На самом деле, «замечательные вещи» Плисецкая высекала из любого камня. А уж когда встречалась с большими хореографами!..



Однажды Сара Сусанне налила себе стакан молока. Она любила, чтобы молоко стояло у нее под рукой, когда она кормит ребенка грудью, чтобы, почувствовав головокружение, сделать несколько глотков. Потом она удобно расположилась на скамье в кухне. Неожиданно на кухню из сеней вошла свекровь. Бросив быстрый взгляд на Сару Сусанне, она сделала ей замечание, что кружка, которой наливают молоко, должна висеть рядом с ведерком с молоком.

– Вы с балетмейстерами конфликтная?

Донна Лукреция. Все ли готово для вечера, Губетта?

Служанка, помогавшая кухарке, с испугом взглянула на них и выбежала в сени. Было слышно, что она повесила кружку на место.

– Нет, наоборот. Даже Морис Бежар сказал однажды, когда ставил для меня «Леду»: «Какая молодец, все повторяете, все делаете точно.

Губетта. Да, синьора.

А мои артисты говорят: ой, я это не могу, ой, мне тут больно». Так что он похвалил. Потому что когда мне интересно, – а мне интересно было с ним работать, – я с удовольствием делала все, что он предлагал. Мне хотелось попробовать, как же это получится.

Донна Лукреция. Они будут все впятером?

— Это мой грех, служанка не виновата, — сказала Сара Сусанне и неожиданно расплакалась. Это был даже не плач, а вой. Фру Крог повернулась к ней так резко, что завязки на ее переднике взметнулись вверх. На этот раз она покинула кухню, не сказав больше ни слова. Сара Сусанне поняла что уход свекрови был вызван не ее срывом, или как еще это можно было назвать. Нет, фру Крог стало стыдно оттого, что Сара Сусанне плакала на кухне, можно сказать, у всех на глазах. Это свидетельствовало не только о состоянии рыдающей невестки, но и об отношениях в семье, об отношениях, царивших в доме, обо всем. И фру Крог была не намерена мириться с этим безумием.

Из разговора с Борисом Мессерером:

Губетта. Все впятером.

Сара Сусанне чувствовала себя цыпленком, вылупившимся под печкой в коробке с шерстью. И спрятаться, кроме как в этой шерсти, ей было негде. Неожиданно она вспомнила мать. У них в Кьопсвике такое было бы невозможно. Мать бросилась бы обнимать и утешать любого, кто заплакал бы у нее на глазах.

Донна Лукреция. Губетта, они меня жестоко оскорбили!

«Она была блистательна в \"Дон Кихоте\" (ее знаменитые прыжки по диагонали на сцене!), и в \"Лебедином озере\", а это вообще вершина ее творчества. Считалось, что она не может танцевать такие балеты, как \"Ромео и Джульетта\". Тогда было очень архаичное балетное общество. Эталоном Джульетты была Галина Уланова, а Плисецкая по темпераменту совсем другая. Тогда считалось целой революцией выпустить ее в партии Джульетты. И вот балетмейстер Леонид Лавровский в конце концов решился на этот шаг. Это тоже была одна из сенсаций, победа ее характера. Майя всегда, даже в очень тяжелые годы, добивалась своего. 1949 год.



Губетта. Я при этом не был.

В загоне, совершенно под запретом хореограф-формалист, как тогда писали, Касьян Ярославович Голейзовский. А Майя устроила свой творческий вечер в Концертном зале Чайковского, и автором всех номеров был Голейзовский. Специально для этого вечера он поставил миниатюры на музыку Чайковского и Шопена, Листа и Рахманинова. Для многих тогда Плисецкая фактически открыла выдающегося хореографа Голейзовского… Мы вместе с ней делали в Испании \"Марию Стюарт\", и это модерн. Она всегда шла в авангарде, что поразительно при ее классической основе».

Вечером, уже в постели, она спросила у Юханнеса, боялся ли он когда-нибудь своей матери. В комнате было темно, и она не могла видеть его лица, наконец он ответил, делая большие паузы между словами. Да, мать была очень строга с детьми, особенно с дочерьми. А вот сыновьям доставались подзатыльники.

Донна Лукреция. Они были безжалостны!

– Часто приходилось выступать, превозмогая боль?

Губетта. Они так, во весь голос, назвали ваше имя?

– Да, конечно, всегда что-то болит. Почти всегда. Потому что травмы не проходят практически, где-то они дают себя знать. Мы танцуем не разогретые, и от этого в основном травмы. Даже не от балета, а от того, что недостаточно гретые. Я вот сейчас уже греюсь хорошо, и то не всегда. Но все-таки уже больше понимаю, как это важно.

Сара Сусанне ждала, что он спросит, чем вызван ее вопрос. Но он не спросил. Ей хотелось рассказать ему, что произошло на кухне, да как-то не получилось. Она лежала и думала о том, как отношение окружающих влияет на людей. Конечно, Юханнес всегда заикался. Он был не такой толстокожий, как его брат Эйлерт. От того все отскакивало, как от стенки горох. Его жена Ханна тоже, по-видимому, обладала этим качеством. Она словно складывала в карман передника все замечания свекрови, чтобы при удобном случае поквитаться за них.

Донна Лукреция. Они его, Губетта, не назвали, они мне его швырнули в лицо!

– Ваши планы расписаны до какого срока?

Губетта. Так прямо, на балу?

– На год, наверное. Может быть, на один месяц больше. Совсем скоро предстоит очень необычная история в Вене. Меня пригласили поставить новогодний бал в Ховбурге, резиденции императорского двора.

— Ваша мать всегда к вам придиралась? Ты поэтому начал заикаться? — спросила Сара Сусанне в темноте, готовая к тому, что он, как в прошлый раз, встанет и уйдет из спальни.

Донна Лукреция. При Дженнаро!

– Здорово. Какая концепция?

Юханнес ответил не сразу. Через тюфяки и подушки тишина поднялась с пола и проникла в Сару Сусанне. Наконец он придвинулся к ней. Точно качнулся. Зажег свечу и нашел свой блокнот.

– Сюжет по мотивам сказки «Золушка», музыка Иоганна Штрауса. Я уже придумала хореографию. Но пока это не состоялось, никаких подробностей. Хотя примет не боюсь, просто еще надо это сделать. Вот в январе, когда все случится, – пожалуйста. Даже, может, покажу вам видео.

Губетта. Если так, то с их стороны крайне легкомысленно покинуть Венецию и приехать в Феррару. Правда, им нельзя было поступить иначе – ведь сенат отправил их с посольством, которое прибыло сюда на прошлой неделе.

\"Мать тут ни при чем, это мой недостаток\", — написал он изящным энергичным почерком.

Донна Лукреция. О! Он ненавидит и презирает меня теперь, и тому виною – они. Ах, Губетта, я им отомщу!

В 14 часов Плисецкую ждали в студии звукозаписи. Студия находится здесь же, в концертном зале. Местная актриса должна записать на финском языке несколько фраз для балета «Айседора» – высказывания Айседоры Дункан. На гастролях за рубежом слова Дункан всегда переводят на язык страны, где проходит выступление. Плисецкая танцует «Айседору» завтра. Она захотела присутствовать на записи. Для нее важно проследить, чтобы голосовая интонация совпадала с ее личным ощущением. Узенькое пространство студии. Плисецкая садится на стул рядом со звукорежиссером, в двух шагах от нее актриса у микрофона (она даже сумку держит на плече, некуда ее положить, так здесь тесно) и молодой переводчик.

— Но ведь ты не любишь, когда другие говорят о твоем недостатке, — прошептала она.

Губетта. Рад слышать, наконец, разумное слово. Слава богу, вы бросили ваши человеколюбивые бредни! Я чувствую себя куда лучше с вашей светлостью, когда вы верны своей природе, как вот сейчас. Тут я по крайней мере знаю, как мне быть. Вот видите ли, синьора: озеро – это противоположность острова, башня – противоположность колодца, акведук – противоположность моста, а я имею честь быть противоположностью добродетельного человека.

– Пускай прочитает первую фразу «Не я придумала свой танец», – обращается Майя Михайловна, после чего повторяет фразу еще раз и поясняет:

Донна Лукреция. Дженнаро с ними. Смотри, чтобы с ним ничего не случилось.

Некоторое время они молча прислушивались к дыханию друг друга и сопению ребенка в люльке. Потом она нашла под периной его руку.

– Эти слова надо произнести как размышление.

Губетта. Если бы мы с вами сделались добрыми людьми, это было бы чудовищно.

— Не думай о Хавннесе, Юханнес. Я знаю, что рано или поздно ты его купишь! Помни, ты внук Эйлерта Крога, который был фогтом
[2]на Лофотенах и в Вестеролене!

Переводчик объясняет актрисе задачу.

Донна Лукреция. Повторяю тебе – смотри, чтобы с Дженнаро ничего не случилось.

– И дальше продолжение фразы: «Он спал до меня, а я его пробудила». Это мысли вслух.

Губетта. Будьте покойны.

Актриса читает по бумажке.

Донна Лукреция. Мне все же очень бы хотелось увидеть его еще раз.

Мечта о доме

– Давайте чуть громче. Хотя, может, звукорежиссер это сделает.

Губетта. Благодарение богу, ваша светлость видите его каждый день. Вы подкупили его слугу, чтобы он уговорил своего господина поселиться в этой вот лачуге против вашего балкона, и сквозь решетки вашего окна вы всякий день имеете несказанное счастье видеть, как приходит и уходит вышеупомянутый дворянин.

Маловероятно, чтобы когда-то в Варгфьорде водились волки.
[3]Но кто знает. Некоторые считали, будто это название имеет немецкие корни — хотя при чем тут немецкий? — и означает \"душить\", \"сжимать\". И что возникло оно из-за узкого рукава фьорда. Впрочем, это не имело значения. Волков боялись и убивали с древних времен.

– Один момент, – говорит тот, и надевает на Плисецкую наушники.

Донна Лукреция. Я хочу с ним говорить, Губетта.

– Все хорошо. Ритм уловлен. Теперь: «Человеческое тело – самый высокий символ красоты».

Губетта. Ничего нет проще. Пошлите вашего мастера на все руки Астольфо сказать ему, в котором часу ваша светлость будете ждать его во дворце.

Когда Юханнес первый раз посетил Хавннес и захотел его купить, ему показали документ, в котором говорилось, что в 1856 году на осеннем тинге владельцу Хавннеса было дано разрешение на открытие там постоялого двора и ведение торговли. Формулировка была та же самая, которой воспользовался король Кристиан VII, когда разрешил открыть торговлю на острове Барёе шестьюдесятью годами раньше. Кроме всего прочего, документ гласил: \"Постоялый двор не следует превращать в место для распития крестьянами крепких напитков или для их праздного времяпрепровождения или использовать не по назначению каким-либо другим образом. Сие будет караться лишением данного разрешения и полным прекращением деятельности\".

Донна Лукреция. Я так и сделаю, Губетта. Но пожелает ли он придти?

– У нас такого текста нет. Есть «танец это жизнь», – говорит переводчик.

– Значит, пропустили.

Губетта. Удалитесь, ваша светлость; он, кажется, сейчас пройдет под вашими окнами с этими сорванцами.

Юханнес выписал это в свой блокнот, чтобы повеселить Сару Сусанне. В первое время он много писал ей о Хавннесе. \"Гавань на мысе\" — место соответствовало своему названию, хотя не всегда было возможно войти в эту гавань на больших судах. Усадьба лежала у самой гавани, хорошо защищенная от ветров и непогоды. Юханнес даже нарисовал Саре Сусанне карту. Хавннес значительно оживился после того, как там открыли торговлю. Теперь рыбаки и путники постоянно приезжали в лавку или же искали в гавани укрытия от непогоды. Некоторые останавливались там на одну-две ночи, а потом продолжали свой путь вдоль побережья, кто на север, а кто на юг. Юханнес знал, что торговцы из Лиланда, Фагернеса, а также из Лёдингена и Тюс-фьорда протестовали против того, чтобы владелец Хавннеса Урсин получил разрешение на открытие лавки.

– Я перевел так, как вы мне написали, – настаивает он.

Донна Лукреция. Они по-прежнему принимают тебя за графа де Бельверана?

Губетта. Они меня считают испанцем с головы до пят. Я их лучший друг. Я беру у них деньги в долг.

– Ну пропустила. Что теперь? Ну отрубите мне голову. Зачем это обсуждать? Пропустили. Теперь давайте восстановим.

Однако Урсин все-таки получил такое разрешение на основании документа, в котором говорилось, что в столь большом и густонаселенном округе необходимо иметь свою лавку с постоялым двором. Оттуда до ближайшей лавки в любую сторону было много миль. И власти полагали, что появление в округе нового торгового места и конкуренции принесет только пользу. Прежнее мнение, основанное на том, что Север — неподходящее место для предпринимательства, ибо жители его незрелы и легкомысленны, как дети, а потому не способны к торговле, давно устарело, говорилось в том документе.

Донна Лукреция. Деньги! А зачем?

Плисецкая на взводе, бессмысленные пререкания ее раздражают. Правда, быстро остывает и очень сдержанно, не торопясь, повторяет: «Человеческое тело – самый высокий символ красоты». И вдогонку:

– Обсуждать то, что мы пропустили, не стоит.

Губетта. Да затем, чтобы их иметь. Впрочем, казаться нищим и держать дьявола за хвост – это в самом что ни на есть испанском духе.

В 1857 году у Урсина в гавани уже стояла шхуна \"Надежда\" водоизмещением в семнадцать коммерселестеров.
[4]Экипаж состоял из шкипера и трех матросов. Кроме того, у него была еще одна шхуна с прямым парусом — \"Олине Кристине\". Несколько лет, пока шла сельдь, Урсин жил как в сказке. Но он привык жить на широкую ногу, а сказка не может длиться вечно. Как бы там ни было, а он не без оснований вот уже два года пытался продать Хавннес за большие деньги.

Актриса зачитывает текст. Плисецкая поправляет:

Донна Лукреция(в сторону). О боже, огради Дженнаро от несчастья!

Юханнес посоветовался с Эйлертом и решил, что предложит за Хавннес вполне приличную, хотя и не самую высокую цену. Ведь ему потребуется еще много труда и средств, чтобы все там наладить. Он полагался на будущее, надеясь на торговлю, свои суда и постоялый двор. Однако Урсин тянул с ответом. Видно, надеялся, что кто-нибудь другой предложит ему больше. Дело застопорилось, и Юханнес с женой были вынуждены жить на Офферсёе.

Губетта. А по этому поводу, синьора, мне в голову пришла одна мысль.

– Пусть скажет еще раз и помедленнее.

Внимательно слушает.

Донна Лукреция. Что за мысль?

Сара Сусанне могла бы обвинить мужа в несостоятельности и хвастовстве во время сватовства, но у них были другие отношения. Позор Юханнеса был и ее позором, бессилие Юханнеса — ее проклятым бессильем. Еще у хозяйки в Бё она поняла, что давать волю чувствам можно только перед сном, когда свет уже погашен.

Губетта. Да та, что хвост у дьявола должен быть очень прочно приделан, привинчен, припаян к позвоночному хребту, чтобы устоять против великого множества людей, которые то и дело его дергают.

– Теперь лучше. Третий текст: «Танец это жизнь. Мне не понятен мир, который не танцует». Есть это у вас? – Не дождавшись ответа, вновь произносит:

Здесь же рядом с ней был Юханнес. Однажды, когда ее молоко было разбавлено слезами, вызванными замечаниями свекрови, она дала себе слово, что больше этого не повторится. Но тот, кто это заметил, мог видеть также и морщинку, иногда появлявшуюся у нее между бровями. Она предупреждала о внутренней буре. Сестра Иверине, которая приехала проведать Сару Сусанне после рождения Агнес, дала ей такой совет:

Донна Лукреция. Ты по всякому поводу шутишь, Губетта.

– «Танец это жизнь». Потом должна быть пауза.

Губетта. Таков мой обычай.

Майя Михайловна пропускает через себя каждое слово. Мысли Айседоры Дункан это и ее вселенная. Просит включить видеозапись, чтобы проверить последовательность фраз. Актриса продолжает. И вновь замечания Плисецкой:

— Не принимай слишком близко к сердцу того, что говорит фру Крог. Она всегда была придирой. К тому же преувеличенные огорчения и радости — занятие для тех, у кого много досуга.

– Слишком быстро, давайте помедленнее. Но большой паузы не надо, только перевести дыхание… «Я говорила о своей школе». После этих слов надо остановиться. Потому что в это время я подхожу к ребенку. «Необходимо дать детям здоровье». Пауза. «Красоту». Пауза. «И свободу».

Донна Лукреция. Они идут, кажется. – Ничего не забудь. (Входит во дворец через маленькую дверь под балконом.)



Плисецкая начинает дирижировать текстом:

В конце лета 1864 года Юханнес написал Урсину письмо, в котором сообщал, что хотел бы \"приехать в Хавннес вместе с женой, чтобы взглянуть на все ее глазами и уже тогда сделать ему окончательное предложение\". Ответ пришел незамедлительно. Их с радостью примут в Хавннесе.

Явление второе

– Только когда я подниму руку, она должна продолжить. И в конце пусть поставит жирную точку: «Но меня не понимали».

Сара Сусанне только что отняла Агнес от груди, и Ханна обещала позаботиться о ребенке, пока они будут отсутствовать. В восьмивесельной лодке под лучами нежаркого солнца их было только двое. Лодка легко скользила между Барёем и Тьельдодденом, Сара Сусанне подставила лицо легкому ветру, над их головами лениво летали чайки. Пролив Тьельдсундет блестел, как гладкое начищенное серебро, так что лодка шла не слишком быстро.

Губетта, один.

– Постараемся.

Как только они свернули в Варг-фьорд, она поняла, почему Юханнес выбрал именно это место. Сразу за узким горлом фьорда начинался залив, защищенный со всех сторон, — переливающийся зеленый мир, не подвластный ветрам. С обеих сторон по крутым склонам из болот и лесочков бежали ручьи. Пятнистые горы были похожи на больших неподвижных тюленей, отдыхающих на солнце. Насколько Сара Сусанне могла судить, покосы здесь были богатые — кругом все утопало в зелени. Берега были красивы, хотя в некоторых местах, по ее мнению, мелководье слишком далеко уходило в море.

– Не надо стараться. Надо делать. Я просто дам знак. – Майя Михайловна мысленно проигрывает хореографию, чуть обозначая руками. Вот уж действительно, танец это жизнь!



У Урсина их уже с нетерпением ждали. В большой гостиной подали кофе с ликером и лепешками. Двери и окна были распахнуты, кружевные гардины слегка колыхались на сквозняке. Плюшевые кресла были украшены кистями и витым шелковым шнуром. Керосиновые лампы с фарфоровыми абажурами вставлены в изящные, прикрепленные к стенам кронштейны. Похожее на пальму растение, высившееся на пьедестале, тянуло из угла свои ветви. Но горшков с геранью на подоконниках не было. Видно, фру Урсин знала, что комнатным растениям необходимо больше света. Спинки и подлокотники стульев и кресел были прикрыты вязаными салфетками. Хотя было ясно, что детей в эту комнату не допускали.

Ровно в 16.00, как и планировалось, Плисецкая пошла разогреваться в балетный класс. А через час мы уже ждали ее на репетиции «Айседоры». Она появилась в знаменитой белой тунике, это ее сценический наряд. Балет Бежара Майя Михайловна исполняла много раз. Движения повторяет больше «про себя», но какие-то фрагменты проходит целиком, под аккомпанемент концертмейстера. Казалось бы, полная отрешенность, максимальное погружение. Внезапно обращается к оператору:

Губетта. Кто такой этот Дженнаро? И на какого черта он ей дался? Что и говорить – не знаю я всех тайн нашей красавицы, но тут мое любопытство возбуждено. На этот раз она, право же, не оказала мне доверия, так пусть не воображает, что я ей буду помогать; из истории с Дженнаро пусть выпутывается, как сумеет. И что за странная манера так любить, когда сама ты – дочь Родриго Борджа[22] и Ваноццы, когда в жилах у тебя течет кровь куртизанки, смешанная с кровью папы! Синьора Лукреция предается платоническим чувствам! Ничему теперь не буду удивляться – пусть мне даже скажут, что папа Александр Шестой верит в бога! (Смотрит в соседнюю улицу.) Ну вот и наши юные безумцы с венецианского карнавала. Великолепная пришла им мысль – смертельно оскорбив герцогиню Феррарскую, приехать из свободного государства в Феррару! На их месте я, конечно, воздержался бы от участия в свите венецианского посольства. Но такова уж молодежь. В подлунном мире волчья пасть то самое место, куда они бросаются охотнее всего.

— А что вы будете делать с мебелью? Заберете с собой в Нарвик? — спросила Сара Сусанне.

Входят молодые люди; сперва они не замечают Губетты, который, чтобы удобнее наблюдать, стоит у одного из столбов, поддерживающих балкон. Они разговаривают вполголоса, видимо встревоженные.

– Это самая плохая точка, отсюда снимать нельзя. Поменяйте ракурс.

— Этого мы еще не решили, — протянула фру Урсин, в ее голосе так и слышался вопрос: \"А сколько вы за нее дадите, если мы сторгуемся относительно усадьбы?\"



Пока мужчины занимались счетами, лавкой и пристанью, Сара Сусанне вместе с хозяйкой осмотрела Дом. У фру Урсин было пять служанок, но она считала, что это слишком мало для дома, лавки и постоялого двора.

Явление третье

«Айседора». 1978 год.

— В доме необходимо иметь еще горничную и кухарку! Но стоило мне заикнуться об этом, как мне говорили, что все люди нужны в лавке, на причале и в поле. Вот взгляните, — вздохнула она и показала в окно на пятерых косцов, которые, идя друг за другом, косили луг.

Губетта; Дженнаро, Маффио, Джеппо, Асканио, дон Апостоло, Олоферно.

Фото Владимира Пчёлкина из архива Екатерины Беловой.

Сара Сусанне никогда не вела такого большого хозяйства, да и слова фру Урсин звучали как упрек мужу, поэтому она только смущенно кивнула в ответ. Хотя ей было ясно, что траву необходимо скосить, высушить и убрать под крышу до начала дождей.





— Но ведь этим работникам платят отдельно? — все-таки спросила она.

Плисецкая, я отметил, цепко владеет периферийным зрением, замечает любой штрих, нюанс. Оператор сменил ракурс. Диалог двух великих женщин продолжается.

Маффио(тихо). Что бы вы ни говорили, господа, а не следовало ехать в Феррару после того, как мы в самое сердце поразили синьору Лукрецию Борджа.

— Конечно! Но мой муж всегда говорит, что платят им из одного кармана! Он не понимает, что рыбаки, направляющиеся на Лофотены или возвращающиеся оттуда, останавливаются у нас на несколько дней, поэтому нам нужно иметь в доме достаточно прислуги. Мы печем сразу по пятьдесят буханок хлеба, значит, кто-то должен топить печь, ставить и месить тесто, следить за огнем. Хлеб печется на можжевеловых углях, значит, кто-то должен заготавливать можжевельник. Всего не перечислишь... А стирка белья, уборка... Постояльцы оставляют столько грязи!..

После репетиции я поинтересовался, как возник образ Айседоры.

Дон Апостоло. Что нам было делать? Сенат послал нас сюда. Разве есть возможность не подчиниться приказаниям всемогущего сената? Нас назначили, и надо было ехать. Я, однако, не закрываю глаза на то, что эта Лукреция и в самом деле опасный враг. Здесь она госпожа.

— Они живут в доме для приезжих? — спросила Сара Сусанне.

– Это все Щедрин. Когда Бежар спросил меня: «Какие темы и произведения вы бы хотели станцевать?», я ему назвала «Невский проспект» Гоголя, «Смерть Ивана Ильича» Толстого. А Родион мне вдруг говорит: «Знаешь, неплохо было бы тебе сыграть Айседору. У нее такая интересная и трагическая судьба». Я об этом сообщила Бежару. И Бежар остановился на Айседоре…

Джеппо. Что же она, Апостоло, может нам сделать, по-твоему? Разве мы не на службе у Венецианской республики? Разве мы не принадлежим к посольству? Ведь коснуться и волоса на голове у одного из нас – это значило бы объявить войну дожу,[23] а Феррара не очень-то любит меряться силами с Венецией.

— Конечно. Иначе в главном доме будет такой запах... У нас в доме живут только те, кто приезжает с багажом и питается за нашим столом.

Мы прощаемся с Майей Михайловной до завтра. Впереди разговор о Кармен.

Дженнаро(задумчиво, в глубине сцены, не вмешиваясь в разговор). О моя мать! Моя мать! Кто мне скажет, как мне помочь моей несчастной матери?

Сара Сусанне слушала и запоминала. Она поняла, что когда они с Юханнесом станут владельцами этой усадьбы, счета лавки, причалов и судов нельзя смешивать с тем, что тратится на домашнее хозяйство. Но была уверена, у них с Юханнесом не возникнет из-за этого споров. Юханнес понимал, что в словесных перепалках он не силен, давно с этим смирился и знал, что на него работает время. Уже не один раз, когда между ними возникали разногласия, его порок как будто заставлял ее одуматься, и дело решалось полюбовно.

Маффио. Можно тебя уложить в могилу, Джеппо, и при этом не коснуться волоса на твоей голове. Есть яды, с помощью которых Борджа устраивают свои дела бесшумно и незаметно и куда лучше, чем с помощью топора или кинжала. Вспомни, каким образом Александр Шестой отправил на тот свет султана Зизими, брата Баязета.[24]

Приусадебных служб в Хавннесе было много. Кроме жилого дома, здесь была большая пристань с пакгаузами, причалы, поварня, дом для приезжих и башня с колоколом. Стена жилого дома, обращенная к морю, была обшита тесом и выкрашена в белый цвет, подзоры и наличники были синие. Стены же, выходившие на горы и поля, были некрашеные. Здесь не очень заботились об оборотной стороне медали. Но дом был большой, светлые комнаты смотрели на море, в большую кухню с кладовкой вел отдельный ход. К парадному входу с двумя скамейками по обе стороны двухстворчатой двери была пристроена веранда. Резные столбы веранды были обвиты хмелем, верх столбов венчали выточенные шары. Изгородь когда-то была белая, но дождь и ветер давно стерли краску, и на калитке, ведущей к морю, сохранилась только одна створка. Березы, шиповник, ревень и малина старались заглушить друг друга. Тут, чтобы привести все в порядок, требовался садовник.

День третий

Олоферно. И сколько еще других!

Аллегро

На втором этаже было шесть спален, в коридоре стояли шкафы для белья. И наконец, темный чердак и мансарда с большим окном в нише, смотрящим на море. Сара Сусанне подумала, что ей хотелось бы сделать здесь свою комнату, подальше от всего, что происходит в доме. Она повесила бы там тяжелую медную лампу, которую привезла с собой из дому, но так и не нашла для нее места в доме свекрови. Сделала бы дымоход в брандмауэре и поставила в комнате небольшую печурку.

Дон Апостоло. Что касается брата Баязета, его история – любопытная и довольно страшная. Папа внушил ему, что Карл Французский отравил его, когда они вместе ужинали; Зизими всему поверил и принял из прекрасных рук Лукреции Борджа противоядие, которое через два часа освободило Баязета от его брата.

Птица в клетке. Женщина в оковах страсти. Балерина на пуантах, в пачке, в жестких правилах классического танца. Такова жизнь. Она ограничивает нашу свободу.

Лавка, дом для приезжих, пакгаузы и склады были выкрашены в красный цвет. Кузница и лодочные сараи — просмолены. Необшитые бревна хлева и других хозяйственных построек сильно пострадали от непогоды. Но если она не ошибается в Юханнесе, очень скоро эти старые бревна будут обшиты тесом, а задняя стена жилого дома покрашена.



Джеппо. Видно, этот милейший турок плохо разбирался в политике.

— Хорошая усадьба, — сказала Сара Сусанне.

Майя Плисецкая и Вадим Верник. Миккели, 1996 год.



— Да, не правда ли? — сладким голосом подхватила фру Урсин. — Особенно для тех, кто намерен связать с нею свое будущее.

Маффио. Да, у Борджа есть яды, которые убивают человека в один день или в один год, как заблагорассудится хозяевам. От этих проклятых ядов вино становится вкусней, и бутылку допиваешь с особым удовольствием. Думаешь, что пьян, а ты мертв. Или вдруг человек начинает чахнуть, кожа его сморщивается, глаза проваливаются, волосы седеют, зубы крошатся как стекло, попавшее в хлеб; он уже не ходит, а тащится, не дышит, а хрипит, не смеется, не спит, дрожит от холода на солнце в самый полдень; он еще юноша, а видом старик; некоторое время он еще томится в агонии и, наконец, умирает. И вот, когда он уже мертв, люди вспоминают, что полгода или год назад он выпил у Борджа стакан кипрского вина. (Оборачивается.) Да вот, господа, как раз перед вами Монтефельтро, вы его, может быть, знаете; он здешний житель, как раз с ним это и случилось. Вон он там, в конце площади. Посмотрите на него.

И в этом состоит порядок вещей. Есть натуры, для которых единственный порядок – это закон свободы. Любовь вольна как птица. И тут уже ничего не поделаешь.

— Но вы, кажется, не собираетесь этого делать? — осторожно спросила Сара Сусанне.

Про Плисецкую-Кармен известно все. Или почти все. И это «почти» давало мне надежду на какие-то новые откровения. Пустой зрительный зал. Только мы вдвоем с Майей Михайловной на соседних креслах. Ощущение фантастическое!

В глубине сцены, шатаясь, прихрамывая и опираясь на палку, проходит седой человек, очень худой, закутанный в плащ.

А начать я хочу словами Беллы Ахмадулиной:

— Я все это не очень люблю. Слишком много забот, а я уже не так молода, как вы...

Асканио. Бедный Монтефельтро!

«Кармен… Эта роль Майи обожаема мною. Это сложный шедевр. Соучастники изначального сюжета, Мериме и Бизе, редкостно удачно совпали с Родионом Щедриным, и вмешательство второго композитора, Щедрина, стало обогащающе украшательно, и все это вместе предполагало грядущий апофеоз. Но если бы не Майя, я не знаю как бы это сбылось. Есть много других прелестных талантливых исполнительниц этой роли, но как бы они ни были своеобычны, они должны следовать Плисецкой. Во всяком случае они не могут противостоять ей, и эта роль Плисецкой столь пленительна, столь ненасытна, я ей внимаю. Я видела этот спектакль множество раз, и всякий раз влажнели глаза мои. Вкратце упомяну, что на одном из давних спектаклей мои дети, которые были совсем маленькие и не были сведущи в сюжете, видели, что увлажнились мои глаза, и испугались. Действие держало их в напряжении, и с ужасом они спросили: \"Сейчас ее убьют?\". Я объяснила, что да, она погибнет, но дело не в этом.

Дон Апостоло. Сколько ему лет?





Маффио. Двадцать девять – как мне.

«Кармен-сюита». Кармен. 1980 год. Фото Александра Макарова.

По пути домой Сара Сусанне поделилась с Юханнесом своими соображениями:

Олоферно. Еще в прошлом году я его видел – он был здоровый и румяный, как вы.



Маффио. Три месяца тому назад он поужинал у нашего святейшего отца папы в его Бельведерском винограднике.

Искусство, пожалуй, самая уважительная причина для слез, и это простой и столь выпукло наглядный пример совершенства, – как если бы нам показывали глобус и говорили, что это подобие земли, но этот предмет отнюдь не вполне свою роль выполняет. Вот Плисецкая вполне. Она выходит за пределы всякого макета, обращенного в сцену, она уже участвует во всемирной трагедии, в великой неисчерпаемой теме любви, никогда не бывающей беспечной, просто свершенной. Я думаю, что суть устройства Майи, урожденная суть и взрослеющая вместе с ней, никогда не иссякающая, не знающая остановки, очень соответствует образу Кармен. Ее женская огненная суть все-таки не аморфное буйство, а строго пылающий огонь. Опасно поднести к ней близко любопытную или незаботливую руку, – опалит».

— Не думай, что здесь все сразу нужно приводить в порядок. Усадьба в неплохом состоянии. Что касается меня, я бы собрала свой сундук с приданым, взяла люльку и, недолго думая, переехала в Хавннес. Куда важнее нанять нужных работников. Хорошие помощники лучше, чем выкрашенный дом или чайный сервиз. Я не хочу, чтобы Агнес чувствовала себя заброшенной из-за того, что у ее мамы слишком много хлопот. Юханнес с ней согласился.

Асканио. Ужасно!



Маффио. О! Об этих ужинах у Борджа рассказывают неслыханные вещи!

«Кармен-сюита». Кармен. Хозе – Александр Годунов. 1973 год.

Еще я заметила, что труба на поварне дала трещину. Наверное, починить ее будет не очень дорого? И окно на чердаке, которое выходит на юго-запад, тоже требует ремонта.

Асканио. Там царит неистовый разврат, приправленный ядами.

Фото Александра Макарова.

Он задумчиво кивнул, занятый парусом и рулем.



Маффио. Смотрите, синьоры, как безлюдно вокруг нас на этой площади. Народ не решается подходить так близко к герцогскому дворцу; он боится, как бы яды, что день и ночь изготовляются там, не проникли наружу сквозь стены.

Кармен опалила меня рано, благодаря танцу Майи Плисецкой.

— Этот Урсин хитер и хочет получить за усадьбу как можно больше. Но все равно ему придется ее продать, потому что его жена устала там жить и хочет переехать в Нарвик. Она мне сама сказала, что ей там уже все надоело!

Асканио. Ведь в сущности, синьоры, посланники имели уже вчера аудиенцию у герцога. Наша миссия почти окончена. В свите посланников пятьдесят человек. Наше отсутствие даже не будет замечено, и я считаю, что для нас благоразумно было бы покинуть Феррару.

А когда это случилось с ней самой?

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Так бывало часто. Они смеялись без всяких причин. Когда Юханнес поставил парус и лодка заскользила на юг, Сара Сусанне была уверена, что он думает, сколько следует предложить за усадьбу и что еще можно к ней потребовать.

– Кармен всю жизнь со мной. Первая пластинка, которую я услышала, это опера «Кармен». Мы плыли на Шпицберген, куда моего отца послали работать. Плыли две недели на ледоколе, и там – патефон. И единственная пластинка – «Кармен». Я слушала ее, эта опера мне безумно нравилась. Потом, на занятиях в училище стали вводить новый предмет – характерный танец. Там были русские, венгерские танцы, какие угодно. Например, цыганский танец у меня совершенно не шел. А вот испанский шел. И мне всегда нравилось это танцевать. Как-то так сложилось с самого начала. А уже во взрослом возрасте испанский танец мне поставил Касьян Голейзовский, я его исполняла на своем вечере в Зале Чайковского. Ну уже не говоря о том, что «Дон Кихот», «Лауренсия» – это все испанские темы. А о Кармен мечталось очень, я всегда досадовала, что Бизе написал оперу. Ну так все танцуется, все с первой до последней ноты!

Маффио. И нынче же!

– Вы даже Шостаковича просили музыку написать.

— Урсин назвал тебе какую-нибудь цифру? — спросила она.

Джеппо. Успеется и завтра, господа. Я приглашен сегодня вечером на ужин к княгине Негрони, а я в нее без памяти влюблен и не хотел бы дать повод думать, что убегаю от самой красивой женщины Феррары.

Юханнес покачал головой и нахмурился.

Олоферно. Ты приглашен сегодня ужинать к княгине Негрони?

– Просила. Он чесал щеку: «Боюсь, так сказать, боюсь Бизе, не буду писать новую вещь». Потом я к Араму Хачатуряну обратилась, он только пробубнил: «Аааааа. Ву, ву, ву», и тоже ничего не сделал. А Альберто Алонсо уже приехал ставить. Он сам сочинил либретто…

Джеппо. Да.

— Но ты сам уже что-то решил?



Олоферно. И я тоже.

Он энергично кивнул и, чтобы занять руки, схватил зюйдвестку и нахлобучил ее на голову,

Асканио. И я тоже.

Дон Апостоло. И я тоже.

Альберто Алонсо и Майя Плисецкая после премьеры балета

Маффио. И я тоже.

— Хорошо. Я с тобой согласна!

«Кармен-сюита». 1967 год. Фото Александра Макарова.



Губетта(показываясь из-за колонны). И я тоже, синьоры.

О поединке вокруг «Кармен-сюиты» Плисецкая до сих пор вспоминает с болью.

Юханнес сверкнул зубами, соперничавшими белизной с пеной на гребешках волн в устье фьорда. Ветер усилился, и ему стало не до разговоров.

Джеппо. А-а! Вот и синьор де Бельверана. Ну что ж! Мы отправимся туда все вместе и весело проведем вечер. Здравствуйте, синьор де Бельверана.

– У нас в искусстве побеждают ретрограды, понимаете? Есть глупая совершенно фраза, идиотская даже – «соцреализм». Никто не понимает, что это такое. Ни у нас, ни за границей, нигде не понимают. Картины, если рисовались в «соцреализме», то они рисовались так, что лучше было бы сделать фотографию. А если рисуют немножко «не так» – о, это уже формализм! Причем и этому слову придали совершенно другое значение. Что такое «формализм»? Вот для меня великий формалист Рембрандт. Потому что рисовать на черном фоне, в черном костюме, черное все и вдруг золотая цепь, – это стопроцентный прием формализма. Понимаете? У нас все передернули, с ног на голову поставили. И самую изумительную живопись и изумительных хореографов этим самым выгнали на Запад. А ведь все началось в России – весь модерн, весь этот формализм, это все – наше. И в балете. Мы привыкли ноги выворачивать, а значит, в другую сторону уже нельзя. Пробовали Якобсон, Голейзовский что-то другое делать, – им запрещали на корню, еще не успел даже человек ничего поставить. Только половина первого акта готова, а ему уже говорят «нельзя». Альберто Алонсо случайно разрешили. Потому что кубинец, нельзя ссориться с Фиделем Кастро. Конечно, если б он был француз, его б на порог не пустили. Вот тут, знаете, он выиграл, и мы все выиграли.

Губетта. Дай вам бог долгие годы, синьор Джеппо!

Наконец они пересекли Вест-фьорд и пошли вдоль берега с подветренной стороны. Сара Сусанне достала корзинку с едой. Постелила салфетку на скамью между ними, выложила на нее хлеб и копченую оленину. Не больше того, что их желудки могли бы удержать, если бы снова начался боковой ветер. Потом дала ему маленькую походную фляжку с пахтой, запить еду.

– Вы сразу прониклись хореографией Алонсо?

Маффио(шепотом, к Джеппо). Вы, Джеппо, наверно скажете, что я малодушен, но, если вы меня послушаетесь, лучше нам не ходить на этот ужин. Дворец Негрони примыкает к герцогскому дворцу, и я не очень-то доверяю любезностям синьора де Бельверана.

– Да! Мне так это понравилось! Я подумала, что для Кармен такая хореография нужна. Нельзя Кармен ставить в «пятую позицию», как в классике. У Алонсо и румба, и самба немножко присутствуют, – для того времени, середины 60-х, это было светопреставление! Когда министр культуры Фурцева пришла на единственную репетицию перед премьерой, еще даже костюмы не были готовы, – она вытаращила глаза. Что это такое? Я даже не знаю, кому наша «Кармен» сразу понравилось. Балетные «па» непривычные, все эти повороты (показывает): «О, это же секс!» Но секс же вообще был запрещен. Вы знаете, я даже радуюсь, даже немножко злорадно радуюсь, что теперь можно все, на экранах телевизоров просто голые люди. Вот вам, смотрите!

Джеппо(шепотом). Вы с ума сошли, Маффио. Негрони – очаровательная женщина; говорю вам, что я в нее влюблен, – а Бельверана – славный человек. Я справлялся о нем и о его родне. Мой отец сражался вместе с его отцом при осаде Гренады в году тысяча четыреста восьмидесятом.

Вскоре солнце столкнуло туман с отмелей и окрасило путников. Оно позолотило и принарядило их.



Маффио. Это еще не доказывает, что он сын того отца, с которым был знаком ваш отец.

Альберто Алонсо, Майя Плисецкая и Борис Мессерер после премьеры балета «Кармен-сюита». 1967 год. Фото из архива Бориса Мессерера.

Джеппо. В вашей воле, Маффио, не идти на этот ужин.



— Хорошо, что между нами нет разногласий, — сказала она.

Маффио. Если вы пойдете, пойду и я.

Все новое воспринимается с трудом. Ведь какой был скандал, когда написал Стравинский «Весну священную»! В Париже был такой крик и свист в зале, что Вацлав Нижинский, поставивший балет, стоял на табуретке в первой кулисе и считал: «Раз, два, три, четыре…», чтобы артисты могли вступить вовремя, – они не слышали музыки, так зал орал от возмущения. Такой был протест, такой был крик, ломали стулья! И вообще, авторы еле ноги унесли…

Джеппо. Коли так, хвала Юпитеру! – А ты, Дженнаро, разве не с нами нынче вечером?

Она имела в виду приведение в порядок Хавннеса.

Асканио. Неужели Негрони тебя не пригласила?

В 2005 году в Большом театре возобновили «Кармен-сюиту». Репетиции с новыми исполнителями проводил сам Альберто Алонсо. Я застал одну из репетиций с участием прима-балерины Большого Светланы Захаровой. Она готовила партию Кармен, и мы снимали сюжет для моей программы «Кто там…».

Дженнаро. Нет. Княгиня, видимо, сочла меня недостаточно знатным.

– Я, конечно, волнуюсь, боюсь, что будут сравнивать с Плисецкой.

— Ты согласен со мной? — повторила она.



Маффио(улыбаясь). В таком случае ты, мой брат, отправишься на какое-нибудь любовное свидание.



Джеппо. Кстати, расскажи-ка нам, что тебе говорила в тот вечер синьора Лукреция. Она от тебя как будто без ума. Уж она тебе верно всего наговорила. На балу она чувствовала себя свободно и воспользовалась счастливым случаем. Женщины маскируются только для того, чтобы смелей обнажать душу. Лицо – под маской, сердце – нараспашку.

— Да! — смеясь, ответил он

«Кармен-сюита». Кармен.

Донна Лукреция, за минуту до этого вышедшая на балкон и приподнявшая решетку, слушает их разговор.

Фото Владимира Пчёлкина из архива Екатерины Беловой.

Маффио. Да ты и поселился как раз напротив ее балкона. Ах, Дженнаро, Дженнаро!



КНИГА ВТОРАЯ

Дон Апостоло. А это, приятель, небезопасно: ведь почтенный герцог Феррары, как говорят, очень ревнует свою супругу.

А я хочу сделать свою историю, – поделилась Света. И добавила:

Олоферно. Да ну, Дженнаро, признайся, далеко ли зашел твой роман с Лукрецией Борджа.

– Рассказывали, что когда ставили «Кармен-сюиту» на Майю Михайловну Плисецкую, то приходили специальные люди, смотрели репетиции, и не разрешали делать какие-то откровенные па, движения, адажио. Многое пришлось упрощать, и в этом была тогда большая сложность. Слава богу, сегодня другое время, и мы можем более откровенно танцевать этот балет.

Дженнаро. Синьоры, если вы еще будете говорить со мной об этой ужасной женщине, придется пустить в ход шпаги!



Бабушка Элида и американская кукла



Донна Лукреция(на балконе; в сторону). Увы!

Детский альбом Вадима Верника о Большом театре.

Маффио. Это шутки, Дженнаро, ничего больше. Но мне кажется, с тобою можно бы и говорить о ней, раз ты носишь ее цвета.



Элида была младшей дочерью Сары Сусанне. Двенадцатым ребенком в семье. Она поступила необычно. Не в пример своей матери, многих своих детей Элида отдала в чужие руки. Говорили, будто она поступила так, потому что уехала в Кристианию
[5]с больным мужем. Эта история потрясла меня еще в детстве. Но постепенно я начала отождествлять себя с Элидой. И уже не верила, что в ее поступке был злой умысел. Моя мать, Йордис, редко вспоминала то время, когда жила у чужих людей.

Дженнаро. Что ты хочешь сказать?

Кармен Плисецкой – чувственная, полнокровная женщина, с алой, как вызов, розой на голове, – кстати, эту розу она придумала сама, и вообще, по словам Бориса Мессерера, внесла в образ много своего, индивидуального, неповторимого. Муж одной очень хорошей балерины мне как-то сказал, что эта балерина никогда не сможет станцевать Кармен, потому что у нее не получится передать на сцене эротическую энергию.

Маффио(показывая на шарф, который надет на Дженнаро). А этот шарф?

– Вам важна была сексуальность Кармен? – спросил я Плисецкую.

Потом мне пришло в голову, что у Элиды была не одна причина так поступить. Или, хуже того, я начала сомневаться в том, что ею двигали только благородные помыслы — забота о больном сердце дедушки Фредрика. Я поняла, что любая женщина могла бы устать от частых родов и ухода за детьми. Что ей просто хотелось вырваться из дому. Что сопровождать больного мужа в Риксгоспиталь в Кристиании отнюдь не было для нее наказанием. Скорее возможностью увидеть что-то, кроме семьи, работников, соседей, причалов и мелких усадеб. Увидеть что-то помимо прибрежных камней и дома, по которому год за годом гулял сквозняк.

Дженнаро. Мне его прислала Фьямметта.

– Вы знаете, нет. Совсем нет. А, может быть, это испанцам понравилось, когда я там танцевала Кармен, что я не делала ее роковой женщиной. Потому что и у них трактуют Кармен как роковую женщину.



Маффио. Так ты думаешь. Так велела тебе сказать Лукреция. Но это Лукреция собственными руками вышила его для тебя.

Элида обслуживала телефонный пункт в Мёкланде в Вестеролене. Уехать оттуда ее буквально тянули телефонные провода. Чудо цивилизации. Новые времена. Может быть, когда возникла необходимость показать Фредрика столичным врачам, она и ухватилась за это? Но получилось ли все так, как она хотела? Вот о чем я думала одно время.

Родион Щедрин и Майя Плисецкая после балета «Кармен-сюита». Большой театр. 1970 год.

Дженнаро. Ты в этом уверен, Маффио? От кого ты это знаешь?