Вадим Верник

Майя Плисецкая. Пять дней с легендой. Документальная история



Звезды века



Фотография на обложке – Фильм «Анна Каренина». Бетси. 1966 год. Фото Валентина Мастюкова. ТАСС.

Фотография на 4-й сторонке обложки – Вадим Верник. Фото Хвича Кварацхелия.

Фотография на титульном листе – «Айседора». 1986 год. Фото Александра Макарова. РИА Новости.

Фотографии на страницах 14, 15, 26, 29, 37, 50, 54, 63, 65, 66–67, 70, 72, 74–75, 76, 79, 80, 83, 84, 87, 88, 89, 90, 91, 92, 93, 95, 96, 97, 98, 99, 100, 101, 102, 104, 105, 106, 107, 108, 112, 113, 114, 115, 116, 118, 119, 120, 125, 126–127, 128, 129, 130, 131, 138, 139, 145, 146, 148, 154–155, 157, 158, 159, 162, 165, 166–167, 168, 169, 170, 171, 174, 176–177, 178–179, 180, 181, 185, 186, 190, 192–193, 194, 196, 197, 198–199, 202, 204, 207, 208, 210–211, 218–219, 222, 225, 227, 228–229, 231, 236, 237, 238, 239, 242, 250 предоставлены ФГУП МИА «Россия сегодня»; 64, 71, 94, 184, 205, 212–213, 226, 248–249, 255 – ТАСС; 58, 103, 123, 252–253 – EastNews; 232, 234–235 – Getty Images.



Вклейка 1: фотографии на страницах 12, 13, 14, 15, 16 предоставлены ФГУП МИА «Россия сегодня»; 6 – ТАСС.

Вклейка 2: фотографии на страницах 1, 2, 3, 5, 7, 8, 9 предоставлены ФГУП МИА «Россия сегодня»; 4, 6 – ТАСС.



Издательство благодарит Наталью Бойко, Оксану Малышеву и Дмитрия Воробьева за помощь в подготовке книги, а также Бориса Мессерера, Екатерину Белову, Елену Фетисову, Алексея Бражникова и Валентина Барановского за предоставленные фотоматериалы.



© Верник В.Э., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024

Предисловие

Шаг навстречу

Майя Плисецкая. Сочетание несочетаемого. Безграничный стихийный талант – и строгий канон классического балета. Лучшая Кармен, сама страсть, женская неуправляемая сила – и многолетний стабильный семейный союз. Самая свободная в своем поведении советская женщина, запертая в золотую клетку. Великая балерина, перед которой бессильны границы возраста…







Детский альбом Вадима Верника о Большом театре.



Мне фантастически повезло. В 1996 году пять осенних дней я провел рядом с Майей Плисецкой в крошечном финском городке Миккели. Плисецкая там гастролировала, а я снимал о ней документальный фильм как автор и ведущий. Поразительно, но и сегодня я помню каждый миг нашего общения – настолько сильными были мои впечатления…

В детстве, когда все играют в футбол и прочие подвижные игры, у меня была одна страсть – театр. Я не ходил ни в какие кружки, не участвовал в конкурсах самодеятельности, а сидел в своей комнате и делал альбомы. Вырезал из газет и журналов статьи об артистах и спектаклях, фотографии, программки. С помощью канцелярского клея, авторучки и фломастеров все это обретало только мне ведомую жизнь. Это были альбомы о Большом театре, Московском Художественном, Вахтанговском, Малом театре, «Современнике», об артистах Татьяне Дорониной, Андрее Миронове, Юлии Борисовой… Тираж каждого такого альбома – один экземпляр. Читателей – двое, папа и мама. Иногда папа, главный режиссер литературно-драматического вещания Всесоюзного радио, с гордостью показывал мои альбомы героям публикаций, которых записывал в своих постановках, и тогда аудитория разрасталась до трех человек. В седьмом классе я сделал альбом про Олега Николаевича Ефремова, и в награду получил его письменный отзыв: «Дорогой Вадим! Надеюсь и верю, что ты будешь Белинским конца XX века!». Вот так, ни больше – ни меньше.





Детский альбом Вадима Верника. Автограф О.Н. Ефремова.



Как-то папа позвал нас с Игорем в свой радиоспектакль. Он записывал «Обелиск» Василя Быкова и ему нужны были детские голоса. Компанию нам составила актриса Светлана Радченко, сыгравшая всех мальчиков в ТЮЗе и абсолютно органичная в этом амплуа. Но главное началось, когда у микрофона рядом с нами встал Михаил Ульянов. Вот он творил чудеса! После записи Михаил Александрович написал на оборотной стороне своей фотографии: «Вадику дружески и с верой, что ты найдешь свое призвание». А я уже в шестом классе твердо решил поступать в ГИТИС на театроведческий факультет.

Правда, однажды возник соблазн свернуть на актерскую дорогу. Мы с Игорем, вместе с другими сверстниками, несколько раз выходили на сцену ТЮЗа в спектакле «Будьте готовы, Ваше высочество!». Юный принц Дэлихьяр Сурамбук из придуманной писателем Львом Кассилем страны Джунгахории приезжает в пионерский лагерь «Спартак», где его восторженно встречают советские дети. Эти восторженные дети и были мы, а восточного мальчика-принца играла народная артистка СССР 50-летняя Лидия Николаевна Князева. Выходить на сцену мне нравилось недолго, опять потянуло к моим домашним альбомам. Все-таки вера в предлагаемые обстоятельства – сугубо актерское качество, которого мне явно не хватало.

Каждую неделю я приезжал с мамой в какой-нибудь театр (чаще всего – в театр Гоголя, неподалеку от музыкальной школы имени Прокофьева, где она была педагогом, а я учился), чтобы купить «Театральную Москву», еженедельный журнал с афишей спектаклей на предстоящую неделю. Новый выпуск выходил по четвергам. Там печатались программки спектаклей с указанием исполнителей по дням. Я читал эти программки как мантру, всматривался в безликие слова и буквы, фантазировал, мысленно смотрел тот или иной спектакль в надежде увидеть его на сцене. Благодаря «Театральной Москве» я знал наизусть фамилии артистов всех театров. А какую радость я испытал, когда впервые в «Театральной Москве» появилось упоминание Игоря, тогда начинающего актера Московского Художественного театра: спектакль «Мятеж», «Фурманов – заслуженный артист РСФСР Ю.Г. Богатырев, в массовых сценах – И.Э. Верник (и другие фамилии)». Игорь был указан первым в списке массовки, и это вызывало мою особую гордость. А уж когда в «Театральной Москве» через пару лет появилась первая фотография брата, в спектакле «Портрет» С. Мрожека!..

Мы с Игорем рано начали ходить в театр. Помню первое посещение Большого в третьем классе. Балет «Щелкунчик» с Людмилой Семенякой и Вячеславом Гордеевым в главных партиях. Даже программка сохранилась. Тогда в Большом практиковали утренние воскресные спектакли в цикле «День школьника». Вот так, в «школьный день», я впервые услышал Елену Образцову – в «Хованщине» Мусоргского. Магия глубокого меццо-сопрано, актерский темперамент (ее раскольница Марфа несла зловещую грозную силу), а как Образцова была внешне хороша! Прошло много лет, и я пригласил Елену Васильевну в программу «Кто там…» на «Культуре» рассказать о начале своего пути. Записывали в антракте, в гримерке. В этот вечер она пела Графиню в «Пиковой даме», свою коронную партию. У Образцовой сильно болела нога. «Можно я положу ее на стул?» – непринужденно спросила она. Мизансцена выглядело очень эффектно, хотя в кадр не попала.

Так случилось, что Большой театр плотно окружал нас с Игорем и старшим братом Славой с детства. Папа с гордостью рассказывал, что знаменитый бас народный артист СССР Артур Эйзен начинал актерскую карьеру вместе с ним, в Литературном театре ВТО, то есть изначально был драматическим актером. И когда подростком я услышал Эйзена в опере «Моцарт и Сальери» Римского-Корсакова, то невольно испытал к нему родственные чувства. Поэтому моя симпатия была на стороне Сальери-Эйзена, а не Моцарта. Папина однокурсница по актерскому факультету ГИТИСа Нина Касьянюк работала в мимансе Большого театра. Иногда ее фамилия появлялась на афишах, это были крошечные безмолвные роли, но какие! Царица («Пиковая дама»), Королева («Иван Сусанин»), Герцогиня («Дон Кихот»). Прямая спина, гордая осанка, величественный взгляд – учеба на актерском факультете не прошла бесследно. Кроме того, она была красива, очень похожа на Галину Вишневскую, ей об этом неоднократно говорили, и порой Нине Касьянюк самой казалось, что она и есть Вишневская. Однажды на гастролях в Америке местный ценитель прекрасного принял Касьянюк за Вишневскую и пригласил на обед в один из самых дорогих ресторанов Нью-Йорка. Долго уговаривать себя Касьянюк не заставила, а поклонник «Вишневской» был в восторге! Зная о моем увлечении, тетя Нина однажды достала пропуск на балет «Шопениана» с Марисом Лиепой. В первом отделении давали оперу Чайковского «Иоланта», короля Рене пел выдающийся бас Евгений Нестеренко, но я-то ждал выдающегося танцовщика Лиепу!



Елена Образцова и Вадим Верник на съемках программы «Кто там…».

Большой театр. 2003 год. Фото Вячеслава Гусева.



В тринадцать лет мы чуть не породнились с Большим театром. Игорь и я участвовали в прослушивании в детский хор Большого, исполняли по очереди «То березка, то рябина…». В комиссии – маститые оперные артисты. «Березка» в исполнении Игоря оказалась гораздо убедительнее, чем моя «рябина», и его собирались принять. Уже даже шла речь о репетициях, а я предвкушал, как буду ходить на спектакли с участием брата. Но в последний момент кто-то обратил внимание, что у Игоря в силу возраста скоро начнется мутация голоса, и двери Большого театра перед ним закрылись. Спустя несколько десятилетий Игорь все-таки вышел на историческую сцену Большого театра – в балете Юрия Посохова и Кирилла Серебренникова «Нуреев» на музыку Ильи Демуцкого. Он играл несколько драматических ролей, в том числе альтер эго самого Нуреева, и его партнерами были Светлана Захарова, Владислав Лантратов, Артем Овчаренко, Игорь Цвирко, Вячеслав Лопатин, Денис Савин, – все звезды Большого! На поклоны мой брат выходил прямо перед исполнителем партии Нуреева, что подчеркивало значимость образа, им созданного.



Вадим Верник и Нина Ананиашвили в новогодней программе канала «Россия 1» (РТР). 1995 год.



Я не пропустил ни один спектакль с участием Игоря в Большом!

Ну а мне выйти на сцену Большого театра не довелось. Хотя был в моей жизни один неожиданный случай. В 1995 году я репетировал в балетном зале Большого в дуэте с Ниной Ананиашвили, прима-балериной! В том зале, где наверняка много раз репетировала Майя Плисецкая. Для новогодней программы на Российском канале мы готовили сцену встречи Золушки и Принца из балета Прокофьева. Конечно, с большой долей иронии, поскольку никаких балетных навыков у меня не было. Идея родилась после интервью Ананиашвили в моей авторской телепрограмме «Полнолуние». Следуя хореографии Ростислава Захарова, Принц восхищенно смотрит на Золушку и подхватывает ее на лету. Проходим сцену один раз, другой, и я чувствую, как мои руки слабеют. «Вдруг во время съемки я тебя уроню?» – с тревогой обращаюсь к Нине. – «Ты главное руки держи крепко, все остальное я сделаю сама». Так и случилось, а я невольно узнал один из секретов дуэтного танца.

В детстве нашей соседкой по даче в подмосковной Салтыковке была Ирина Щербина, концертмейстер Большого театра. Летом мы жили в одном деревянном домике: семья Щербиных на первом этаже, а наша – на втором. Ирина Сергеевна великолепно рисовала и дарила нам свои картины (какой потрясающий она сделала портрет нашей мамы с небесно-голубыми глазами), а еще обожала бегать по утрам – не важно где: на даче в Салтыковке или в Центральном парке в Нью-Йорке, на гастролях. Людмила Семеняка, в прошлом прима-балерина Большого, а ныне педагог-репетитор, говорила мне о том, как все солисты хотели работать с Ириной Щербиной: «Она редкий профессионал». Как-то с японских гастролей Ирина Сергеевна привезла журнал: на обложке Семеняка и Александр Богатырев. Они запечатлены в дуэте из «Спящей красавицы». Я тут же вырезал эту фотографию и наклеил в свой детский альбом, посвященный Большому театру, в раздел о Людмиле Семеняке. Недавно этот альбом с фотографиями, текстами и программками я показал самой Людмиле Ивановне, когда она пришла на съемки нашей программы «2 ВЕРНИК 2»…

В восьмом классе Ирина Щербина сделала нам с Игорем пропуск на оперу «Отелло» Верди. Пел весь цвет Большого: Отелло – Владимир Атлантов, Яго – Александр Ворошило, Дездемона – Тамара Милашкина.



«Умирающий лебедь».

1968 год. Фото Александра Макарова.



Милашкина была женой Атлантова, и, зная об этом, наблюдать сцену удушения Дездемоны было особенно интересно.

Я любил слушать рассказы Щербиной об артистах. Но больше всего хотел узнать любые подробности о Майе Плисецкой. Плисецкая действовала на меня магически: я застывал у экрана телевизора, как только она появлялась. «Умирающий лебедь», «Дон Кихот», «Лебединое озеро»… И, конечно, я мечтал увидеть ее в театре. Правда, в этом вопросе всемогущая, как мне казалось, соседка помочь не могла: «Кто угодно, только не Плисецкая, на ее выступления места в театре не дают».



«Лебединое озеро». Одиллия.

1969 год. Фото Александра Макарова.



И, о чудо! Однажды мама принесла нам с Игорем два билета на утренний спектакль «Лебединое озеро», и не важно, что это билеты на третий ярус. «Одетту-Одиллию танцует Плисецкая», – радостно сообщила мама. Я потом часто говорил маме: «Пока Плисецкая танцует, ты молодая»… Билеты я положил в комнате на самое видное место. Мне не терпелось поскорее приблизить этот день! Увы, накануне спектакля я заболел, температура тридцать девять, так что мечте не удалось сбыться.

Но все же я был вознагражден! Буквально через несколько месяцев в будний день звонит папа с работы: «Срочно собирайтесь, вечером мы идем в Большой театр на “Кармен-сюиту”». Такой щедрый подарок папе сделала критик Сония Давлекамова, которая работала с ним на радио. Места у нас были самые лучшие – в партере: три в десятом ряду и одно место – внимание! – в первом, в самой середине. В первом ряду, в совершенной эйфории, сидел я. Плисецкая танцевала «Кармен-сюиту» и балет Ролана Пети «Гибель розы». Ее партнером был еще один мой кумир Александр Годунов, загадочный и непостижимый премьер Большого театра. Уже когда мы снимали фильм, я спросил Плисецкую о Годунове. «Танцовщик Саша великолепный, и партнер тоже.







Детский альбом Вадима Верника о Большом театре.



Он всегда хотел уехать на Запад, это была его идея фикс»… В своем детском дневнике я записал: «На сцене Плисецкая и Годунов, и я счастлив. Плисецкая такая разная: звонкая, задиристая, свободолюбивая в \"Кармен-сюите\" и нежная, трагичная в \"Розе\". Очень хочу увидеть ее еще!».

И дата – 4 мая 1976 года. Не менее сильным впечатлением был дождь из красных гвоздик на сцене после «Кармен-сюиты». Цветы летели с верхних и нижних ярусов, из боковых лож. Уже потом я узнал, что такая цветочная феерия – ритуал на всех спектаклях Майи Михайловны Плисецкой в Большом театре, и я сам еще не раз наблюдал эту удивительную картину.





Детский альбом Вадима Верника о Большом театре.



В десятом классе я решил самостоятельно добыть билет в Большой. Естественно, «на Плисецкую».

На афише значилась «Анна Каренина». Я знал, что Плисецкая танцует Анну не одна, что у нее есть второй состав – Марина Кондратьева. Тоже хорошая балерина, тоже народная артистка СССР, но не Плисецкая.







Детский альбом Вадима Верника о Большом театре.



Я посмотрел состав исполнителей и выбрал нужную дату. Касса Большого театра. В очереди отстоял часа два. Но когда я подошел к окошку, кассирша с нескрываемым злорадством сказала, что билеты остались только на оперу. Посещение оперы в мои планы не входило. Впрочем, я был настойчив и решил поехать в Большой театр в надежде купить билет с рук перед началом спектакля. Почти целый час бегал между колонн Большого, спускался по ступенькам и поднимался вновь, все тщетно. Домой уехал в ужасном настроении. «Вот стану театроведом, – думал я, – и проблем с билетами не будет!»









Детский альбом Вадима Верника о Большом театре.



Ждать пришлось гораздо меньше. В ГИТИСе, на театроведческом факультете, у нас была учебная музейная практика. Две недели на втором курсе. Я выбрал Большой театр. В первый же день директор музея, чудесный человек Валерий Ильич Зарубин, мне сказал: «Что тебе здесь делать? Лучше ходи на репетиции и спектакли», – а я только этого и ждал. У меня сохранились два пропуска в Большой: трехмесячный, номер 195, и продленный еще на три месяца, номер 236. То есть в течение полугода я мог в любой момент открывать тяжелейшую старинную дверь на служебном входе, гордо показывать пропуск и проникать внутрь священных стен.



В действительности это другая партия Майи Плисецкой: номер «Умирающий лебедь».



Я увидел, как небожительница Галина Сергеевна Уланова репетировала с лучезарной Людмилой Семенякой (они готовили «Лебединое озеро» для выступления Семеняки в Стокгольме), как нежная, с бездонно-тревожными глазами Наталия Бессмертнова и романтичный Александр Богатырев репетировали «Ромео и Джульетту», а великая Марина Тимофеевна Семенова как-то сказала мне, уже примелькавшемуся в коридорах Большого: «Я начинаю готовить с Надеждой Павловой “Умирающего лебедя”, приходите, будет интересно». Приглашала сама Семенова, я и мечтать о таком не мог! Надежда Павлова – балерина-вундеркинд, феномен. Она стремительно ворвалась на сцену Большого, в 19 лет, и сразу все главные партии. И вот шанс увидеть ее в рабочем процессе, тем более в номере «Умирающий лебедь» Сен-Санса, непревзойденной исполнительницей которого считалась Майя Плисецкая. На репетиции Надежда Павлова не проронила ни одного слова, предельно сконцентрированная, абсолютно отрешенная. Следующий раз я увидел ее в Миккели, спустя почти 15 лет, когда приехал снимать фильм о Майе Плисецкой. Уже опытная балерина, Павлова танцевала «Спящую красавицу» с молодой труппой «Имперского русского балета»…





Пропуск в Большой театр во время учебы в ГИТИСе.



Мне повезло попасть на последнее выступление Мариса Лиепы.

Со зрителями он прощался в «Спартаке», в коронной партии Красса. Его выступление несколько раз откладывалось, хотя он был заявлен в афише, – включались самые разные механизмы внутритеатральных интриг. Наконец все состоялось. В память врезалось первое появление Красса-Лиепы на колеснице. Победоносный красавец, властный, ликующий… Позже я не раз видел в Большом этот балет, но подобной силы воздействия уже не испытывал.

Кнут Гамсун.



Август

Надежда Павлова и Майя Плисецкая.

1973 год. Фото Александра Макарова.

Роман



Часть первая

Однажды на лестнице я случайно столкнулся с Майей Плисецкой. Робко поздоровался, сказал, что студент и что мечтаю увидеть ее в балетном классе. «Пожалуйста. У меня через пять дней “Чайка”, посмотрите время репетиции на доске расписаний». И вот я в репетиционном зале. Концертмейстер аккуратно раскладывает ноты. Входит Майя Михайловна и начинает разминаться. Но… опаздывает партнер. Плисецкая продолжает делать упражнения, иногда растерянно повторяя, в общем-то в никуда, одну-единственную фразу: «Борис Алексеевич Тригорин, где же вы?..» Исполнитель партии Тригорина вбежал за пять минут до окончания отведенного времени. Что-то сказал в свое оправдание. Плисецкая выслушала, улыбнулась, и все. Все! Дальше такая картина: Майя Михайловна вместе с партнером и концертмейстером (а заодно и я с ними) скитались по театру, заглядывая во все репетиционные залы, но тщетно: балетные классы расписаны по минутам.

Вскоре я посмотрел «Чайку» с Плисецкой – Ниной Заречной, «Анну Каренину», а также «Дон Кихота» с завершающими карьеру Екатериной Максимовой и Владимиром Васильевым. Капельдинеры снисходительно позволяли мне смотреть спектакли из лож бельэтажа или первого яруса, – естественно, стоя. Однажды что-то пошло не так, на привычные места меня не пускали. Я добрался до самого верхнего яруса, и только здесь мне были рады. Но не был рад я, поскольку на такой высоте у меня закружилась голова, стоило мне только взглянуть вниз на сцену.

I

Конечно, я еще раз посмотрел «Кармен-сюиту» с Плисецкой. «Кармен» шла в паре с одноактной «Калиной красной». Хореограф Андрей Петров поставил балет по повести Василия Шукшина в плакатной эстетике соцреализма. Публику увлекал за собой шукшинский герой Егор Прокудин, вор с рыдающими глазами, сочинявший на зоне горькие письма девушке Любе, а после антракта его сменяли Кармен и Хозе. Более странного и нелепого сочетания двух постановок в один вечер трудно себе представить.

Приморское селение Поллен знай себе растёт да растёт.

Прошли годы. Я работаю на телевидении, веду передачи про театр, кино, музыку. В 1996 году начинаю снимать крупный проект – цикл программ для канала «Россия» (тогда он назывался РТР) о знаменитых личностях в искусстве. Общее название цикла «Субботний вечер со звездой», но по сути каждый «Вечер» – это полуторачасовой документальный фильм. Эфир – один раз в месяц. Какие были герои и какие встречи! Олег Табаков, Людмила Касаткина, Александр Калягин, Юрий Башмет… И у каждого – свои пристрастия. Например, Андрей Вознесенский захотел, чтобы съемка проходила непременно в Сочи, а он должен был летать на дельтаплане. Так и снимали: Вознесенский, весь в белом, под облаками, а рядом – оператор, которому пришлось приложить немало усилий, чтобы сохранить баланс и не упасть вниз. С лицедеем Славой Полуниным мы поехали на Эдинбургский фестиваль. Как раз в тот год он показывал там премьеру «Снежного шоу». Интервью с клоуном-философом снимали на живописных развалинах старинного замка на окраине Эдинбурга.

Одна за другой выдалось несколько удачных селёдочных путин, благосостояние хлынуло в эти, новые для него края. Поулине у себя в лавочке торгует хорошо, торгует рьяно, она очень деятельная и всегда найдёт выход из любого положения, в ней явно есть торговая жилка. В Нижнем Поллене осело немало рыболовецких артелей, а чем прикажете этим артелям заниматься на берегу по воскресеньям да по праздникам? Вот они и набиваются в лавку и читают, читают объявления, развешанные по стенам вокруг красного почтового ящика, но нашим бедолагам от этого никакой радости. Вот почему Поулине попросила своего брата Йоакима сколотить дощатую будку, чтобы подавать в ней кофе, а Йоаким, со своей стороны, не мог отказать ей, поскольку Поулине приходилась ему сестрой — это во-первых, вела дом — это во-вторых, а кроме того, он был ей очень многим обязан. Словом, он, хоть и против воли, начал исполнять её поручение, но тут в один прекрасный день из Намсена со строительным лесом пришла яхта, и Йоаким взялся вывозить лес от лодочных сараев, помаленьку, ездка за ездкой. А Поулине спросила, на кой ему сдалось всё это дерево? А он ответил, что теперь она сможет построить здесь гостиницу.



Уж таков он был, этот Йоаким; если предстояло что-нибудь сделать, то делать надо было без спешки, потихоньку да полегоньку, эту премудрость принёс в Поллен Август-скиталец, Август — вечный странник на море и на суше, Август, многому научивший здешний народ и ничего за это не взявший. Он научил Ездру с Нового Двора осушать болота, а Йоакима ставить хлева с учётом будущего прироста стада; не будь Августа, Йоакиму в жизни не обзавестись бы лошадьми и конюшней для них. Необычный был человек, этот Август-скиталец, и Йоаким не мог не признать, что многому у него научился, хотя и не только хорошему.

«Спартак». Эгина. Красс – Марис Лиепа. 1971 год.

Фото Александра Макарова.



А потом Йоаким и вовсе заделался местным старостой, что не такой уж и пустяк в его возрасте. Конечно, новая должность отнимала у него время, необходимое для полевых работ, но и свои преимущества она тоже имела: прибавилось уважения. Йоаким начал больше сознавать себя мужчиной, ему было приятно, когда жители обращались к нему с просьбами и требованиями, приятно по возможности удовлетворять эти требования. А как насчёт того, чтобы подавать кофе? Ведь староста не может привечать судовладельцев и начальников рыболовецких артелей в какой-то дощатой будке.

А Галина Вишневская и Мстислав Ростропович пригласили меня в свою парижскую квартиру, причем до этого ни одна съемочная группа из России к ним не приезжала! Легендарная чета жила в престижном районе, на авеню Жоржа Манделя. По соседству находился дом, в котором когда-то проживала Мария Каллас. Проходя мимо этого дома, я обратил внимание, что в бывшей квартире Каллас горит свет: кто там властвует сейчас?.. И вот мы у заветной калитки дома Вишневской – Ростроповича. Звоню в домофон. Дверь открывает хозяйка. В облегающей черной водолазке, черных брюках и… тапочках. В этих самых тапочках и была энергия тепла и уюта, к чему я так стремился на съемках цикла.



Галина Вишневская, Вадим Верник и Мстислав Ростропович в парижской квартире знаменитой четы. На съемках документального фильма о Вишневской и Ростроповиче (в цикле «Субботний вечер со звездой»). 1996 год.

Словом, получилось даже больше, чем было задумано: получились не только кофейня, но и номера для постояльцев, две комнаты, где люди могли при желании переночевать. Да и Поулине новое строение принесло немало шиллингов.



Она могла, конечно, пожелать и пекарню, моряки и артельщики начали спрашивать у неё выпечку, чтоб было что пожевать, но о пекарне нечего было и думать, для пекарни нужен пекарь, сама же она печь не умела. А вдобавок она не могла взвалить на себя больше обязанностей, чем те, что уже лежали на ней: она вела хозяйство у своего брата, стряпала, она стирала, прибиралась в комнатах, ходила за скотиной, вела торговлю, теперь вот взяла ещё на себя дела страхового агентства, а всё, вместе взятое, было невмоготу что для рук, что для головы. Поулине просто выбивалась из сил. Почему, спрашивается, брат Йоаким не мог обзавестись семьёй и жить как все люди? Казалось, он раз и навсегда поставил на этом деле крест. Была у него милая и пригожая девушка в одном городке, что к югу отсюда. И всё у них вроде бы шло на лад, но тут вдруг девушка взяла да и уехала в Америку. На том всё дело и кончилось. Вот приди эта девушка в их дом, она сняла бы с плеч Поулине великое множество обязанностей.

Накануне мы вместе с Галиной Павловной приехали из Лиона: снимали в Лионской опере репетицию оперы «Галина» по автобиографической книге Вишневской. Сделать эту съемку – пожелание Ростроповича, даже требование, высказанное мне предварительно по телефону. Музыку написал француз Марсель Ландовски, друг Галины Павловны и Мстислава Леопольдовича. Вишневская даже говорила о планах постановки в Гранд-опера, но не случилось. А пока предстояла премьера в Лионской опере. Мне запомнилась тяжелая энергия в помещении театра: стены красного цвета и бесконечные черные металлические лестницы. Вишневская сидела в зрительном зале, стройная и невероятно элегантная, а на сцене американская певица необъятных размеров, с рукой в гипсе, изображала молодую Галину во время прослушивания в Большой театр. На заднике – гигантский портрет Сталина в окружении бесчисленных знамен, справа – пианистка бодро ударяет по клавишам рояля. Весь этот китч к реальной Вишневской никакого отношения не имел, хотя глаза Галины Павловны радостно сияли: «Я одновременно в зале и на сцене, – представляете мои ощущения?»…

Шли годы, шло время, полленцы из тех, что постарше, вдруг как-то сразу покрылись морщинами, некоторые и вовсе умерли и, стало быть, исчезли, а годы продолжали грызть оставшихся, даже Поулине в своей лавчонке и та поблёкла, грудь у неё впала, но она старалась держаться и не позволяла себе предаваться унынию. А тем временем вокруг неё подрастал целый лес молодняка, и она опекала его с первых дней жизни, она была в курсе всех рождений и смертей, как никто другой, и знала всех ещё с колыбели.

В парижской квартире из дальней комнаты раздается властный голос Ростроповича. Всего пару часов назад он вернулся из очередной гастрольной поездки. Специально для съемки Галина Павловна позвала свою дочь Елену и внуков, они тоже жили в Париже. Я так и не понял, сколько комнат в этой квартире. Нам предложили расположиться в двух просторных гостиных. В одной – огромный массивный палехский стол, на его концах с разных сторон изображены скрипичный ключ и виолончель. А на стенах – картины, картины, картины… Коллекция русской классической живописи. Во второй комнате Вишневская с гордостью показала мне шторы из Зимнего дворца: «С этими шторами я чувствую себя царицей!». А в потаенной комнате, куда Ростропович никого не пускает, даже жену, но для нас сделал исключение, я увидел такую обстановку: несколько пустых футляров для виолончели, ноты разбросаны на полу, и здесь же незаметно прислоненный к стене рисунок, изображающий фигуру в виде виолончели: «Это меня нарисовал Сальвадор Дали», – на ходу заметил Мстислав Леопольдович… Инна Чурикова, тоже героиня «Субботних вечеров…», однажды сказала мне: «Какую увлекательную жизнь ты, Вадик, проживаешь: месяц в компании Вишневской и Ростроповича, месяц со мной». Так и было.

Так стоит ли из последних сил тянуть лямку, какой с этого прок? Она ведь понимала, что выбивается из сил в лавке, которая принадлежит вовсе не ей, а её старшему брату Эдеварту. Так-то так, но где он пропадает, этот старший брат? Да в Америке он, за морями за горами, а может, лежит в земле, погибнув во время циклона, как она прочитала о том в одной из газет Йоакима. Вот и получается, что Поулине тянет лямку в своей собственной лавке, а вдобавок, если брат когда-нибудь и объявится, он вовсе не из таких, чтобы потребовать обратно то, от чего сам же в своё время отказался по доброй воле, он человек порядочный. Просто у Поулине была такая присказка, что горбатится она вовсе не на себя, а так-то сил у неё пока хватало, и она понимала, что к чему. Думала она больше про налоги — эти кровью и потом заработанные деньги, которые она теряет из года в год.

Впрочем, Поулине сама по себе была нежадная, да и заботы о хлебе насущном её не донимали, просто она была бережливая и разумная, ни больше, но и ни меньше. Одевалась она для своего положения лучше, чем другие, как раз с той мерой щегольства, которая ей подобает: жемчужное кольцо на пальце, белый воротничок на шее и сетка на волосах. В последнее время, когда от них уехал старый приходский священник и приехал новый, она даже стала надевать для выходов в церковь серебряную брошь, а через руку перекидывала шаль — какие бы цели она при этом ни преследовала. Спору нет, капеллан Твейто был человек холостой и во время прогулок по округе заглядывал в полленскую лавку, где покупал жевательный табак, но подобная малость никак не могла бы взволновать столь благоразумную девицу. Разговоры же между ними велись такие:



— Вы, верно, думаете, что священнослужителю не так уж и пристало жевать табак?



Поулине, с непонимающим и глуповатым видом:

Мстислав Ростропович и Майя Плисецкая.

— Да как же... если...

Уникальный дуэт. 1993 год. Фото Алексея Бражникова.

— Эта скверная привычка осталась у меня с тех времён, когда я ходил на вёслах за рыбой, стало быть, ещё до того, как начал учиться...



— Значит, господин капеллан ловил рыбу? Так вы из нурланнских?

Весной 1992 года в Большом театре помпезно отмечалось возвращение в родные стены Галины Вишневской. Попасть на этот вечер было практически невозможно. И все же мне достала билет Нина Ананиашвили, с которой мы очень дружили. Вишневская расположилась в ложе справа от сцены, великая и недоступная. Народные и заслуженные артисты пели и танцевали в ее честь. Апофеозом вечера стал уникальный дуэт: Майя Плисецкая исполняла «Умирающего лебедя», а аккомпанировал ей на виолончели Мстислав Ростропович. Чета Вишневская – Ростропович очень любили и уважали Плисецкую. Они были родственными душами – по ощущению жизни, полнокровности бытия и космическому уровню таланта.

— Точнее сказать, из хельгеланнских.



— Удивительно! — вскричала Поулине. Этот пастор отнюдь не скрывал своё низкое происхождение, он был исполнен смирения, словно Тот, кто был рождён в хлеву и лежал в яслях.

Иннокентий Смоктуновский.

— Я видел вас в церкви, — продолжал пастор, — а сколько я вам должен за табак?

Открытка.

Значит, он заприметил её в церкви, такое внимание было поистине удивительно, она его даже и не заслуживала, а потому с тем же глуповатым видом промолвила:

Автограф Иннокентия

— За табак? Да ничего.

Смоктуновского Вадиму Вернику.

— Нет, я хотел бы заплатить.



Конечно, моей мечтой был «Субботний вечер с Майей Плисецкой». Майя Михайловна и Родион Щедрин в то время жили в Мюнхене. В Россию прилетали не часто. Летом 1996-го узнаю, что Плисецкая несколько дней проведет в Москве и выступит в гала-концерте на Красной площади. Срочно ищу домашний телефон. В Большом театре мне отказали наотрез, пришлось искать обходные пути, отступать я не был готов. Итак, звоню. Слышу в трубке низкий грудной и такой узнаваемый голос Плисецкой. «Здравствуйте, это журналист Вадим Верник, я хочу снять о вас фильм». – «Сначала, молодой человек, мне надо понять, хочу ли этого я», – резонно и довольно строго отвечает Плисецкая. В растерянности я не знал, что говорить дальше. Впрочем, Майя Михайловна сама подсказала выход: «Через три дня я вернусь в Мюнхен. Запишите мой немецкий номер. Перезвоните». Я положил трубку и вспомнил, как категорично ответил мне однажды Иннокентий Михайлович Смоктуновский. Когда я только начинал в профессии, мне предложили в популярном тогда издании «Спутник кинозрителя» взять интервью у Смоктуновского. Идея, конечно, классная, но как это сделать? Попросил помочь папу. Смоктуновский участвовал во многих папиных постановках и очень его ценил, поэтому согласился. Когда он прочитал готовый текст, то сказал всего несколько слов: «Мне не понравилось, как вы изложили наш разговор, я здесь слишком доступный». А у меня перед глазами всплыл автограф, оставленный Смоктуновским мне, десятилетнему: «Дорогой Вадик, всего доброго тебе в твоем мечтании». Слова выдающегося артиста, теплые и душевные, согревали меня ровно до того момента, как он сухо и безучастно произнес: «Это очень плохо, Вадим».

— Не надо вам платить, подумаешь, какая-то пачка...

Где эта грань в общении с великими? Как не потерять себя под прессом мощной личности? Если мне повезет и Плисецкая все-таки согласится, то как выстраивать разговор, найти верную интонацию?.. Тысяча вопросов – и ни одного ответа. Впрочем, в какой-то момент я понял, что суетиться раньше времени не надо и действовать лучше поэтапно.

— Ну, раз так, — с приветливой улыбкой сказал он, — тогда большое вам спасибо.

— Не стоит благодарности!

Итак, жду назначенного дня, чтобы связаться с Плисецкой второй раз. С трепетом набираю номер и слышу в ответ: «Я согласна». А я автоматически взлетаю на седьмое или восьмое небо! Осталось выбрать место съемки. Майя Плисецкая продолжала танцевать, много гастролировала, хотя ей было уже за семьдесят. «Хотите, прилетайте в Токио, можно в Париж или Миккели». Слово «Миккели» я тогда услышал впервые. Плисецкая пояснила, что это небольшой финский город. Остановились на Миккели: я понимал, что для нашей съемочной группы это бюджетный вариант. Финские гастроли Плисецкой планировались вместе с труппой Гедиминаса Таранды «Имперский русский балет». Таранда сделал для нас визы и очень помог в организации поездки.

У дверей он добавил:

— Вот теперь я снаряжён как следует и могу начать своё паломничество.

Интервью для фильма «Майя. Урок классического танца» согласились мне дать Родион Щедрин, Белла Ахмадулина, Борис Мессерер, кузен Плисецкой, ее партнеры Николай Фадеечев и Александр Богатырев. Я даже встретился с одноклассником Майи Михайловны по хореографическиму училищу Владимиром Левашевым.

— Господь да пребудет с вами, — изысканно попрощалась Поулине.

Эфир фильма о Плисецкой в рамках цикла «Субботний вечер со звездой» состоялся на Российском канале в конце ноября 1996 года.

— Он и есть со мной, — уверенно ответил пастор. — Вы только поглядите, какую замечательную погоду Он нам дарует!

В моем архиве есть запись нашего фильма на vhs-кассете. А еще сохранились расшифровки интервью со всеми участниками фильма, – со всеми, кроме главной героини. И вот однажды звонит режиссер монтажа Дмитрий Воробьев, мы вместе делаем программу «2 ВЕРНИК 2» на «Культуре». «Вадик, я сегодня разбирал свои архивы и обнаружил несколько кассет betacam с исходниками твоей \"Плисецкой\", здесь интервью, другие записи. Может, тебе это нужно?». К созданию фильма о Плисецкой Дима не имел никакого отношения. Как кассеты попали к нему? Как хранились все эти годы? Какая-то мистика!

Не сказать, чтоб разговор получился такой уж особенный, но Поулине ничего подобного раньше переживать не доводилось, вот почему, отправившись в церковь, она отметила это событие брошкой и шалью, перекинутой через руку.

В общем, пазл сложился, и я смог документально восстановить практически полную картину под названием «Майя Плисецкая в моей жизни». Так возникла идея сделать книгу. Многое, о чем мы говорили с Плисецкой на съемках и что мне удалось увидеть в Миккели, не вошло в фильм, – хронометраж не позволял. За кадром осталось и большинство высказываний тех, у кого я брал интервью. Поэтому все кассетные исходники и расшифровки, сделанные еще на пишущей машинке, – для меня бесценный материал. В книге много прямой речи самой Майи Михайловны. На страницах она предстает такой, какой я ее увидел, без ретуши.





Иногда в лавочку наведывался её брат, он же староста, чтобы купить какую-нибудь мелочь либо прибить к стене очередное объявление. Брат и сестра отлично ладили и относились друг к другу вполне дружелюбно. Когда он заявлялся со своим объявлением и прикреплял его кнопками в каком-нибудь углу, сестра смеялась над ним и говорила, обращаясь к посетителям:

«Умирающий лебедь». 1966 год.

— Вы только поглядите, этот человек думает, будто он у нас начальство.

Фото Евгения Умнова.

— Ну и что, вот ты у нас думаешь, будто ты барышня, — отвечал Йоаким, — расхаживаешь в накрахмаленном воротничке и ведёшь умные разговоры со священником.



— Ха-ха-ха! А что это за объявление ты приволок на сей раз?

— На сей раз меня призывают в стортинг! — отвечал Йоаким.

Готовясь к съемкам, я внимательно прочитал автобиографическую книгу «Я, Майя Плисецкая…». И прежде всего обратил внимание на слова, ставшие лейтмотивом повествования: «Что вынесла я за прожитую жизнь? Какую философию?.. Люди делятся на плохих и хороших… Плохих во все века было больше, много больше». Эти слова даже вынесены на обложку. По иронии судьбы в труппу Большого театра Майя Михайловна была зачислена первого апреля (в 1943 году). Однажды она сказала: «Есть в этом что-то дьявольское – быть зачисленной в день, когда нельзя никому верить». В своей книге Плисецкая сводит счеты с неугодными ей людьми, а таких в ее жизни было предостаточно. И у меня возник отчетливый образ Плисецкой как символа противостояния, вечной борьбы. На этой напряженной ноте я и выстраивал концепцию будущего фильма. Но поразительное дело! Плисецкая, с которой довелось общаться мне лично, оказалась совсем непохожей на героиню ее собственной книги, и вся выстроенная мною концепция рушилась как карточный домик.

Иногда приходил Ездра, зажиточный крестьянин Ездра, маленький, седой, лицом старый, но коренастый и неизменно крепкий. У Ездры было много детей, но не меньше и птицы в усадьбе, и много лошадей, и целый скотный двор с овцами и козами. В лавке он покупал либо лопату для садовых работ, либо подковы для лошадей, либо пилу, потом увязывал все покупки в узел и уносил — зажиточный хозяин, поднялся из грязи, а сейчас достиг такого положения.

Прошло столько лет, машина времени вновь переносит меня в Миккели-96, и я буквально проваливаюсь в ту эпоху, вижу не только силуэты, но и лица, чувствую почву под ногами и все приметы тогдашней жизни. Раньше мне казалось, что такое может случиться только в кино.

Забавно всё это было с Ездрой, как-то даже трудно и понять: был ничем, а теперь вот владелец самого крупного хозяйства во всём Поллене. О его трудолюбии знал каждый полленец, но тем не менее его успех был слишком уж чрезмерным, можно даже сказать, мистическим. Поначалу, когда он осушал своё обширное болото, с его Нового Двора доносились отчаянные крики о помощи. Бог весть, что это всё значило, только на том болоте было когда-то, в незапамятные времена, совершено великое злодейство, и отчаянные крики по-прежнему жили в памяти людской и до сих пор преследовали Ездру и его семейство. И всё же он продолжал строиться на болоте, не внимая никаким крикам, он возделывал землю и обихаживал скотину, он вдвое увеличил свои угодья, может, поэтому ему и начало помогать само болото, подземный мир. К нему пристала недобрая слава. Женился он на Осии, сестре Йоакима, что ходил в старостах, и Поулине, что вела торговлю; все сплошь достойные люди, особенно с тех пор, как разбогатели, — но, хотя Ездра через женитьбу породнился с этим почтенным семейством, к нему не начали относиться по-другому. Это почему, спрашивается, Ездре так везёт? Он что, запродал душу дьяволу? Словом, его скорей избегали, чем искали, жене его нелегко приходилось при найме служанок, а детям — в школе.

Просто жалко становилось и самого Ездру, и его ближних, они были для всех какими-то изгоями. Теперь вот он стоял в лавке, покупал лопату, и подковы, и пилу, и тому подобную утварь, внимательно разглядывал товар, но почти ничего при этом не говорил, а народ, что был в лавке, и вовсе молчал и жался к сторонке, покуда Ездра делал свои покупки.

День первый

— Дома всё в порядке? — спрашивала Поулине.

Экзерсис у станка

— Спасибо за заботу, всё в порядке, — отвечал он,

— А как поживает Осия и дети?

Миккели на берегу озера возвышается концертный зал. Это музыкальная Мекка. Спектакли, концерты, фестивали с участием лучших исполнителей со всего мира собирают ценителей высокого искусства. Концертный зал – главная достопримечательность маленького северного города. Еще есть кафедральный собор, построенный в конце XIX века в неоготическом стиле, и пара местных музеев. Все остальное – двух-трехэтажные неприметные здания. В то время я только начинал собирать чашки с названием городов мира. Сейчас у меня внушительная коллекция. Естественно, я искал чашку с названием «Миккели», но выяснилось, что такого сувенира просто не существует. В результате я увез маленький глиняный стакан, и в моей коллекции это вставной зуб. Зато какая память!

— Ничего, спасибо. Ты б заглянула как-нибудь.

— Загляну, загляну.



Майя Плисецкая и Вадим Верник.

Тут как раз пришла другая покупательница, Ане Мария, вполне лихая особа, хоть в своё время и отбывала наказание, вокруг глаз морщинки, но собой всё ещё недурна, строптивая, чтобы как-то выделяться среди других, гордая и самоуверенная. Это с какой же стати люди её избегают? Впрочем, пусть избегают, коли им так нравится. Какое-то время после возвращения домой она старалась выглядеть набожной и чуждой всего суетного. Но надолго её не хватило. Такому человеку скорей пристало держаться земного. Не Ане ли Мария когда-то устроила в Поллене страшное представление: хладнокровно и бессердечно дала одному шкиперу с Хардангера утонуть в болоте по дороге к Ездре и не позвала на помощь раньше, чем его засосала трясина? Ну, наказали её за это, наказать-то наказали, а толку что? Разве не стонала на болоте погибшая душа, умоляя, чтоб дали ей успокоиться в освящённой земле? Ведьма, бесстыжая баба! Шли годы, проходило время, но память у людей была крепкая, и бедный Ездра и его семья с тех пор так и страдали от дурной славы. И Ане Марии гордиться было нечем, а сейчас эта бывшая арестантка заявляется в лавку и что-то из себя изображает. Спятила она, что ли?

Миккели, 1996 год.

— Мне нужно полфунта кофе.



Поулине не обратила на её слова никакого внимания, она хотела сперва проводить Ездру, расспросив перед этим зятя о семье.

Середина октября. Стоят прохладные пасмурные дни, воздух пропитан густым туманом, он стелется до земли. Туман окутывал город в течение всех дней, дымка никогда не рассеивалась. В городе все в шаговой доступности. Наша гостиница – в десяти минутах от концертного зала, и то если идти медленным шагом.

— Мне нужно полфунта кофе, — повторила Ане Мария.



— Слышу, слышу, — отвечала Поулине.



Программка выступлений Майи Плисецкой в Миккели. 1996 год.

— Ну так получу я кофе или нет?



— К чему такая спешка? — досадливо спросила Поулине.

И вот мы на месте. Полдень. Закулисный холл концертного зала. Навстречу неспешно идет Майя Плисецкая! Крохотного роста, в черном трико, шароварах и специальных дутых валенках. Стандартная балетная униформа. Раньше мне казалось, что Плисецкая ростом повыше. Только фантастически длинные руки и лебединая шея выдают в ней легендарную балерину.

И Ане Мария изменила тон:

– Как добрались? Как устроились? – одаривает улыбкой. И сразу к делу, без лишней лирики.

— Очень вас прошу, дайте мне, пожалуйста, кофе. У меня котелок висит на огне, как бы он не выкипел!

Я обратил внимание, что Плисецкая не любит терять время понапрасну. Я не раз слышал от нее:

— До свиданья, — сказал тут Ездра и ушёл.

– Давайте торопиться. У нас не слишком много времени. Время не безгранично.

Нет, Ане Мария не особенно высовывалась, потому как в Поллене вполне хватало людей, которые могли её осадить. Впрочем, она была хорошей хозяйкой и верной женой своему Каролусу, который с годами стал каким-то вялым и вообще ушёл в себя. Ане Мария отлично управлялась с младенцами, помогала при родах, вообще много чего умела, выучившись по книгам, и, хотя у самой у неё детей не было, к ней можно было обратиться с любым вопросом, и она на всё знала ответ, что правда, то правда. Вот пусть она этим и занимается и не лезет выше.

Эта собранность и концентрация у нее в крови.

У Поулине в лавке бывает много народу, тут и покупатели, которые и впрямь пришли по делу, чтобы купить фунт крупы или полфунта зелёного мыла, но, кроме того, заявляются всякие бездельники и трепачи, которые приходят, чтобы повидать друг друга и узнать последние новости. А из всех лоботрясов самый скверный, пожалуй, Теодор. Он никогда никем не был, он так никем и не стал, ничтожество, да и только, он часами стоит, навалясь на прилавок, и как в былые дни заводит с Поулине разговоры, хотя она никогда ему не отвечает; он расспрашивает о новостях всех, кто ни заглянет в лавку, об урожае в их краю, о рыбной ловле. Теодор держится солидно и сплёвывает совсем по-мужски, но на самом деле ведёт себя как ребёнок, он болтливый и ещё не слишком чист на руку, Поулине за ним украдкой приглядывает, чтобы он не цапнул чего-нибудь с полки и не припрятал под одеждой. Несколько раз ей случалось выуживать из его карманов мелкую добычу — к величайшему удивлению для самого Теодора, тот решительно не мог понять, как это всё очутилось у него в кармане, не иначе кто-то засунул для смеху.

Майя Михайловна пригласила в свою гримерку. Светлая комната, в напольной вазе – три большие красные розы, на гримировальном столике вселенский беспорядок: пуанты, заколки, бесконечные балетные аксессуары, афиша. Сразу видно, временное жилище. Я высказываю свои пожелания: интервью хотелось бы разбить на несколько глав и записывать каждый день по одной главе. Кроме того, важно снять репортажные моменты, фиксирующие закулисную жизнь Плисецкой. В Миккели мы приехали на пять дней, и глав будет пять.

– Меня все устраивает. Только должна предупредить: сниматься буду без грима и специального макияжа.

С годами Теодор так и не превратился в достойного и хорошего человека, под стать ему оказалась и Рагна, его жена, они в Поллене были ничтожные из ничтожных. Но зато дети у них получились хоть куда, трое детей, один другого лучше, мальчик и две девочки. Их и кормили очень скудно, и с одеждой у них было из рук вон, но они на это не обращали внимания, а росли себе большие и здоровые; мальчик с крепкими кулаками и сильный духом хоть и не учился, но голова у него на плечах была что надо, и энергии тоже хватало, а обе девочки уродились красивые и похожие на мать, ну такие красивые, как бывают цветы и птицы, и, едва подросши, обе пошли в услужение, каждая — на своё место. Они работали, они так рано повзрослели, эти сестрички, обе стали служанками, одна, старшая, работала у Ездры и Осии, другая — сразу после конфирмации прислуживала в пасторате, они там и ели лучше, им вообще у чужих было лучше, чем дома; они зарабатывали на кой-какую одёжку, смеялись и были вполне счастливы.

Конечно, это заявление несколько озадачило – все-таки возраст солидный. Я поинтересовался у оператора Андрея Квардакова, есть ли у него какие-то специальные фильтры. Но ничего не понадобилось. И не потому, что Плисецкая передумала. Нет, она осталась верна себе – только деликатно подкрашенные губы и ресницы. А в остальном… Как только включалась камера, происходило следующее. Все морщины на лице Плисецкой разглаживались, и она молодела лет на двадцать! И это преображение происходило каждый раз, когда звучало слово «мотор!». Сначала я думал, что мне это только кажется и что желаемое я выдаю за действительное. Но вот я слышу от редактора Тони Суровцевой: «Ты замечаешь, что Плисецкая как-то меняется в кадре?» Я провел немало съемок, но ничего подобного больше не видел. Такое сильное энергетическое поле излучала только Майя Плисецкая.

И при всём при том они были детьми Теодора и Рагны, отличная поросль, хоть и произошла от ничтожных родителей, из бедного дома. Впрочем, родители немало гордились своими детьми, которые так хорошо себя показали и выросли такими, как положено; их мать, бедная жена Теодора, в своё время тоже была очень недурна собой, да и сейчас выглядела отлично. Народ они, конечно, не очень, по правде говоря, плоховатый народ, но всё же не настолько, чтобы считать их последним сбродом; они были бездеятельные и приниженные, жилось им несладко, но от этого они вовсе не становились робкими и боязливыми, скорей даже наоборот. Рагна и по сей день так хороша собой, что за ней нужен глаз да глаз...

Интервью с Майей Михайловной мы записывали в разных местах. Первую часть решили снимать здесь же, в гримерке.

Ещё в лавку к Поулине приходит Каролус. Он стал грузный и раздумчивый, слоняется молчаливо по соседям, но его вполне уважают, отчасти потому, что и он когда-то был старостой, а отчасти потому, что у него был самый большой дом во всей округе и он каждый год сдавал его под рождественское гулянье. Теперь Каролус уже не такой, каким был раньше, он утратил прежний кураж, стал ненадёжным, он хоть и ходит как прежде за рыбой к Лофотенам, хоть и командует как прежде у себя на баркасе, но он уже далеко не такой лихой, теперь он боится моря и предпочитает быть на берегу. Жизнь у него стала какая-то странная, он уже далеко не тот честолюбец, каким был прежде, осталась разве что старательность, необходимая для того, чтобы прокормить себя и жену. А уж горбатиться больше, чем нужно... Детей у него никогда не было, он да Ане Мария — вот и вся семья, совсем не так, как у Ездры. Ездра очень жадный на землю, он с утра до вечера гнёт спину на своих полях и лугах, Так ведь у него есть кому оставить своё добро, детей у него полно, сплошь наследники. Нет, не было у Ане Марии детей в молодости, не обзавелась она детьми и когда пришла после отсидки в Тронхейме. И ведь странно: она ничем не хуже других и сложена хорошо, а вот поди ж ты. И не засохла она, покуда сидела, не превратилась в старую деву, была такая же разбитная, как и раньше, и мужу приходилось всё время увёртываться, чтоб она не слишком его теребила. Но вообще-то, если вникнуть, Ане Мария была отличная женщина, она не раз и не два сама бралась за дело, когда Каролус терялся, и неплохо справлялась. Не будь её, он засел бы дома и даже рыбу не сушил бы на зиму, а из чего тогда прикажете платить налоги и оплачивать покупки у Поулине? Да, можно смело сказать, что Ане Мария не оставила бы так скоро своё благочестие и набожность, приобретённые в тюрьме, не будь у неё мужа, и жилья, и всяких земных дел, о которых нужно печься.





Больших покупок Каролус никогда не совершал, разве что купит немного писчей бумаги. Он делал вид, будто ему надо выполнить то либо иное поручение, хотя уже давным-давно не ходил в старостах, а был всего лишь школьным инспектором, да и писать-то никогда не умел. «А ну-ка, дай мне самой плотной твоей бумаги, — говорил он Поулине, — а тонкий листочек, который ты дала мне в прошлый раз, я сразу прорвал пером».



Среди покупателей Каролус замечает Рагну; по старой привычке, приобретённой во времена, когда он был старостой, он обращается с народом приветливо и по-отечески, в том числе и со щуплой, маленькой Рагной. Это он так важничает на свой лад. Каролус спрашивает:



— А Теодор твой дома или где?



— Дома, дома, а тебе зачем?

— Передай ему, что я охотно взял бы его с собой, когда выйду за сельдью.



Рагна, обрадованно:



— Непременно скажу. А ты когда выйдешь?



— Да прямо сразу. Чего ждать-то?

Кадры из документального фильма «Майя. Урок классического танца» (в цикле «Субботний вечер со звездой»). 1996 год.

Рагна исполнена благодарности. Это и впрямь великая радость, что Каролус хочет выйти за сельдью и взять с собой Теодора, значит, к картошке добавится рыба. И значит, дома будет еда, хорошая еда.



— Да, ты всегда заботишься о нас, бедняках, — говорит она Каролусу.

Тот, конечно, отмахивается, но вообще-то доволен, когда ему говорят слова благодарности, такой он важный.

Конечно, я страшно волновался. Боялся, если что-то не понравится, услышать грозные реплики – все-таки наслышан о том, как Плисецкая рубит сплеча. Первые слова буквально выдавливал из себя. Но волнение оказалось напрасным. За все время нашего общения ничего, кроме внимательного и доброжелательного отношения, я не почувствовал. И это тоже для меня было открытием. А общались мы много – и в кадре, и за кадром. Все, что рассказывала Плисецкая, настолько увлекало, и было одно желание – чтобы камера не выключалась ни на секунду. Обо всем хотелось узнать из первых уст.



— Хотя ведь вы с Теодором особой нужды и не терпите, у вас вон дети какие удачные.

Игорь, Григорий и Вадим Верники на Шпицбергене.

— Это правда, — признаёт Рагна и заметно оживляется, как всегда, когда говорит о детях. — Только их осталось всего двое.

— Это почему же? — спрашивает Каролус,



— Потому, что, когда пасторское семейство перебралось южнее, старшая дочь уехала с ними.

— Вот как? — спрашивает Каролус.

…В детстве – загадка взрослого характера и разгадка взрослых тайн жизни. В детстве – загадка неутомимости любви. И разгадка семейного неуюта. В детстве – загадка неудач в карьере и разгадка удач. Детство всегда неповторимо и радостно. Даже если вы получаете уроки одиночества и терпения. Уроки детства помнишь всю жизнь. Потому что они – первые.

– Детство я провела с родителями на Шпицбергене, папа – дипломат. Там, по-моему, и книг-то не было. Там были собаки, на которых с санями мы катались. Причем полгода темно. Полярная ночь. Я гоняла на лыжах, очень долго. С гор отвесных – что такое страх, вообще не понимала.

— Да, так. Иоганна отговаривалась, она плакала и не хотела уезжать. Но пасторша не пожелала с ней расстаться и даже прибавила ей жалованье.

Несколько лет назад друзья организовали экспедиционный круиз по Арктике и пригласили меня. Начиналось путешествие в норвежском городе Лонгйир. Это самый северный населенный пункт мира, где живет подавляющее большинство жителей Шпицбергена, местные называют его мегаполисом. Здесь у улиц нет названий, а за пределы города запрещено выходить без ружья из-за белых медведей, свободно разгуливающих по острову.

— Значит, она хорошо себя зарекомендовала.

— До чего ж утешительно и приятно слышать такие слова, — говорит Рагна и начинает плакать.

Первое, что я увидел при выходе из крошечного аэропорта в Лонгйире, это предупредительный знак с красной жирной окантовкой, внутри помещен профиль белого медведя, и надпись на норвежском: «Gjelder hele Svalbard», что в переводе означает «Распространяется на всей территории Шпицбергена». Август, температура воздуха от – 5 до нуля, здесь это самое теплое и комфортное время года. Туманы сменяются моросящим дождем или снегом, солнца почти не бывает. Зато какая фантастическая природа! Бесконечные фьорды, гигантские льдины голубого цвета (ничего подобного я нигде больше не встречал). Если стоять на берегу, покрытом черным песком (тоже экзотика!), можно услышать, как звенит тишина. На одном острове неподалеку от столицы Шпицбергена я попал в атмосферу «Сталкера» Тарковского: посреди пустоты и безмолвия вдруг плотным кольцом тебя окружают остатки цивилизации – брошенные железные балки, разбитые двери, какие-то огромные колеса. А по-соседству – гигантская поляна из желтых полевых цветов, уходящая высоко в горы. На другом острове в маленьком домике живет одна семья, одна на всем острове. Ты идешь по тропинке в центр острова и вдруг отовсюду взмывают вверх огромные птицы, кружат над тобой, и, защищая свои гнезда, пытаются атаковать. Чистый Хичкок! Так что многое можно понять о маленькой девочке Майе, когда представляешь ее в этом суровом арктическом пейзаже.

– А вы на кого больше похожи: на маму или на отца?

— А где у вас Родерик?

– Мне сейчас трудно судить, потому что я все-таки лишилась отца, когда мне было 11 лет. Так уж идеально его характер я и не знала. Потом, он постоянно был занят. Я его мало видела. Я не могу твердо сказать, какой у него был характер. Но огромное влияние на меня оказывала моя тетка, у которой я осталась, когда родителей посадили.

— А он теперь живёт в южном селении, нашёл там работу.

– Суламифь Мессерер.

— Славный парень. Мог бы и в Поллене остаться. Понадобился бы мне по хозяйству.

– Да. Она очень ершистая, очень задиристая, нетерпеливая, а я – обезьяна. Знаете, как она, так и я.

— Значит, ты готов его взять?



— Вполне возможно, вполне возможно. У меня-то дел выше головы, всякая писанина и много другого, да и староват я для тяжёлой работы.

Рахиль и Михаил Плисецкие с маленькой Майей.