Но в этих сетованиях — истинный Пилат, страдающий от бремени власти. Возможно, в этих страданиях — и страдания Сталина, Ивана Грозного, Петра Первого, посылающих своих близких на казнь за преступления против государства. Тяжко быть властителем, честно соблюдающим Закон»[321].

– Сейчас его ищут мои люди, – уклончиво ответила я. – Видите ли, это не так просто.

И далее: «Понтий Пилат относится к тем лицам, которые выступают охранителями основных нравственных норм и порядка. Он олицетворяет государство, свой народ, справедливый и гуманный»[322].

Мою последнюю реплику Вольтарская поняла по-своему:

Веселые ребята — булгаковеды, не правда ли? Чего только не вычитают они в беззащитном романе. «Свой народ», — говорит Петелин. Какой народ — римский? Или германский, если верить Б. В. Соколову? Армия, состоящая из конгломерата самых разных народов и племен, «справедливо и гуманно» оккупировавшая чужую страну и уставившая холмы Иудеи крестами с казнимыми… Или наш зарапортовавшийся исследователь забыл, что пишет об очень далекой для него, далекой и в пространстве и во времени Иудее, а за фигурой Пилата ему видится личность Сталина, творящего свои «справедливые и гуманные» казни?

– Если нужны дополнительные средства, я обязательно доплачу.

Сочувствие Петелина к Пилату переходит в экстаз. В интерпретации Петелина фигура прокуратора приобретает былинные черты: «Силой воли и могучим вскриком (! — Л. Я.) подавляет он в себе сочувствие и сострадание к невольно попавшему под колесо истории человеку»[323]. Невольно и под колесо истории? Но Иисус Евангелий, как и тот, что интерпретирован в романе Булгакова под именем Иешуа Га-Ноцри, — лицо, творящее историю. Это уж скорее о Пилате можно сказать: невольно попавший под колесо… Увы, в коллизии «Иешуа — Пилат» Петелин отнюдь не на стороне Иешуа, который «мало считается с авторитетом общественного мнения»[324].

– Нет-нет, – поспешила я возразить, – пока задатка вполне достаточно.

– Найдите этого бомжа! – произнесла моя клиентка с неожиданной горячностью. – Я была права – никакой это не несчастный случай! Мою дочь довели до этого шага. И этот бомж – явно соучастник. Он должен за это ответить! И рассказать, кто платил ему за то, чтобы он изводил мою дочь своими россказнями!

Конечно же, петелинские трактовки к Михаилу Булгакову никакого отношения не имеют. И взгляды Петелина не стоило бы пересказывать, если бы не то, что у сочинения его — переиздания и тиражи, и книга настойчиво рекомендуется школьникам, и послушные отличницы старательно вписывают весь этот вздор в свои школьные сочинения и студенческие рефераты…

Глаза Вольтарской метали молнии, стиснув перед собой руки, она тяжело дышала.

В. В. Петелин упорно называет Пилата рабом закона. Но Пилат — раб не закона. Пилат — раб собственной власти. И может быть, здесь главная перекличка этого образа с фигурой Сталина, какой она виделась Михаилу Булгакову.

– Кто это может быть? – внезапно спросила она меня. – У вас уже есть какие-нибудь предположения?

Жестокий прокуратор Иудеи

Мне вновь пришлось использовать тактику обтекаемых ответов.

Сказать, что Сталин отразился в булгаковском Пилате, было бы слишком грубо. У Булгакова (используя его собственный термин) тоньше: его отношение к Сталину отразилось вего отношении к Понтию Пилату. Отношение к могуществу и жестокости. К неспособности вершить милосердие. К трусости перед необходимостью хотя бы однажды сотворить добро… И понимание в конечном счете беспомощности и зависимости силы и власти…

– На данный момент есть несколько версий, – заявила я, – и я проверяю их одну за другой. Но вы правы, сейчас важнее всего – найти этого бомжа.

– Ищите! – отдала она короткий приказ.

Только очень невнимательный читатель может не заметить, что Пилат в романе — сильный, властный и жестокий правитель. Пилат немногословен, и потому стоит прислушаться к каждому его слову:

– Но у меня к вам есть еще один вопрос.

«Но прокуратор, по-прежнему не шевелясь и ничуть не повышая голоса, тут же перебил его:

Вольтарская вопросительно посмотрела на меня:

— Это меня ты называешь добрым человеком? Ты ошибаешься. В Ершалаиме все шепчут про меня, что я свирепое чудовище, и это совершенно верно».

– Да?

Как и Сталин, он жесток привычно, по праву своего положения. Человек… или несколько человек… или тысячи людей в случае надобности… смахиваются мановением руки, как фигурки с шахматной доски. Не оставляя при этом в душе игемона ни сочувствия или ощущения чужой боли, ни даже наслаждения чужим страданием.

Известно, что, в отличие от Ивана Грозного или Петра Первого, Сталин не принимал участия в истязаниях своих жертв. Он не присутствовал при казнях: это производилось не при нем. То же и Понтий Пилат. Прежде чем ударить Иешуа бичом, Крысобой выводит свою жертву с балкона. Объявляя о казни, Пилат не смотрит на осужденных. Он их не видит. Да ему и не нужно их видеть. Он и так все знает.

– Вы знали о том, что ваш зять Виталий серьезно болен?

В своей привычной жестокости он даже эстетичен: он не терпит подбитых глаз перед собою. Эта линия идет от самых первых редакций романа. В рукописи 1934 года Пилат брезгливо говорит возникшему перед ним арестанту с изуродованным побоями лицом: «Лицо от побоев надо оберегать… если думаешь, что это тебя украшает…» И, отправляя его с Крысобоем — «на минуту», для «объяснения», как нужно обращаться к прокуратору, — добавляет: «Но я не терплю подбитых глаз перед собой…»

Вольтарская нахмурилась:

– Ну да, он недавно переболел воспалением легких, с осложнением. Но при чем тут это?

А в законченном романе и пояснений не требуется: «Преступник называет меня „добрый человек“. Выведите его отсюда на минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мной. Но не калечить».

– Нет, – возразила я. – Сейчас речь идет не о воспалении легких. Виталий болен рассеянным склерозом.

Не напоминает ли вам нечто очень знакомое это лаконичное «Но не калечить»? Оно возникает впервые в четвертой редакции романа, в 1937 году, но восходит к событию трехлетней давности.

Мои слова повисли в воздухе, а Вольтарская на несколько мгновений превратилась в истукана с широко раскрытыми остановившимися глазами.

В середине мая 1934 года был арестован Осип Мандельштам. Через две недели, утром, его жену Надежду вызвал следователь. Из уст следователя она и услышала эту формулу: «Изолировать, но сохранить», исходившую, как ей дали понять, «с самого верху». И одновременно — милостивое решение, тоже «с самого верху»: Мандельштам высылается — не на каторжные работы, не на строительство канала, как можно было ожидать, а всего лишь на поселение, в маленький город Чердынь на Каме, и жене, если она пожелает, разрешается сопровождать его.

– Но как?! Почему же я ничего об этом не знала?! – выдохнула она, когда вновь обрела способность говорить. – Виталий вам рассказал?

Денег в доме не было ни гроша, собирали у родных и знакомых. «Анна Андреевна пошла к Булгаковым и вернулась, тронутая поведением Елены Сергеевны, которая заплакала, услыхав о высылке, и буквально вывернула свои карманы»[325]. Елена Сергеевна «выворачивала свои карманы», а Булгаков, надо думать, слушал немногословную Ахматову, и это лаконичное, сохраняющее интонацию вождя: «Изолировать, но сохранить» навсегда входило в его память…

– Нет.

А если придавленная бедой Ахматова в тот день почему-то не повторила этих слов, то безусловно они зазвучали, поворачиваясь, как на ладони, несколько месяцев спустя. 17 ноября того же года Е. С. сделала запись: «Вечером приехала Ахматова. Ее привез Пильняк из Ленинграда на своей машине. Рассказывала о горькой участи Мандельштама. Говорили о Пастернаке».

– Но как вы об этом узнали? От кого? Ведь Алена… – Вольтарская ошеломленно посмотрела на меня. – А моя дочь знала?

Пильняка в этот вечер у Булгаковых, судя по всему, не было. Рассказывала Ахматова… «Говорили о Пастернаке» — о телефонном разговоре Сталина с Пастернаком… «Рассказывала о горькой участи Мандельштама» — и, значит, обо всем, что связывало имя Сталина с Мандельштамом. И непременно звучала эта формула: «…но сохранить».

– Я была в поликлинике, где проходит реабилитацию ваш зять, – ответила я на первый вопрос клиентки. Со вторым было сложнее. –   Ваша дочь тоже знала об этом…

«Но не калечить»… Или вы полагаете, что Пилат поручает косноязычному Крысобою всего-навсего втолковать что-то арестанту словами?

Я собралась было развить свою мысль, но Вольтарская меня тотчас же перебила:

Перекликается с жестоким одиночеством «вождя народов» и глухое одиночество прокуратора. На первых этапах работы, пытаясь пробиться к живому, личному в этом своем персонаже, писатель пробовал ввести жену Пилата. Собственно, она единожды упоминается в Евангелии: «Между тем, как сидел он <Пилат> на судейском месте, жена его послала ему сказать: не делай ничего Праведнику Тому, потому что я ныне во сне много пострадала за Него» (Матфей, 27, 19).

– Но почему же она мне ничего не сказала?! И сам Виталий тоже ни полслова… Я бы помогла, поддержала! Бедные дети…

Ф. В. Фаррар даже привел ее имя — Клавдия Прокула, сославшись на апокрифическое Евангелие от Никодима и упомянув, что Никодим назвал ее «прозелиткой» (то есть новообращенной). Надо думать, из книги Фаррара Булгаков и выписал это имя: «Клавдия Прокула — жена Пилата». Отдельной записью, вверху листа, в самой первой тетради романа[326].

Я встала и, налив в стакан воды, подала его своей клиентке, как несколько дней назад в своем офисе. Вольтарская выпила воду судорожными глотками.

В следующей тетради (относящейся к этой же первой редакции романа) имя жены Пилата входит в текст. Здесь к Пилату во время допроса подходит «легионный адъютант»: «Супруга его превосходительства Клавдия Прокула велела передать его превосходительству супругу, что всю ночь она не спала, видела три раза во сне лицо кудрявого арестанта — это самое, — проговорил адъютант на ухо Пилату, — и умоляет супруга отпустить арестанта без вреда». На что Пилат дает отповедь «адъютанту», не стесняясь в словах: «Передайте ее превосходительству супруге Клавдии Прокуле… что она дура. С арестованным поступят строго по закону. Если он виноват, то накажут, а если невиновен, — отпустят на свободу». И добавляет раздраженно: «Между прочим, и вам, ротмистр, следует знать, что такова вообще практика римского суда»[327].

– Спасибо, – сказала она бесцветным голом, немного успокоившись. – Но как же теперь быть…

Напомню, что во второй редакции романа «древних» глав нет (они автором пропущены, не написаны); в третьей редакции (1934–1936) жена Пилата небрежно упомянута в таком контексте: «Пахнет маслом от головы моего секретаря, — думал прокуратор, — я удивляюсь, как моя жена может терпеть при себе такого вульгарного любовника… Моя жена дура…»

– Видите ли, Эвелина Николаевна, – осторожно начала я. – Из этого вырисовывается такая картина преступления. Вначале Алена с Виталием повстречали этого бомжа с его зловещими предсказаниями. Причем оба они тогда не подозревали о болезни Виталия. Вскоре Виталий простудился и заболел пневмонией, а уже после этого был поставлен диагноз «рассеянный склероз». И Алена узнала об этом случайно, во время визита медсестры к ним в дом. Ваш зять и ей не хотел говорить.

И только осенью 1937 года, в четвертой редакции романа, в текст входит и прочно утверждается в нем мелодия одиночества «игемона». С этого момента никакой жены у Пилата нет. Только пес. И внимательный читатель, может быть, вспомнит, что у Сталина не было даже пса…

– Сначала угрозы, потом болезни одна за другой, а после – смерть моей дочери… – Вольтарская посмотрела на меня потемневшими от ужаса глазами. – Мистика какая-то. Это злой рок! Их пытались предупредить о грозящей опасности, но они не успели. Что я несу!

Эти аллюзии, эти переклички с современностью, так волнующие современников, всегда есть в великой литературе — у Данте, Шекспира, Свифта. Со временем смысл аллюзий стирается, читатели последующих поколений уже не слышат их. А великая литература остается, и еще долго продолжают звучать натянутые в ней струны, потому что в великой литературе непременно есть что-то, выходящее за рамки времени, в котором живет писатель.

Вольтарская оборвала свой монолог на полуслове.

Подобных Пилату правителей, решительных и жестоких, в истории не счесть — полновластных, как Сталин, или почти полновластных, как прокуратор Иудеи, над которым, где-то далеко, «в густейшей зелени капрейских садов», все-таки есть император Тиверий… Левий Матвей не смог убить Иешуа, чтобы спасти его от мучений, а Пилат смог! — с гордостью за своего любимого героя пишет Петелин[328]. Пилат смог! Пилат такие вещи умел — какой же деспот этого не умеет? Это по его должности ему полагалось.

– Нет, это какое-то спланированное доведение до самоубийства, – вновь заговорила она низким монотонным голосом и тут же раздраженно махнула рукой. – Хотя как можно было запланировать болезнь! Я ничего не понимаю. Может, и правда надо было поскорее продать эту квартиру, будь она неладна. Почему же они мне ничего не сказали?

И все же в романе в это странное весеннее утро… в утро, которое начинается с назойливого запаха розового масла… с головной боли, вызванной этим запахом… с пронзительного солнечного луча, пробравшегося в колоннаду… В это странное утро с прокуратором Иудеи происходит что-то, выламывающееся из всех правил. И такое заурядное дело, как необходимость утвердить вынесенный Синедрионом смертный приговор, почему-то переворачивает его судьбу и его душу.

Почему? Ведь прокуратор привык принимать такие простые решения: «…И вдруг в какой-то тошной муке подумал о том, что проще всего было бы изгнать с балкона этого странного разбойника, произнеся только два слова: „Повесить его“».

Вольтарская некоторое время молчала, опустив голову.

А тут… Секретарь обмирает, когда, нарушая принятый порядок почтения и страха, избитый бродяга в стареньком и разорванном хитоне произносит какие-то неожиданные, не полагающиеся «по протоколу» слова. О головной боли прокуратора… о том, что к вечеру начнется гроза… о том, что прокуратор «слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей». Арестант проницателен: прокуратор действительно потерял веру в людей. И: «Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в собаку». И: «Твоя жизнь скудна, игемон…»

– Нет, никакая это не мистика, – решительно заявила моя клиентка, усилием воли стряхнув с себя оцепенение. – Это действительно подлый продуманный план убийства. Кто-то мог узнать о болезни зятя и воспользоваться этим.

Секретарь в испуге перестает записывать и только вытягивает шею, как гусь, стараясь не пропустить ни слова… потом бледнеет и даже роняет свиток на пол… Он пытается представить себе, в какую именно причудливую форму выльется гнев вспыльчивого прокуратора при этой неслыханной дерзости арестованного…

Вольтарская еще немного помолчала, возможно, обдумывая собственное предположение.

Но Пилат ведет себя не так, как всегда. Почему? Потому что странный арестант умеет снять головную боль? Да, такой врач дорогого стoит. Пилат хватается за эту, такую понятную, такую конкретную мысль… И все-таки дело не в этом.

– Я сегодня же наведу справки о лучших профильных клиниках Москвы и Европы, – заявила она, прервав свои раздумья. – Мой зять будет проходить лечение столько, сколько потребуется. А эту квартиру я продам. Когда Виталий выздоровеет, подыщу ему более комфортное жилье. Человек, которого любила моя дочь, не останется без моей поддержки.

Чего-то Пилат не дослушал или не договорил. Но прокуратор не может «прогуляться на Масличной горе»: свобода того, кто у власти, ограничена. Зато, кажется, может попытаться обмануть судьбу — вынести уклончивый приговор, увезти Иешуа в Кесарию — туда, где резиденция прокуратора, где они могли бы вести свои нескончаемые беседы. «Ты производишь впечатление умного человека», — неожиданно говорит Иешуа Га-Ноцри. Юный мудрец наблюдателен: Пилат действительно умен.

Произнеся эту тираду, моя клиентка воодушевилась, к ней вернулся ее прежний решительный настрой.

Они смотрят друг другу в глаза — два одиночества, с острым интересом потянувшиеся друг к другу…

И впервые в жизни Пилат, никогда никому не сочувствовавший, делает попытку спасти арестанта. Более того, он делает несколько попыток спасти арестанта… Может быть, он смягчился? О, нет. Пилат по-прежнему жесток: вспомните его угрозы Каифе («И, сузив глаза, Пилат улыбнулся и добавил: — Побереги себя, первосвященник»).

– Татьяна, – обратилась она ко мне, серьезно глядя мне в глаза, – разыщите этого бомжа. А главное, найдите того, кто сотворил это с моей единственной дочерью. Если понадобятся деньги, какая-то помощь, все что угодно – обращайтесь без промедления. Убийца моей дочери свое получит.

Но выполнить свое решение Пилат, оказывается, не может. Он почему-то совершает то, чего хочет ненавидимый им Каифа. Прокуратор, хозяин страны, не может уклониться от давления Синедриона и первосвященника Каифы… Или все-таки мог бы — ценою жизни… или всего лишь ценою карьеры?

В этом я ничуть не сомневалась.

Чем все-таки рискует Пилат — жизнью или карьерой?

Поначалу речь, кажется, идет о жизни: «Ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит человека, говорившего то, что говорил ты?.. Или ты думаешь, что я готов занять твое место?»

А в конце, после казни, Пилат говорит все-таки о карьере: «Но, помилуйте меня, философ! Неужели вы, при вашем уме, допускаете мысль, что из-за человека, совершившего преступление против кесаря, погубит свою карьеру прокуратор Иудеи?»

Глава 5

Булгаков не решил, о жизни или о карьере идет речь? Или это Понтий Пилат, для которого еще утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана жизнь и карьера были одно и то же, уже в ночь на пятнадцатое понимает суть вещей?

В романе, как и в жизни, не все выстраивается линейно…

Почти весь следующий день я посвятила раздумью, кто мог быть настолько заинтересован в гибели Алены, что даже не принял в расчет наличие у нее без малого всемогущей матери. Давешняя встреча с Эвелиной Николаевной лишний раз убедила меня в том, что этой решительной даме дорогу лучше не переходить. А ведь гипотетический убийца Алены Нерпиной – явно человек из ближнего круга ее знакомых. Вряд ли он мог не знать об особенностях характера и возможностях госпожи Вольтарской. К тому же как можно было не принять в расчет, что Вольтарская, будучи далеко не глупой женщиной, может попросту не поверить в несчастный случай или самоубийство дочери и начать собственное расследование. Что она, собственно, и сделала. Из не охваченных расследованием возможных недоброжелателей оставалась лишь некая Карина, о которой Эвелина Николаевна крайне нелестно отзывалась. Однако эта пока неведомая мне особа не вызывала у меня серьезных подозрений. Именно этим и объяснялось то обстоятельство, что я до сих пор не пообщалась с бывшей однокурсницей Алены Нерпиной. Из тех сведений, которыми я располагала о Карине (отзывы как самой Вольтарской, так и ее зятя), можно было сделать вывод, что это особа весьма недалекая и вряд ли способна спланировать и, тем более, осуществить столь продуманное преступление.

И не случайно в момент трудного решения Пилат вспоминает о том, что был бесстрашен в бою. Сейчас, впервые в жизни, он проявит трусость и узнает, что для испытания мужества существуют совсем другие сферы.

Пока я не желала расставаться с версией, что здесь не обошлось без Андрея Велихова. Его спектакль с отрицанием знакомства с бомжом-«прорицателем» меня, естественно, не убедил. Видела я интермедии и почище… Седовласый прорицатель, где же ты? Теперь все зависит от твоих показаний.

Преступление становится трагедией Пилата…

Трагедия кричащей совести, суд беспощадной совести, суд изнутри, суд, от которого нельзя уйти, который нельзя обмануть, становится одной из глубинных тем романа. Это очень не бытоваятема.

Всплывшее в моем сознании слово «прорицатель» заставило меня вспомнить о способе, к которому я обычно прибегала в затруднительных ситуациях. Я вновь извлекла бархатный мешочек с заветными двенадцатигранниками. Взвесив кубики на ладони, я слегка их подбросила, и они очутились на стеклянной поверхности журнального столика. Я с интересом всмотрелась в выпавшую комбинацию. 34+10+18 – «Против вас действует тайный противник, но, если вы будете осторожны, он разоблачит себя сам в самый неожиданный момент».

Имела ли она отношение к Сталину? Не знаю. Никаких мук совести у вождя современники как-то не обнаружили. Но может быть, писателю виделась какая-то другая, посмертная расплата — с бесконечным шествием убитых и замученных, с бесконечно обращенными к мучителю ликами растерзанных по его приказанию близких и друзей… бесконечным — потому что уж за него-то заступиться будет некому… Ведь и Пилата и маленькую Фриду ждут терзания посмертные…

Тайный противник? Это понятно – окажись он явным, и вопросов бы не было. Но вот кто он, этот противник, и знаю ли я его – на эти вопросы кости, к сожалению, ответов дать не могли. Если исходить из того, что двенадцатигранники могут подсказать направление моих действий, то что мне остается? Ждать, когда тайный враг выдаст себя, и при этом соблюдать осторожность? Не самая выигрышная позиция. Выбираю компромисс: продолжаю действовать, но при этом буду максимально осторожна. Впрочем, если тайный недоброжелатель – Велихов (в чем я почти не сомневалась), то кости правы – от этого субъекта неизвестно, чего ждать.

Да, в романе «Мастер и Маргарита» эта казнь изнутри, этот ад совести проходят еще раз, как бы отсвечиваясь, в трагедии Фриды, удушившей свое дитя. Ад — без костров, ад — памяти, тем более страшный, что ему нет конца. (Мотив бесконечности страдания Булгаков к этому времени уже опробовал в пьесе «Кабала святош», написанной в 1929 году. Там, запугивая посмертными муками Мадлену Бежар, архиепископ говорит ей: «И так всегда. Значение „всегда“ понимаешь?» — «Боюсь понять», — отвечает Мадлена.)

Важно, что философия Булгакова — или холодная справедливость Воланда? — не разрешает сбрасывать ответственность за преступление на других. («Королева, — вдруг заскрипел снизу кот, — разрешите мне спросить вас: при чем же здесь хозяин? Ведь он не душил младенца в лесу!») Приказ о казни Иешуа произносит не Каифа, а Понтий Пилат. Пилату и отвечать за свое деяние. Оправдания не будет[329].

Однако мне не давала покоя и другая версия, которую я собиралась проверить не позднее сегодняшнего вечера. Насколько реален сговор между зятем Вольтарской и Виолеттой? Мог ли слабовольный Виталий попасть под влияние практичной рассудительной Виолетты? С моей точки зрения – вполне. Если только у Нерпина не хватит ума сообразить, что сейчас ему куда более выгодно держаться за свою могущественную тещу. Уж если кто и способен помочь ему в столь нелегкой ситуации, так это именно Эвелина Николаевна, о чем она сама мне недвусмысленно заявила. А что может дать ему Виолетта – чистые полы в квартире или борщи с котлетами? Это, конечно, замечательно, однако сейчас Виталию куда больше пошло бы на пользу качественное лечение в профильной клинике. Казалось бы, он должен это понимать как никто другой. Вот только я понятия не имела, как у Виталия обстоят дела с логикой. Способен ли он анализировать ситуацию и принимать самостоятельные решения? И точно так же я терялась в догадках, что именно связывает Виталия Нерпина и Виолетту. Именно это я и собиралась выяснить.

Оправдания не будет, но существует нечто, чуждое Воланду и свойственное человеку, — милосердие. («И милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди», — замечает Воланд, рассматривая москвичей.) И Маргарита, с ее женственностью, ее непреодолимым человеческим милосердием, вступается дважды — сначала за Фриду, потом за Пилата.

Для этого сегодня вечером я планировала побывать у Нерпина в гостях, чтобы разместить там самый обыкновенный «жучок». По характеру разговоров (и прочих звуков) я собиралась установить, есть ли между этими двумя, попросту говоря, интимная близость. Из всего арсенала своих шпионских штучек я выбрала записывающее устройство, которое начинало работать в момент установки. Следовательно, мне надо было так распланировать предстоящую беседу, чтобы уйти практически сразу после установки «прослушки». Мне вовсе не улыбалось тратить запись на то, чтобы после услышать свой собственный разговор с этой парочкой. Большую часть времени «прослушка» должна записывать диалоги Нерпина и Виолетты в те моменты, когда они считают, что их никто не слышит. Да еще надо продублировать «прослушку», чтобы слышать их разговоры как в гостиной, так и в спальне.

Есть, однако, нюанс: преступление Фриды и сама Фрида Воланду неинтересны. Он отворачивается, когда Маргарита прощает Фриду, и мгновенно убирает прощенную из глаз: «Послышался вопль Фриды, она упала на пол ничком и простерлась крестом перед Маргаритой. Воланд махнул рукой, и Фрида пропала из глаз».

Упаковав необходимый «арсенал», занимавший, к счастью, совсем мало места в сумочке, я начала собираться в гости к Нерпину. Если уж совсем начистоту, мне предстояло быть незваной гостьей. Я решила прийти к Виталию примерно на полчаса раньше, чем явится Виолетта. Мне ведь предстояло незаметно установить «прослушку», а отвлекать внимание их обоих будет куда сложнее. Виолетта собиралась зайти к Виталию где-то к шести, значит, мне самой следовало нагрянуть примерно к половине шестого.

Его раздражает милосердие, просочившееся в щели его спальни? Или, может быть, знак креста распростершейся Фриды? (Приближенным Воланда явно неприятен этот знак. Вспомните: «Трое черных коней храпели у сарая, вздрагивали, взрывали фонтанами землю. Маргарита вскочила первая, за нею Азазелло, последним мастер. Кухарка, простонав, хотела поднять руку для крестного знамения, но Азазелло грозно закричал с седла: — Отрежу руку!» Хотя знак креста в романе странным образом и последовательно не ассоциируется с фактом распятия.)

Время уже поджимало, и я начала собираться. Как правило, это занятие отнимало у меня минимум времени, поэтому уже через четверть часа я выруливала со стоянки во дворе, мысленно прикидывая, как сподручнее миновать намечавшиеся вечерние пробки. Мое чувство времени никогда меня не подводило, поэтому в половине шестого я уже звонила в дверь знакомой квартиры.

А преступление Пилата притягивает внимание Воланда. Пилат Воланду остро интересен — во всем объеме события, которое произошло почти две тысячи лет назад, и во всем, что продолжает это событие. Между Воландом и Пилатом натянуты какие-то важные нити.

– Вы? – Виталий явно не ожидал моего визита. Наверняка он решил, что это его названая опекунша пришла немного раньше, чем обещала.

Как известно, темы и мотивы Булгакова переходят из произведения в произведение. Тема преступления и суда собственной совести, прежде чем войти в роман, опробована в «Беге». Фигура белого генерала Хлудова предшествует Понтию Пилату в «Мастере и Маргарите». Тем выразительнее очень существенное отличие.

Я ослепительно улыбнулась:

Казненный вестовой Крапилин в «Беге» — последнее, переполнившее чашу, но отнюдь не единственное преступление Хлудова. «Как ты отделился один от длинной цепи лун и фонарей? Как ты ушел от вечного покоя? — обращается Хлудов к тени погибшего вестового. — Ведь ты был не один. О нет, вас много было!»

– Я вас надолго не задержу. Просто необходимо уточнить кое-какие мелочи. Вы позволите?

Виталий, спохватившись, кивнул и вежливо пробормотал:

В жизни Пилата, надо думать, казней было много больше, и вряд ли все они были оправданны. Но Пилат о них не помнит. Его душу навсегда прожигает только это — последнее и для него единственное преступление. Почему? Кого все-таки предал Понтий Пилат — еще одного невиновного или единственного Одного?

– Да-да, конечно! Проходите, пожалуйста.

Чтобы мы услышали в романе «Мастер и Маргарита» торжественную мелодию его «древних» глав, она должна была быть оттенена буффонадой глав «московских». И в гениальность мастера трудно было бы поверить, если бы писатель не показал нам его роман. Чтобы понять Понтия Пилата, нужно постичь, кого он предал.

Я вошла в прихожую, мимолетно отметив, что с моего прошлого визита вид Виталия ничуть не улучшился. Не опоздала бы Вольтарская со своей инициативой…

Вы закрываете роман и продолжаете размышлять о судьбах его героев. И опять тревожный вопрос. Почему же все-таки мастер так сочувствует Пилату — человеку, осудившему невинного на тяжкую казнь? Более того, твердо знающему, что он осуждает невинного… Почему Маргарита кричит о Пилате: «Отпустите его!» Только потому, что наказание чрезмерно по отношению к преступлению? Но какое наказание может быть чрезмерным по отношению к такому преступлению?

Оказавшись в гостиной, я тотчас присмотрела удачное местечко под подоконником – узкое пространство между стеной и радиатором. Вряд ли Виолетта при всей ее домовитости полезет с тряпкой в этот простенок. Даже если ей стукнет в голову затеять генеральную уборку.

И начинаете догадываться, что роман глубже, чем это воспринимается при первом чтении. Что аллюзии с современностью возникают в нем не более чем по касательной. Что Понтий Пилат уникален, как уникален Тот, Кого он послал на смерть. И роман, плотно коснувшись современности, уже взмывает над нею, решая какие-то другие повороты вечного сюжета и высокие вопросы бытия.

– Я как раз пил чай на кухне, – начал Виталий немного смущенно. – Вы не откажетесь от чашечки, я сейчас принесу…

Я тотчас поддержала это предложение, пришедшееся как нельзя кстати.

Имена и реалии

– С удовольствием! – заявила я с преувеличенным энтузиазмом, хотя обычно была равнодушна к чаю. Как только Виталий скрылся в кухне, я, не теряя времени, установила первую «прослушку» в приглянувшееся местечко. Можно сказать, дело сделано. Хотя оставалась еще спальня. Но у меня уже наметился определенный план, в успехе которого я не сомневалась.

Виталий вернулся, неся на подносе чай и вазочку с черничным джемом.

Иешуа Га-Ноцри.

Это имя и вызвало прежде всего негодование православной литературной критики, возникшей в России в начале XXI века, примерно через шестьдесят лет после смерти Булгакова.

– У меня последнее время начало ухудшаться зрение, вот Виолетта и покупает мне чернику во всех ее видах, – пояснил зачем-то Виталий. – Кстати, когда вы пришли, я думал, что это она решила зайти пораньше. Мы договорились сегодня встретиться.

Даже не странно хриплое прозвище Га-Ноцри, а — имя.

Спасибо за разъяснения, но я уже в курсе.

«…Перед нами иной образ Спасителя, — писал доктор богословия и преподаватель Московской духовной академии Михаил Дунаев. — Знаменательно, что персонаж этот несет у Булгакова и иное звучание своего имени: Иешуа…»[330]

– Так о чем вы хотели спросить? – поинтересовался Виталий, наливая мне чай.

И немедленно на сетевых «блогах» защебетали примерные девочки, желающие быть добрыми христианками и не желающие расставаться с любимым романом: ну, да, ну, да, Булгаков совсем не Иисуса изобразил, а одного нищего проповедника Иешуа Га-Ноцри, у него ведь даже имя другое…

– Видите ли, – веско начала я, отставив чашку с чаем, – у меня наметилась кое-какая версия, но она нуждается в уточнении. Вы не могли бы еще раз рассказать, как повел себя Велихов, когда узнал, что вы с Аленой решили пожениться?

Нет, дорогие барышни, если вы верите, что Иисус существовал — в божественной ли своей сущности, как утверждают Евангелия, или, в трактовке Эрнеста Ренана, как великий основатель религии, или где-то «прошел», непонятый и неясный, как полагает Анри Барбюс, — в любом случае в земной жизни его звали так: Иешуа.

– Вы его подозреваете? – Виталий с удивлением посмотрел на меня, сделав особое ударение на слове «его».

Ибо именно так звучало в древней Иудее это имя, впоследствии — в греческой транскрипции — преобразившееся в Иисус, поскольку у греков не было звука ш.

– Пока еще рано делать окончательные выводы, – произнесла я многозначительно. – Меня интересуют его визиты в вашу квартиру. Алена рассказывала вам об этом?

Передо мною каноническое Евангелие на иврите. Естественно: на Святой земле проживают христиане, чей родном язык — иврит. Это Евангелие не переведено с русского на иврит, как никогда не переводилось оно с иврита на русский. Оба перевода восходят к греческому источнику, на котором, как известно, и сохранились тексты Писания.

– Да, собственно, визит был только один. – Виталий пожал плечами. – Велихов пришел, когда меня не было дома. Наверное, специально выжидал, с него станется. Алена рассказывала, что он все пытался извиниться или что-то в этом роде…

Так вот в Евангелии на иврите: Иешуа. Других вариантов нет. Ф. В. Фаррар пишет, что в евангельские времена это было очень распространенное имя. Известно, что в XIX и в начале XX века оно бытовало и у евреев России, говоривших на идиш, но сохранявших библейские имена. Имя Иешуа (Иешуа Лейбович Мильман) я вижу в списке студентов-медиков, учившихся с Михаилом Булгаковым на одном курсе[331]. Как-то Е. С., упомянув в разговоре этого булгаковского героя, назвала его неожиданно и фамильярно так: Еш. Я с недоумением переспросила; она, удивившись моему вопросу, повторила то же сокращение. Остается предположить, что так сокращалось это имя в годы ее и Булгакова юности…

Тут в дверь позвонили, и Виталий поднялся с дивана.

Имя Иешуа в рукописях романа появилось весьма рано. В самой первой сохранившейся, разорванной тетради, на уцелевшем корешке уничтоженного автором листа 29-го можно разобрать следы диалога. Это допрос Иешуа Пилатом, и три уцелевших знака в начале строки: «— Ие», по-видимому, означают, что Иешуа назвал свое имя.

– Извините, это, наверное, Виолетта, – обратился он ко мне. – Пойду открою.

Правда, далее, на обороте листа 31-го, можно разобрать слово «Иисус», и на обороте листа 32-го — тоже. Но может быть, это в повествовании Воланда. Ведь и в законченном романе Воланд говорит: «Иисус существовал».

Виталий вышел из комнаты, и я проворно прошмыгнула в спальню.

Второе имя, точнее, прозвище своего персонажа Булгаков также подбирал с большим вниманием. Он хотел представить себе, как это звучало тогда. Делал выписки из доступных ему источников. Не зная ни арамейского, ни иврита, пользовался русскими переводами с английского, немецкого и французского. В переводах с перевода звучание огрублялось, и писатель так никогда и не узнал, что на самом деле такое прозвище должно было звучать мягче, певучее: не Га-Нoцри, а Ха-Нацрu, или даже А-Нацрu (легкое придыхательное h здесь — начало артикля), что собственно в современном иврите и означает: христианин.

Здесь я проделала те же манипуляции, что и в гостиной, но видимо, недостаточно проворно. Выйдя из спальни, я обнаружила в гостиной Виолетту, удивленно воззрившуюся на меня.

В начертании прозвища в Евангелии на иврите есть разночтения. У Луки, там, где в русском тексте речь об Иисусе Назарянине (стихи 4, 34 и 24, 19), на иврите так: Ха-Нацрu (или лучше: А-Нацрu). Стало быть, Иешуа А-Нацрu.

А в Евангелии от Иоанна (18, 5 и 7; 19, 19) в русском тексте Иисус назван Назореем; на иврите же эти стихи звучат по-разному: в первом случае — Иешуа А-Нацрu, во втором и третьем — Иешуа ми-Нацeрет, что означает: Иешуа из Назарета. (О городе Назарете и романе «Мастер и Маргарита» — ниже.)

– Это вы? – Судя по всему, в этот вечер я была обречена подтверждать, что я – это действительно я.

– Добрый вечер! – Я приветливо улыбнулась. – Мне нужны дополнительные сведения для расследования.

Примерно то же произошло с именем Иуды из Кириафа, которого русские читатели до того знали как Иуду Искариота. Но если библейский Иуда Искариот существовал на самом деле, то подлинное его имя звучало именно так: Иуда из города Кириафа. Точнее, Иуда Иш-Кириаф, где Иш означает человек, мужчина, Кириаф — название города, а Иш-Кириаф — человек из Кириафа.

– Но что вы делали в спальне? – Виолетта не сводила с меня глаз.

В «Энциклопедическом словаре» Брокгауза и Ефрона (статья «Иуда Искариот») так и пояснено: «…Свое прозвище он получил от г. Кериофа, из которого был родом (Иш-Кериоф — человек из Кериофа); впрочем, мнения в этом отношении расходятся».

«Эге, да ты, похоже, ревнуешь», – пронеслось у меня в голове. Неужели Виолетта видит во мне угрозу? Она что, боится, что я уведу у нее из-под носа перспективного жениха? Что ж, через пару дней заберу «прослушку» и выясню это наверняка.

Булгаков выписал Кириаф из книги Фаррара «Жизнь Иисуса Христа» и в тетради «Роман. Материалы» сделал соответствующую ссылку[332].

– Хотела еще раз изучить место трагедии, – успокоила я Виолетту. Тут в гостиной появился Виталий, отлучавшийся в кухню, чтобы принести чашку для новой гостьи.

Кириаф (или, как в «Энциклопедическом словаре» Брокгауза-Ефрона и в некоторых изданиях Фаррара, Кериоф) — греческая интерпретация еврейского слова Кирьят, которое и ныне входит в названия многих израильских городов: Кирьят-Шмона, Кирьят-Гат, Кирьят-Малахи и очень древнего города Кирьят-Арба. В синодальном издании Библии на русском языке Кириаф встречается не менее десяти раз.

– Ну, мне пора, – заявила я. – Виталий, спасибо, что прояснили ситуацию. И еще раз извините за внезапное вторжение.

– Как, вы уже уходите? – Виталий переводил недоуменный взгляд с меня на Виолетту. Видимо, заподозрил нас во взаимной неприязни.

Кирьят во множественном числе — Крайот. Иш-Крайот — человек из крайот, может быть человек из предместья — в Евангелии на старославянском, а потом и на русском превратилось в загадочное Искариот. Булгаков попытался вернуть имени его подлинное, живое звучание.

Отмечу, что в Евангелии на иврите Иуда последовательно назван так и только так: Иуда Иш-Крайот. В переводе романа «Мастер и Маргарита» на иврит (Тель-Авив, 1999; перевод Петра Криксунова) имя вернулось к своему первоисточнику: Иуда Иш-Крайот. И необыкновенность звучания исчезла.

– Да, мне надо еще успеть составить отчет, – брякнула я первое, что пришло в голову. – Возможно, мне придется еще раз вас побеспокоить, когда появятся новые подробности. Или вас, Виолетта.

А имя Левия Матвея Булгаков обновил — да, собственно, и создал — иначе.

Девушка в ответ улыбнулась, ее взгляд заметно смягчился.

Традиция, идущая от древних христианских писателей, в частности, Папия, считает, что евангелист Матфей — единственный, записывавший поучения Иисуса непосредственно вслед за ним, на арамейском языке. Другие канонические евангелия писались на греческом языке, позже.