– Сейчас ты ответишь за все мои страдания!

Патрик снова смотрит на сообщение и удаляет его, прежде чем выключить телефон и положить его на кофейный столик.

– Пора! – скомандовала я Максиму.

– Пожалуйста, можем мы не думать об этом сегодня вечером? Кто бы это ни был, это не важно. Это ничто. Просто назойливое жужжание.

Охранник резко пнул дверь правой ногой, и та отлетела в сторону на петли от удара.

Я сажусь в кресло напротив него, накрывая ноги пледом. Мне становится холодно.

Я ворвалась в кабинет первой и тут же бросилась на Глухалова, метким ударом выбивая из его руки пистолет. Оружие отлетело в сторону. Тренер дергался в моей цепкой хватке. В кабинет залетел Ваня, сгреб в охапку связанную Веру и оттащил ее в угол, подальше от взбешенного Глухалова, которого я едва сдерживала. Выхватив пистолет из кобуры, я приставила его к виску тренера.

– Это не ничто. В этом что-то есть. Я не могу просто игнорировать это сообщение.

– Не дергайся, Глухалов!

– Можешь, если сама этого захочешь, – говорит он. – Кто бы это ни был, он ждет твоей реакции. Не предоставляй ему это удовольствие.

Я посмотрела на жену тренера. Вера была вся в слезах, с красными глазами и опухшим носом.

– Такое впечатление, что ты говоришь с ребенком о хулиганах на детской площадке, – замечаю я.

– Вы в порядке, Вера?

– А что, если и так? Не хочу портить сегодняшний вечер.

– Относительно, – честно сказала она, но добавила: – Все хорошо, не беспокойтесь.

– Кто сказал, что он уже не испорчен? – Я снова смотрю на запятнанный ковер.

Я кивнула и перевела свой взгляд на Василия.

– Опять же, только если ты позволишь ему стать испорченным. Я же сказал, что мне жаль, что меня занесло.

Неожиданно тренер начал снова дергаться, пытаясь вырваться, я, не жалея сил, ударила его в живот. Он согнулся пополам и начал хватать ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание. Я испытывала к нему настоящее отвращение.

– Это не лучшая отмазка.

– Ну что, Василий Глухалов, вы ничего не хотите рассказать нам? – спросила я наконец, когда он отдышался.

– Другой у меня нет, – говорит Патрик и встает.

На лице Глухалова было написано бессилие, злость и обида. Он замахал руками, но я присмирила его тут же, вернув пистолет на положенное ему место.

Он становится на колени рядом со мной и обнимает меня. Наконец я расслабляюсь в его объятиях. Мгновение я колеблюсь, но я так не люблю споры. Он все-таки остановился… и, может, я была слишком скована.

– Хорошо, – процедил он сквозь зубы.

– Давай начнем вечер заново. Я пойду и принесу еще вина.

– Что же здесь делает ваша связанная жена?

– Долгая история, – огрызнулся тренер.

Он идет на кухню, а я снова включаю телефон. Карл написал мне, пока телефон был выключен, и прислал фотографию Матильды и его мамы, на которой они вместе пекут торт. Матильда выглядит счастливой, ее руки покрыты мукой, а рот испачкан шоколадом. Меня накрывает волна желания увидеть ее, и, когда она чуть ослабевает, я чувствую себя что-то потерявшей, лишенной всего хорошего и чистого. Я сижу почти нагая в гостиной, в комнате, где Тилли играет и смотрит телевизор, и жду, когда мужчина, который не понимает слова «нет», вернется и начнет снова приставать ко мне. Если бы я была другом самой себе, я бы прямо сейчас накричала на себя, приказывая перестать быть такой эгоистичной, глупой стервой. Пачкать что-то шоколадом я должна только со своей дочерью. В груди становится тесно, я сжимаю губы, а из глаз текут слезы.

– Мы никуда уже не торопимся, – заверила я его.

Патрик возвращается в комнату с двумя бокалами вина и садится рядом со мной на диван. Я встаю и пересаживаюсь на стул.

И правда, нам еще полицейских дожидаться. Ну, я думаю, с тремя-то свидетелями и одной пострадавшей Глухалов от ответственности не ускользнет.

– Черт возьми, Элисон. Я же сказал, что мне жаль.

– Ладно…

Он одним глотком выпивает бокал вина.

Он тяжело вздохнул.

– Дело не в этом, – отвечаю я.

– Все началось очень давно. Евгений, ну, директор клуба, давно уговаривал меня сдавать матчи. Я сначала отказывался сам. Упорно отказывался. Мне это казалось делом нечестным и низким. Но он был исключительно настойчив. В итоге я сдался, но на этом все только начиналось, – сбивчиво говорил он. – Когда я дал свое согласие на сдачу матчей, мне поставили новую задачу. Заставить, уговорить или что угодно сделать, но чтобы Рудников специально промахивался по мячу и отдавал его соперникам во время игры. Но он упрямый был! Да и я тоже на жесткие меры старался не идти. И, в конце концов, изменил свое решение вновь.

– Не говори, что ты снова испытываешь вину.

– Как это?

– Слушай, Патрик, все сложно, – начинаю я, но он выходит из комнаты и возвращается с бутылкой вина в руке. Снова наполняет свой бокал, проливая содержимое на край ковра и добавляя новые пятна.

– Я отказался сдавать матчи, ну, не по мне это, не по мне!

Я пью из своего бокала. Между нами повисает молчание. Мне кажется, я смотрю на нас со стороны, устроившись где-нибудь в углу комнаты и наблюдая за двумя людьми, превращающимися в незнакомцев. Патрик глубоко вздыхает.

– Да уж, – саркастически заметил Ваня. – А убивать, значит, по-вашему?

Тренер ничего не ответил, злобно сверкнув на него глазами.

– Хочешь покурить? У меня есть сигареты, – спрашивает он.

– Продолжай, – сказала я.

– Нет, все в порядке.

– Потом Женя сообщил мне о том, что моя жена изменяет мне с Рудниковым. Фотки мне показал, как они сидят в ресторане. Ну, я взбесился. Я понял, что Вера может уйти от меня, а вместе с ней уйдут и деньги, и квартира. Я не так уж и беден, но если сразу мне придется покупать приличное жилье, то моих сбережений не хватит. Я не намерен жить в каком-то сарае, привык уже к нормальной квартире, а она Верино добрачное имущество. А ведь эта курица может влюбиться в кого угодно и решить уйти к нему, забрав с собой все свое приданое, ради которого я, собственно, на ней и женился. И тут директор предложил убить Рудникова, убеждая меня, что это дело чести для настоящего мужчины, чтобы не быть рогоносцем на всю жизнь. Я согласился. Мне не хотелось, во-первых, быть рогоносцем, ну а во-вторых, не хотелось терять Верино имущество.

За этим следует длинная пауза.

– Так это был директор? Тогда, в медпункте?

– Наверное, мне лучше уйти.

Глухалов вздрогнул, округлил глаза.

Я плотнее заворачиваюсь в одеяло.

– Да, это был он. Кто же еще?!

– А что с Верой тогда?

– Ну? – говорит он. – Хочешь, чтобы я остался?

– Я был уязвлен и взбешен, поэтому и решил убить и ее заодно. Муж – наследник своей жены, так что смерть Веры меня не пугала. Я бы отомстил им всем. – Видно было, что ему тяжело говорить об этом, но это уже были последствия его поступков.

– А как же Шатин? Он-то как замешан во всем этом?

– Патрик…

Я правда не понимала.

– Обычно тебе нравилось делать это грубо, – угрюмо замечает он.

– Да все просто. Я же уже решил сдавать матчи, так что… Он не соглашался промахиваться по мячу. Ему угрожали. Серьезно так угрожали. Ну, вот он и забил гол. Тут же и было решено убрать его с поля красной карточкой и наказать. Просто все было готово к такому исходу событий. Мы не надеялись, что Костя передумает вдруг быть честным игроком.

– Мне кажется, все дело в доме, – говорю я. – Прости, не хотела испортить вечер.

Он касается моего колена. Я заставляю себя не отодвигаться.

«По-моему, мужик реально болен. То он соглашается сдавать матчи, то отказывается, а тут опять соглашается. И с убийствами – ревновал, убил. Отомстить хотел, собирался убить. Не соглашались сдавать матчи – и футболиста тоже убить… Жуть что такое!»

– Для тебя все это явно чересчур. Я пойду. – Он встает. – Прости, Элисон. Было ошибкой приходить сюда. Это твой дом, дом твоей дочери, мне здесь не место.

– Бедные… Бедные Рудников и Шатин! – вдруг воскликнул начальник охраны. Максим был взбешен.

Я следую за ним, пока он ходит по первому этажу и собирает свою одежду. Потом он одевается, а я стою посреди дома и наблюдаю за ним, завернувшись в плед. Я изо всех сил пытаюсь не заплакать, но комок в горле становится все плотнее, губы дрожат. Мне хочется, чтобы он ушел, но и хочется, чтобы он остался. А если я скажу хоть слово, дамба прорвется и я заплачу по-настоящему.

– Тише, успокойся, пожалуйста, – попросила я его.

Патрик уже оделся, накинул пальто и завязал шнурки. С сумкой в руке, он наклоняется и целует меня в лоб:

Он вздохнул.

– Я позвоню тебе.

– Я в норме, – кивнул Максим.

И он уходит. Я ощущаю порыв холодного воздуха, когда он открывает и закрывает парадную дверь. Я остаюсь на месте. Как только комок в горле рассасывается, я наливаю себе вино. Выключаю свет на первом этаже и бегу в ванную. Ладони вспотели, а ноги замерзли. Я лежу в ванне долгое время, погрузив голову под воду. Мои уши заполнены водой, и я не слышу ничего, кроме шума труб, когда центральное отопление отключается на ночь. К тому моменту как я сажусь, вода уже остыла, а мои пальцы стали морщинистыми и синими. Внизу не переставая звонит телефон, но я залезаю в кровать и сворачиваюсь в клубочек, опустив мокрую голову на подушку.

Я посмотрела на Глухалова.

Не думаю, что мне удастся заснуть, но все-таки сон приходит легко, накатывая на меня волнами. Телефон все еще звонит, но этот звук играет в мозгу подобно колыбельной. Не знаю, сколько раз он раздается этой ночью, но я глуха к нему. Патрик и Карл бродят в моих снах под ритм мелодии звонка.

– Так, а почему вас хотели убить?

– В смысле? – не понял тренер.

Тут голос подала Вера:

Глава 15

– Помнишь, в тот вечер ты забрал меня возле трибун. Я слышала разговор директора с кем-то… Где он говорил о том, что тебя нужно убрать.

Карл и Матильда возвращаются домой в воскресенье. Матильда липнет ко мне как магнит и показывает рисунки, сделанные ею на выходных. Кажется, Карлу не до меня, он отвечает только на прямые вопросы, и то резко. Дом безупречен, тут уж я постаралась. Проведя два дня в одиночестве, я до блеска отполировала все поверхности и вернула фотографии Тилли на законные места. Я приготовила курицу и макароны с сыром, которые она быстро уминает. Я не напоминаю дочери о недолговременном увлечении вегетарианством, просто радуюсь, что оно прошло так быстро. Карл засовывает еду в рот, даже не глядя на нее. Я почти уверена, что он даже вкуса не ощущает, но, по крайней мере, он на нее не жалуется.

– А… тогда. Мы с ним в тот вечер говорили. И обсуждали то, что нужно сделать с Рудниковым, – спокойно пояснил Глухалов.

Тут дверь в кабинет открылась.

Я купаю Матильду и читаю ей сказку после ужина. Закончив есть, Карл тяжело садится на диван в гостиной и открывает свой ноутбук. Я спрашиваю, не хочет ли он помочь мне с Матильдой, и он кряхтит что-то неразборчивое в ответ, даже не оборачиваясь. Будем считать, что нет. Дочь прижимается ко мне, пока я расчесываю и высушиваю ее волосы, и засыпает, хотя еще нет и половины восьмого. Меня саму тянет пойти в постель, так как перспектива долгих часов молчания в компании Карла пугает меня. Я стою на вершине лестницы и готовлюсь к разговору.

Когда этот незнакомый мужчина вошел в кабинет, все случилось очень быстро. Я вряд ли смогла бы предотвратить что-то.

– Значит, вы хорошо провели выходные? – спрашиваю я, усаживаясь напротив него в гостиной.

Коричневое пятно на ковре теперь едва заметно – я долго отмывала его в субботу, залив несколькими слоями Vanish, чтобы стереть любые напоминания о том, что случилось вечером в пятницу. Я изо всех сил стараюсь не смотреть на оставшийся след, хотя, учитывая, сколько внимания мне уделяет Карл, это не важно.

Незнакомец вырубил Максима, который стоял ближе всех к нему, четким ударом пистолета по голове. Начальник охраны грузным телом упал на пол и оставался без сознания.

– Хорошо провели выходные? – повторяю я, так как он все еще не ответил на мой первый вопрос.

В левой руке у мужчины был медицинский чемоданчик, правой он сжимал пистолет, который тут же направил на Веру с Ваней, и рявкнул мне:

– Опусти оружие! Брось его на пол! И быстро! К ним!

– Что? А, да. Хорошо было ненадолго уехать, – говорит он, все еще не отрывая взгляд от компьютера. Мне хочется выбить его из рук мужа.

Я медленно опустила пистолет и пнула его подальше, получилось, что за стол тренера. Пока больше ничего не сделаю… Сделать-то могу, конечно, но без жертв не обойдется. А этого бы не хотелось.

– Присланные тобой фотографии были хорошими. – Я не готова сдаваться.

Шагнула навстречу незнакомцу.

– Да-да, – отвечает Карл.

– Стоять! – велел он мне.

Судя по всему, на экране что-то захватывающее.

«Тут что, специально неадекватов собирают? То иди, то стой…»

– Карл, можешь посмотреть на меня?

Тут неожиданно подал голос Глухалов:

– Я просто пытаюсь поработать… – произносит он, но я прерываю его, вырвав ноутбук из рук.

– Стой, не надо, оставь их в покое, они ни в чем не виноваты!

«Маниакально-депрессивный психоз, острая стадия, – предположила я. – Проявления похожи! Настроение скачет, как молодой кенгуру по австралийским прериям… ну, или по саваннам с пампасами».

Муж тянется за ним, но я закрываю компьютер и кладу на полку за спиной.

– Заткнись!

Глухалов сделал несколько уверенных шагов к киллеру. Раздался громкий выстрел. И тренер упал, схватившись за окровавленную ногу. Незнакомец прострелил ее, желая остановить, если я правильно поняла, подельника.

– Отдай мне ноутбук, – говорит он.

– Всем понятно, что я серьезно настроен?

Его взгляд полон ярости, но, по крайней мере, он смотрит на меня.

Тут неожиданно для всех на него кинулся Ваня. Разъяренно, дико, с чувством собственного превосходства. Но киллер легко оттолкнул его ударом в грудь, Ваня упал задницей на пол, не понимая, что произошло. Незнакомец навел на него пистолет.

– Нет. Нам нужно поговорить.

– Нет! – вырвалось у меня, но слишком поздно.

– Нам не нужно разговаривать. Я хочу вернуть свой компьютер, – возражает он, а потом встает и подходит к полке, чтобы дотянуться до ноутбука.

Но я быстрее: я успеваю схватить его и прижать к груди. Карлу придется побороться, чтобы забрать его.

Пуля вошла прямо между глаз Лукьянова, лишив жизни мгновенно. Он обмяк, как тряпичная кукла, и сполз по стене вниз.

– Не заставляй меня делать тебе больно, – говорит Карл. Очевидно, он это всерьез, потому что он хватает меня за руки и пытается отцепить их от ноутбука.

Я не слышала звука выстрела, потому что от ярости у меня стучала кровь в ушах. От ярости и боли.

– Что, черт возьми, ты делаешь? – Я отталкиваю его, защищаясь локтями.

Тут где-то издалека стали слышны сирены полицейских машин. Киллер, который выполнял заказы директора и Глухалова, занервничал. И он отвлекся, так что я бросилась на него молнией и ударом правого кулака выбила пистолет из его рук. Пистолет закатился за шкаф.

– Я хочу получить обратно свой компьютер, – кричит он прямо мне в лицо.

Киллер взглядом заметался по комнате и принял решение бежать. Он дернул к двери, видимо, намереваясь скрыться у пожарного выхода.

– Отлично, вот твой чертов компьютер.

Я не растерялась, тут же пробежалась взглядом по кабинету и увидела большой массивный хрустальный кубок.

Я изворачиваюсь, кладу ноутбук на пол и с силой отталкиваю от себя. Он скользит по ковру и врезается в стену. Карл бросается за ним, бережно поднимает и, снова усевшись на диван, включает его.

Я схватила его, выскочила в коридор и прицельно бросила в киллера.

Я закатываю рукава джемпера и вижу на руках красные отметины.

Кубок звонко разбился об голову убийцы, разлетевшись прозрачными осколками по коридору. Незнакомец упал, как подкошенный, не подавая никаких порывов к бегству.

– Ты поставил мне синяки, – говорю я, но он не поднимает взгляд. – Карл, черт побери, ты сделал мне больно. Посмотри на меня, блин! – Я так шокирована грубостью его реакции, что мне уже все равно, раздражаю я его или нет.

На этаже начали появляться сотрудники ОМОНа. Они схватили медленно приходящего в себя киллера, один из бойцов подошел ко мне:

Наконец он обращает на меня взгляд:

– Что здесь случилось? Говорите!

– Не нужно было его забирать.

– Я все расскажу, – тихо сказала я.

– Нам нужно поговорить, а ты не хочешь. Ты никогда раньше не причинял мне боль и теперь ведешь себя так, словно тебе все равно. – Я не собиралась плакать, но слезы начинают литься, а слова походят на невнятный вой.

– Я не знаю, о чем нам говорить, – отвечает он.

Я чувствовала облегчение. Вера в безопасности.

– Мы расстаемся? Ты хочешь развода? – Я уже всхлипываю.

Но при этом мне было очень больно. Ваня мертв.

– Элисон, я…

Глава 15

Возможно, он собирается сказать что-то глубокомысленное, но замолкает и смотрит на дверь. Я хочу, чтобы он заговорил, мои всхлипы уже затихли, но тут я понимаю, почему он замолк. Дверь двигается едва заметно, но из-за нее раздается тихий плач. Карл подходит к двери, открывает ее, и я вижу, что там стоит Матильда, прижимая к груди розового слона. Ее лицо перекошено от горя. Карл берет ее на руки, и она прячет лицо на его плече.

Прошло, наверное, около недели. Боль внутри у меня поутихла, и стало легче. На похороны Лукьянова я не пошла. Не смогла просто, не хватило сил.

– Вы разводитесь? – спрашивает она, наконец достаточно успокоившись, чтобы разговаривать.

И вот я сидела на кухне, пила чай с тетей Милой, пытаясь отогнать от себя дурные мысли.

– Нет, – одновременно отвечаем мы.

– Ты такая грустная последнее время, – тихо сказала тетя.

– Я слышала, как вы ругались. Я спустилась и услышала, что мама говорит о разводе. Ненавижу, когда вы ссоритесь. Пожалуйста, прекратите. – Она снова начинает плакать.

– Да, – просто отозвалась я, больше ничего говорить не хотелось.

У меня такое чувство, что кто-то сунул руки в мое тело, сжал мои внутренности и теперь очень медленно проворачивает их. В груди засела боль, комок, от которого расходятся щупальца холода. Карл тоже выглядит расстроенным, пренебрежение на его лице сменилось беспокойством о Матильде. Он опускается на стул, усаживает ее на колени и обнимает.

Пискнул дверной звонок. Очень скромно. Как другим августовским утром, кажется, целую жизнь назад.

– Карл, нам нужно поговорить. Смотри, как это влияет на Матильду. На всех нас. – Теперь я уже умоляю, но мне все равно. Нужно каким-то образом выйти из этого тупика.

– Пойду открою, – сказала я, встала и пошла в прихожую.

Он откидывается назад на стуле, а Матильда прижимается к нему. Я не могу понять выражение его лица – на нем написано поражение, наверное. Или усталость.

На пороге стояла Вера.

– Здравствуйте, Женя.

– Ладно, мы поговорим. Позже, – отвечает он и поворачивает Матильду лицом к себе: – Тилли, милая. Мне жаль, что ты слышала нашу ссору, но прямо сейчас мама и папа не очень ладят. Это не означает, что мы разводимся, но мы ссоримся. Знаешь, вот так же ты споришь в школе со своей подругой Софи?

– Здравствуйте. Проходите.

Мы прошли на кухню, где тетя Мила налила Вере чашку чая.

Он продолжает разговаривать с Матильдой, но у меня не получается следить за его словами. Они проплывают мимо меня, и я улавливаю только конец его речи.

– Какие новости? – спросила я.

– …но мы разберемся с проблемами, потому что мы твои мама и папа и очень тебя любим, – говорит Карл, снова привлекая мое внимание.

Вера вздохнула, но начала говорить:

Я киваю, соглашаясь, подхожу и становлюсь на колени рядом с ними. Обнимаю Матильду, безуспешно пытаясь не касаться при этом Карла. Он не отстраняется, и я чувствую, что это начало.

– Директор… Этот Евгений Крохтунов. Скрылся от суда за границей, к сожалению, они его так и не смогли найти.

– Это правда, дорогая. Мы на самом деле очень любим тебя.

– Во дела! – вырвалось у меня. – Подлый гаденыш!

– Да, – подтвердила Вера.

Когда Матильда наконец полностью успокаивается, мы укладываем ее в постель и сидим с ней, пока она не засыпает и ее дыхание не становится глубоким. Карл снова спускается, вниз, и я медленно иду следом, надеясь, что, возможно, теперь он уделит мне внимание.

– И теперь никакой он не директор клуба. А место тренера в «Сапсане» сейчас вакантно, как вы понимаете.

– Вот почему это так важно, Карл. Матильда. Не только мы. Нам нужно попробовать ради нее. Разве ты не согласен? – говорю я.

– Понимаю. А с Перьевым что?

Его взгляд полон враждебности. Или, возможно, настороженности. Он пытается понять, насколько искренне я говорю. Я его понимаю.

– Он сейчас учится в тренерской школе, получил место менеджера клуба. Я с ним говорила. Он признался, что не ожидал такого. Он вообще не понимал особо, что творит, так что рад, что для него все так обошлось. Ну, как обошлось – его выпустили под подписку, под суд все равно пойдет как подельник. Но вроде ходят слухи, что дадут пару лет условно. В спорт он не собирается возвращаться после произошедшего. И больше не пьет.

– И прости меня за то, что произошло в прошлые выходные. Во время нашей поездки. Я и правда не собиралась напиваться… не знаю, как это случилось.

– Как и всегда… – Он говорит тихо, но я отчетливо слышу все его слова.

– Больше не пьет? – я невольно усмехнулась. – Перьев-то?

– Пожалуйста, дай мне шанс. Я пытаюсь. Мне правда жаль. Я приложу все усилия.

– Да, – Вера тоже грустно улыбалась мне в ответ.

– Понадобится нечто большее. Ты говорила это так много раз и раньше. – Он запрокидывает голову и закрывает глаза. Вид у него побежденный.

– А муж ваш что?

– Просто дай мне еще один шанс. Нам нужно постараться все исправить ради Матильды, – говорю я.

– Он на подписке о невыезде, пока в больнице. Все-таки пулевое ранение так быстро не заживает. Ждет суда, который решит его судьбу.

Он вздыхает и открывает глаза, впервые по-настоящему глядя на меня с тех пор, как они вернулись от его матери. Вообще-то впервые с тех пор, как он бросил меня в Брайтоне. Некоторое время мы смотрим друг на друга, но он первый отводит взгляд.

– А вы что?

– Я устал, Элисон. Так устал от драмы. Я хочу спокойствия и тишины. Хочу работать и воспитывать дочь, а не постоянно разбираться со всем этим… представлением, – говорит Карл.

– А я? – она не поняла. – Я не буду свидетельствовать против него в суде. Наверное, еще люблю… А может быть, уже и нет. Подала на развод и раздел имущества – кое-какая мелочь, приобретенная после брака, ему достанется. Дача, кстати, – все равно я туда не хочу. И пусть живет как знает…

– И я этого хочу. Всегда хотела, – говорю я.

Я хмыкнула.

– Знаю, что ты так думаешь. – Мне даже кажется, что в его голосе звучит доброта. – Но прямо сейчас я не верю, что это так. Ты не знаешь, чего хочешь. И это нас убивает.

– Что же, это ваше решение.

Он же не может говорить серьезно, потому что я уверена: он никак не мог узнать о Патрике, но сердце подпрыгивает, а язык словно бы приклеивается к нёбу. И тут я чувствую прилив адреналина.

– Больше я не хочу даже номинально считаться женой этого человека.

– Дело не только во мне, знаешь ли? Я не интересую тебя уже последние пару лет. Особенно с лета прошлого года. Это ты больше не хочешь трахаться. Ты пару раз давал это ясно понять.

– Вера, вам надо пересмотреть жизненные позиции. Знаете, не так страшно быть одной, как кажется. Не мне читать вам нотации, но вы уже однажды совершили ошибку, выбрав в мужья явно не того человека. Не торопитесь создавать семью снова. Вы молоды, красивы, богаты. У вас есть все шансы жить хорошо и счастливо. Помните, как у Омара Хайяма: «Ты лучше голодай, чем что попало ешь, и лучше будь один, чем вместе с кем попало».

Вера грустно улыбнулась:

– Видишь, Элисон, я как раз про это. Почему ты говоришь «трахаться»? Мы должны бы заниматься любовью. Я не собираюсь «трахать» мою жену, – говорит он, наклонив голову. Судя по выражению лица Карла, его беспокоит, что я могу быть такой непонятливой, говорить такие некрасивые, неловкие вещи. Такие грубые вещи.

– Женя, вы совсем другой человек, совсем другой, вам трудно понять меня.

– Трахаться или заниматься любовью, называй это, как хочешь… это ты потерял к этому интерес два года назад. Ты это отлично знаешь, это был ты. Ты сказал, что испытываешь стресс, и на этом все кончилось. Ты не можешь винить меня.

– Да, может быть, трудно, мне никогда не хотелось создать семью, и от одиночества я никогда не страдаю. Но я знаю, что такое терять, и, поверьте, это тоже больно. Вы извините, что я вас пытаюсь чему-то учить, вы умная и образованная женщина, вы все сами знаете.

– Брак – это далеко не только секс. Это целая система. Мы партнеры в этом путешествии, Элисон, и мы идем по этому пути вместе, чтобы обеспечить лучшую жизнь для нашей дочери. – Он улыбается. Такое впечатление, что он собирается погладить меня по голове.

– Да что я знаю? – В глазах Веры появились слезы. – Я всю юность была под замком, родители берегли меня от жизни и любви, а когда они наконец-то меня выпустили, оказалось, что я все пропустила. Что все – юность, любовь, увлечения – прошло мимо меня. И мне осталось… Да что там осталось – работа, карьера, и все…

– Перестань. Называть. Меня. Элисон! Черт побери! – С меня достаточно.

– Ну уж и все, Вера, вы сами себя обделяете, вы сами делаете свою жизнь бедной и убогой. Кто вам мешал дальше жить, радоваться, наслаждаться, путешествовать, в конце-то концов. У вас не было материальных проблем, а значит, не нужно было работать с утра до вечера ради куска хлеба. И вы все равно недовольны.

– Не кричи, ты расстроишь Матильду.

– Да, недовольна, я ведь мечтала о любви…

Я подавляю вопль и с силой бью по подлокотнику кресла. Больно. Я прижимаю руку к груди, и Карл снова встречается со мной взглядом. Мгновение мне кажется, что мы оба сейчас рассмеемся: абсурдность нашего положения прогонит всю агрессию. То есть это же мы, Карл и я. Мы провели вместе лучшую часть нашей взрослой жизни. Мы вместе прошли через многое. Но мгновение проходит, и его лицо суровеет.

– О любви? А есть ли она? Может, ее просто придумали поэты когда-то давно, а наивные люди пытаются построить свою жизнь, ориентируясь на чьи-то фантазии. Любовь – это игрушка для подростков, а взрослея, мы отказываемся от игрушек, разве не так?

– Мы попробуем все исправить. Элисон. Ради Матильды. Но тебе придется повзрослеть. В горе и радости. Помнишь?

– Все так, Женя, все так. И от этого еще тяжелее. Вам меня не понять, вы другой человек.

Вера встала и засобиралась уходить.

В горе. Страшном. Ужасном. Я все еще чувствую, как смех щекочет горло, но выпускать его неправильно. Карл не в настроении смеяться. Я не понимаю выражения его лица, но тут догадываюсь – сейчас это Карл-психотерапевт, и он искренне обеспокоен. Я ловлю эту мысль и отмахиваюсь от нее. Возможно, он дал начало этой гнили, но именно я помогала ей распространяться. И это я трахаю (да, точно трахаю) кого-то другого. Я напоминаю себе, что это ради Матильды. Я стану лучше ради нее. Лучшей мамой, лучшей женой.

На пороге она обернулась ко мне и сказала:

– Помню. В горе и радости. Обещаю, мы все исправим, – говорю я.

– Спасибо вам, Женя. Что спасли меня.

В этот раз он не спорит. Через мгновение он протягивает мне руку, и я беру ее. Его пальцы прохладные, и, хотя мои ладони горячие и потные, он не отстраняется. Но и не сжимает мою руку, однако пока и этого достаточно.

– Не за что.



– Это действительно много значит для меня. Вы не просто спасли меня, вы оказались рядом, когда я была совсем одна, – продолжала благодарить жена тренера.

– Я понимаю. Все в порядке. Я рада, что взялась за ваше дело, я рада, что смогла оказаться рядом именно тогда, когда это было необходимо.

Я плохо сплю, хорошо понимая, что Карл пытается не касаться меня, лежа на другой стороне кровати. Над пропастью между нами перекинут ветхий мост, и он не выдержит большого веса. В понедельник я встаю в шесть утра и рано ухожу в адвокатскую контору: не смогу выдержать еще одну ссору. На столе оставляю записку, в которой говорится, что мне пришлось пойти на работу. Внизу я написала: «Целую». Не знаю, кого именно – Матильду, или Карла, или обоих, но пусть сами решают. В автобусе пусто, а улицы безлюдны, я быстро добираюсь до Флит-стрит. Стоит почаще уходить из дому рано. В Темпле тоже почти никого не видно, только несколько освещенных окон намекают, что самые приверженные адвокаты уже работают.

– До свидания.

– Прощайте.

Я закрыла дверь и выглянула в окно. Вера остановилась во дворе, взглянула на окна. Я махнула ей рукой, и она сделала то же самое.

Проходя мимо темных зданий, я думаю о своей стажировке – мой тругодоголик-ментор всегда приходил на работу не позже семи утра и последним покидал офис вечером. А другого моего наставника часто видели спящим под столом, где он мог проводить ночи. Он всегда поощрял выпивку и походы по клубам допоздна. Пятнадцать лет назад я была слишком наивной, чтобы понять их схожесть, а видела только огромную разницу в их характерах. Теперь я понимаю, что они оба пытались как можно реже появляться дома, прямо как я сейчас. Один спаивал меня с солиситорами, а второй едва мог скрыть свое разочарование и говорил со мной с плохо скрываемым презрением, даже когда бесплатно использовал подготовленную мной для него документацию, почти не внося в нее изменения. Благодаря им я научилась справляться с похмельем и составлять юридические документы, а также, возможно, постигла науку о том, как портить свою жизнь. Может, конечно, это умение приходит вместе с париком и мантией. Безграничная способность нести чушь, которая прокатывает с подзащитными, но терпит крах, как только ты применяешь ее к кому-то вне Уголовного кодекса.

Вера все же очень сентиментальна. Она, конечно, хорошая девушка, но общаться с ней непросто. Даже сейчас она старается выглядеть светской леди, хотя могла бы плюнуть на все хорошие манеры и сказать: «Черт возьми, я чудом спаслась! Это чертовски круто! Я жива и здорова, у меня впереди целая жизнь, и я обязательно буду счастлива! И неважно, как у меня складывалась жизнь раньше, важно, что я извлекла из этого какие-то уроки!»

Постояв немного, я опять усмехнулась.

Я подхожу к офису, отталкивая эти мысли. Можно винить внешние силы сколько хочется, но мой брак все еще полный бардак. Карл не может даже смотреть на меня, и мне его самопровозглашенное совершенство начинает казаться утомительным. Возможно, он и правда лучше ладит с Матильдой, но у него и практики было больше. Он всегда играет в идеального папу, пока я зарабатываю деньги, чтобы оплачивать все счета. Я злюсь все сильнее, мысли выходят из-под контроля. Захожу в здание и направляюсь в свой офис. Матильда улыбается мне с фотографии на рабочем столе. Я все еще не купила новую рамку, и на меня накатывает чувство вины, вырывая из объятий ярости, – новая волна понимания, что я дерьмовая мать. Я падаю на стул и прячу лицо в руках.

Через пару секунд слышу кашель у двери. Развернувшись, вижу, что это клерк Марк.

– Надо же! Брак – это такая вещь, которая сначала убивает любовь, потом надежду, а затем и веру!

– Ты рано, – замечаю я.

И я в очередной раз порадовалась, что никогда не собиралась создавать семью, да и в любовь не особенно верю. Впрочем, нет, я верю в любовь… к хорошей еде. Вот что у меня не отнять – так это умение хорошо и вкусно поесть, при этом не толстея. Впрочем, как мне растолстеть, если приходится постоянно двигаться, работать, быть в тонусе. Все лишние калории моментально сгорают, и мое тело остается прежним – стройным, гибким, сильным, мускулистым и поджарым. А значит, можно без опаски есть в любое время суток.

– Знаю, на этой неделе много работы. Нужно разобраться с новой системой хранения документов в офисе клерков, поэтому я решил, что разумно будет прийти сегодня пораньше. Что насчет вас, мисс? – спрашивает он.

И я пошла на кухню к тете Миле, которая готовила восхитительный, судя по аромату, бифштекс. Мне сейчас не помешает хорошенько перекусить, пришло время ужина.

– Не могла заснуть, поэтому пришла немного поработать. Тут всегда есть чем заняться.

Надеюсь, у Веры все сложится нормально. Да, не будем скрывать, я спасла ей жизнь. А дальше уже от нее самой зависит, как она этой жизнью распорядится. Если у человека есть все, что нужно для счастливой жизни, а иногда даже сверх этого, совсем не значит, что он будет счастлив. Наоборот, он может быть еще более несчастным, потому что ему просто-напросто скучно.

– Правда, а вот еще. – Он передает мне какие-то бумаги. – Это пришло в пятницу.

Казалось бы, живи да радуйся, так нет же, надо обязательно придумать себе проблемы. Вот как говорила Вера: вместе с юностью мимо нее прошли радость, счастье, любовь, и все это якобы потому, что строгие родители не позволяли ей вдоволь развлекаться в лучшие годы. Конечно, винить кого-то, в частности родителей, – самое простое дело. А вот взять в руки свою жизнь и, по крайней мере, не выходить замуж заведомо за неподходящего и нелюбящего человека – это дело, как оказалось, не такое уж простое.

– Меня не было, – говорю я, хотя в этом нет надобности. Марк отлично это знает.

Вере не надо было маниакально искать себе мужа, надо было посмотреть вокруг, выбрать дело по душе, заниматься тем, что нравится, а там обязательно появился бы тот, кто оценил бы ее. Ведь скучающая девушка сама по себе вряд ли может вызвать бурю эмоций в душе, ей просто нечем поделиться с окружающими. А Глухалов, каким бы подонком он ни был, все-таки спортсмен, активный, легко увлекающийся человек. Пресная и правильная девушка изначально не могла ему понравиться. А вот «плюшки», которые обещала ему свадьба с богатой невестой, спортсмену очень даже пришлись по душе. Как каждый ребенок, а спортсмены, невзирая на возраст, всегда остаются детьми, он мечтал о дорогих статусных вещах, технике, машинах.

Да, деньги можно заработать, и никто с этим спорить не будет, но кто же откажется, если деньги сами плывут в руки. Да и еще квартира. Кто же откажется жить в огромной роскошной квартире, не прилагая к этому никаких усилий.

Я замолкаю и смотрю на бумаги. Это изложение обвинения от Джеймса, сына Мадлен. Оно датировано прошлым четвергом.

Правда, теперь Глухалову придется надолго забыть о комфортной квартире, в камере, в окружении таких же заключенных, ему не раз вспомнятся картинки из прошлой счастливой жизни.

Как там говорилось в старом фильме: «Тебя посодют, а ты не воруй».

– Когда они подали его? – спрашиваю я.

Закон преступать нельзя, за это обязательно будет суровое наказание. А тут речь не только о воровстве, но еще и об убийстве. Убивать свою жену, наивную, глупенькую и беззащитную, только ради того, чтобы получить ее имущество, не просто подло, а за гранью добра и зла. Настоящий мужик должен честно признаться жене: «Дорогая, я уважаю тебя, но вынужден расстаться, потому что…» Ну, а дальше следуют варианты: потому что у меня родился ребенок на стороне, потому что я не могу жить в семье и ухожу в монастырь, потому что я уезжаю на Тибет и буду там просветляться…

Марк пожимает плечами:

В общем, настоящий мужик должен сделать все возможное, чтобы его можно было уважать. А Глухалова уважать не за что, жалеть его тем более не могу. А вот девушку, которая осталась с его ребенком и без материальной помощи, я искренне жалею. Надеюсь, рядом с ней есть люди, которые не бросят ее в трудную минуту.

– Не знаю, мисс. Пришло с последней доставкой DX, примерно в шесть в пятницу. Вот и все, что я могу сказать. Слушайте, мне нужно идти.

Такие мысли посещали меня, пока я ужинала вместе с тетей Милой.

– Конечно, да, большое спасибо.

Бифштекс оказался великолепным, впрочем, как и все, что готовила моя дорогая тетушка. А вот у меня совсем нет кулинарных талантов, и я от этого ничуть не страдаю. Впрочем, нет, я превосходно варю кофе и даже могу приготовить омлет. Но это слишком просто, так что хвастаться тут нечем. Если бы я готовила так, как тетя Мила, я бы всегда хвасталась. Я бы говорила, что необыкновенно талантлива. Ведь, на мой взгляд, самые главные таланты – вкусно готовить и спасать людей. Вот второй талант у меня определенно есть, что жизнь не раз доказала. Ну, а первый талант… Что ж, приходится признать, что этим высшие силы меня обделили.

Наверное, они сделали это исключительно ради того, чтобы я не тратила много энергии на готовку, а полностью посвятила себя спасению людей, тому, что у меня всегда получается идеально. Ну, или почти всегда, не буду врать, да, бывает всякое.

Прежде чем прочитать документ, я звоню Патрику, чтобы спросить, когда пришло изложение и что он думает о Джеймсе как о свидетеле. Не уверена, ответит ли он, учитывая, что еще нет и восьми, но он берет трубку после третьего гудка:

– Все хорошо?

– Да, отлично. Послушай, я хотела спросить о…

– Том, что произошло в пятницу? Прости, я вел себя как придурок. Возможно, я распсиховался, потому что находился у тебя дома, – говорит Патрик.

Я растерялась. Я не ожидала извинений. Полного и искреннего признания в отстойном поведении.

– Я не об этом хотела поговорить. Но спасибо. Мне жаль, что ты психанул, – говорю я.

– Это был хороший вечер. Мне очень понравилась еда. Но я вел себя как задница, и мне жаль. Я прощен?

– Я… А, конечно. Конечно прощен. – Я знаю, что Патрик перегнул палку, но в итоге-то он остановился. И я была слишком зажата, не как обычно. Как он уже говорил, обычно мне нравится погрубее. – Слушай, все нормально. И вообще-то я хотела поговорить с тобой о заявлении Джеймса. Они что, на самом деле собираются вызвать ее сына давать показания против нее?

– Вряд ли они станут это делать. Я быстро переговорил с задействованным в деле прокурором. Но его показания касаются состояния отношений его родителей.

– Могу представить. Ей удалось повидать его? – говорю я, но тут же замолкаю.

Потом роюсь в бумагах и нахожу условия освобождения под залог, чтобы освежить память. Конечно же она не могла – «никаких контактов со свидетелями дела». Кем бы они ни были.

– В любом случае прочитай изложение. Не думаю, что оно бесполезно, – продолжает он. – Я все еще считаю, что мы могли свести это к непреднамеренному убийству, учитывая заявление, которое тебе удалось вытянуть из нее.

– Прочитаю. Почему ты не упомянул это в пятницу вечером?

– Прости, вылетело из головы. У меня были совсем другие заботы. Помнишь?

Еще как помню. Частично это даже было весело.