— Ты где? — нетерпеливо переспросил Патрон. — Лексус, подойди к этому тормозу, сам глянь и сориентируй, время теряем.

— Секунду, — сказал Лексус. — Патрон, вот часы.

Он пнул хозяйское кресло, звучно впечатавшееся в стенку, рванул стеклянную дверцу с недвижно висящим маятником — и не только оттуда, отовсюду сразу полилась тихая печальная мелодия, под которую из основания часов медленно, как факс из древнего аппарата, пополз то ли ящик, то ли брус, затянутый сверху чем-то вроде черного бархата с трудноразличимым вдавленным рисунком. В его глубине, впрочем, тут же занялось синеватое пламя.

— Звезда? — спросил Патрон, персонаж которого уже стоял рядом с персонажем Лексуса.

Лексус молча кивнул, наблюдая, как светящиеся голубые линии все очевиднее дорисовывают пентаграмму. Вмиг все двинулось — и тут же застыло: голова как будто опять чуть отъехала в сторону, в стекле открытой дверцы мелькнуло и пропало что-то похожее на пышный кошачий хвост, за ним словно потянулся диск маятника, решительно качнувшийся с протяжным лязгом и так же решительно и звучно вернувшийся в исходное покойное положение, а толстуха на диване вдруг дрыгнула ногой, небольно и не исключено, что в агонии, но все равно зря пнув Лексуса в бедро.

Надо было шарахнуть ей в ответ со всей дури. Надо было проверить, чего там мычит и почему елозит ногами Кредит. Надо было спросить его, где и как лежали два тела в камуфляже — не так ли, как оседали сейчас персонажи Лексуса и Патрона. Надо было вслушаться в звук приближающихся шагов и крикнуть Кредиту, чтобы не заходил, потому что звезда и музыка непохожи на подсказку, которая позволит им найти ключ и выпотрошить жуликов и управление.

Но не было больше ни сил, ни желания, ни умения слушать, кричать, проверять, шарахать, делать, думать, дышать, терпеть, смотреть. Не было больше ничего. Только звезда и музыка.

Потом не стало и их.

5. Тут дети умирают

Аля с размаху ударилась головой.

И застыла в оцепенении.

Глаза открывать не хотелось. Двигаться не хотелось. Ничего не хотелось.

Ничего и не будет.

Вот и все, подумала она. Не успела. Все было зря.

Зря она терзалась сомнениями, зря ломала голову над расчетами, зря раз за разом убалтывала всех, подсовывая забытые секреты, зря пыталась сама не забыть эти секреты и все расчеты, верные или неверные, напевая дурацкие песенки, которые к последнему витку насчитывали уже сколько там, тридцать? — нет, сорок почти строк, одна другой тупее. И совсем уж зря умирала столько раз и так больно. Нападения устраивала тоже зря — ну, не убивала, конечно, никогда и никого, и никто не убивал, и никто, кажется, не убился, или Аля про это милосердно забыла. Но вот последнее нападение и все сложно придуманное, тщательно отрепетированное, старательно и местами даже гладко исполненное многосоставное действие оказалось напрасным.

Зря Тинатин приголубила Володю тяжелым шаром, зря Володю вязали и оттаскивали в ту самую кладовку, подлинный вариант которой должны были взломать гендели, чтобы незаметно для себя поднять тревогу.

Зря до этого весь чатик два часа подряд срисовывал пароль Володи, раз за разом пытаясь подгадать с сообщением ему так, чтобы экран и вводимые на нем цифры или раскодирующий рисунок в этот миг отразились в зеркале или темном окне, которое фоткали исподтишка со всех сторон.

Зря Аля по графику, высчитанному Марком, писала фразы, здорово придуманные Алиной и Каримом, в конфискованном у Володи телефоне, бормоча: «Бисмилля», как Карим и как папа, и почти не надеясь, что между этими фразами, набитыми от лица Володи, появятся ее собственные реплики.

Зря тряслась от радости и жути, когда эти реплики появились.

Зря пыталась отозвать народ с подстраховывающей операции.

Зря Марк с Алисой под самым диким предлогом, итоговый вариант которого никто уже не узнает, выманивали генделей из четырнадцатого домика, пока остальная троица готовилась вломиться туда, чтобы найти улики и подсказки, а заодно оставить резервное послание про цифровой ключ — еще одну замануху для гадов на случай, если у Али не получится: судя по тому, что не вернулся ни один, только у Али и получилось.

Зря она рыдала, глядела в окна и ждала сначала возвращения ребят, потом прихода генделей для окончательной зачистки, а потом истечения последних секунд отсчета.

Зря мчалась к черному кабинету, не слишком веря, что успеет, что найдет там нору, что сможет опознать игровую копию своего телефона, сунуться в эту нору и набить, не запутавшись и не опечатавшись, ровно те реплики, которые появились в чатике тремя часами раньше, когда все еще были живы хотя бы в этой полужизни.

Зря поверила в чудо, причем несколько раз: когда добежала, когда нашла во всегдашней третьей коробке телефон, выглядевший теперь как детские счеты с буквами на костяшках, когда собрала нужные фразы, когда, пнув по основанию стола, сдвинула его, открыв черный прохладный провал, когда сунула в него руки со счетами и смахнула костяшки вправо, отчего счеты дернулись, точно как телефон от вибросигнала.

Зря мчалась обратно, чтобы встретить генделей и заманить их в черный кабинет, подыхая от одуряющего напряжения каждым из трех тел и сознаний, на которые опять распалась, и сводя сквозь это одурение прошлое, настоящее и будущее в цельную линию, упирающуюся в тайник с голубой звездой, обязанной погубить злодеев и спасти мирняк — ну и сам чатик заодно.

Никого не спасли, сами не спаслись, не выскочили ни из ловушки Генделя, ни из петли Геделя, домой не вернемся, мам не увидим. Никого не увидим, не услышим, не обнимем. Никогда.

Все было зря. И все болело — у самой Али. Было ей не только муторно и безнадежно, но еще и погано — физически. Тупо, но сильно болели голова, живот, горло и отдельно почему-то нога — приступами, острыми такими, в отличие от тупого остального. Даже дышать было больно, то есть не больно, а трудно и противно, будто воздух стал водой. Ногу опять закусила боль, самую пятку, резкая, острая и какая-то знакомая. Точно, Свен, разыгравшись, любил атаковать пятку или ладонь Али либо Амира и тут же подло сбегать, что спасало его от справедливого возмездия почти в половине случаев: Амир был ленив.

Может, я дома, подумала Аля с отчаянной надеждой, и эта зараза правда меня кусает, а бесконечный бег по кругу, как и выезд этот дебильный с одной ночевкой, был лишь сном — затяжным, многослойным, как матрешка, тягучим и выматывающим, но бывают же такие сны, — и теперь я не сижу лбом в постылое кресло постылой электрички, а валяюсь в своей кровати или на диванчике, а Свен меня будит от избытка, как мама говорит, жовиальности или просто из вредности.

Ведь ни голосов ребят, ни звуков электрички, внутренних или наружных, не слышно: люди не болтают, колеса не стучат, тормоза не скрипят. Тишина, но не гулкая транспортная, а плоская домашняя — только телефон бренчит на разные лады, кто-то колотит то ли в стенку, то ли по батарее, и недалекая дверь как будто открывается медленно и почти беззвучно. Если это не воображение шалит: оно, говорят, всегда стремится заполнить пустоту старыми и просто случайными филлерами.

Аля попыталась открыть глаза, но не смогла: веки ощущались не склеенными даже, а единым целым, как в фильме ужасов. Губы, кстати, тоже. Лицо ныло и горело, но как будто в метре от головы, не дотянешься. Еще и потому не дотянешься, что руки не шевелятся. С остальным и того хуже: ладно бы Аля не могла понять, упирается она лбом в спинку кресла или нет — она не понимала даже сидит, лежит, стоит, например, навытяжку или висит на крюке, как марионетка. Может, от этого так больно.

Опять куснуло пятку, на сей раз определенно не изнутри, а снаружи, что-то живое и повадками схожее со Свеном. Если что-то наглеет, как кошка, и кусает, как кошка, значит, это кошка. Аля попыталась пнуть нахального зверя в нос, но опять не поняла, смогла ли шевельнуться. Тогда она крикнула и сама испугалась бессильного шелестения, толкнувшего нёбо и тут же сгинувшего. Она зажмурилась, чтобы разжмуриться, увидела сквозь слепленные ресницы что-то однотонно темное, поняла, что это все-таки обивка кресла, и закричала уже изо всех сил.



То ли крик, то ли дурацкая мелодия звучала где-то очень далеко, отплывая в сторону и искривляясь при любой попытке вслушаться. Напряжение заныло в висках Тинатин, а потом от висков и носа снаружи спустилась ледяная дрожь, а внутри — прохладная дурнота, тут же попробовавшая вернуться отскоком. Тинатин с трудом сдержалась, для чего пришлось на долгий миг замереть без движения и дыхания, как мышь, пытающаяся стать незаметной посреди вырастающей тени орла. Вроде удалось — тень ушла, вернее, растворилась в мягком сумраке, заменившем мир, дурнота собралась за диафрагмой жестким и болезненным, но хотя бы не прыгающим комом, а незнакомая музыка, распавшись на отдельные звяканья, превратилась в почти потерявший актуальность на очередные полсотни недель «Stille Nacht». Тинатин всю жизнь эту музычку недолюбливала, как ни были почему-то убеждены в обратном родители, но сейчас пафосный рождественский гимн успокаивал и возвращал уму хотя бы некоторую ясность.

Ее все равно категорически не хватало даже для банального ориентирования на местности. Тинатин не понимала, ни где она, ни с кем, ни даже когда. Старт она помнила четко и с некоторой досадой: связался черт с младенцами, горшком по рогам и получит. Расставание с Федором травмировало Тинатин куда сильнее, чем она ожидала. Ни предновогодние хлопоты, ни празднование, традиционно затянувшееся до полного и утомительного недоразумения, не помогли, поэтому Тинатин и не отменила этот дурацкий выезд с одной ночевкой и с досадно молодой частью чатика. Хотела ведь. Потому что повод был странным и непрофильным для чатика, потому что решение за Тинатин принял кто-то другой и всю подготовку провел он же, потому что ее по всем пунктам поставили перед фактом: подобрали людей и точку, составили меню, нашли наилучший магазин и скомпоновали увеселительную программу — осталось только утвердить и собрать деньги. Тинатин не желала собирать деньги или хоть как-то включать чатик в их оборот — и терпеть не могла, когда ее ставили перед фактом. Ей такой радости и на любимой работе хватало.

Спасло мероприятие в основном нежелание Тинатин выглядеть законченной стервой. Обычно подобные соображения ее не трогали, но не хотелось признавать правоту Федора хоть какое-то время. Плюс манила диковатая надежда не выглядеть, а по правде ощутить себя нормальной молодой женщиной на отдыхе в кругу друзей и единомышленников. Так сказать, помолодеть душой рядом с подрастающей сменой. Раз уже все почти готово, спасибо малознакомому, но такому старательному другу Володе.

А дожала ее укатайка с именами. Володя, естественно, не имел доступа к регистрационной базе, в которой указывались настоящие имена и телефоны участников чатика. Никто его не имел, кроме Тинатин. Соответственно, только Тинатин до поры и знала, что волею случая на выезд приглашены сплошные тезки — ну почти тезки, или как еще можно назвать Алину, Алису и Алию. Провести денек в такой компании, ничем не показав, что тебя саму зовут Алевтиной, представлялось отдельным удовольствием.

Так оно и вышло, хотя статус опытной мэтрессы среди беззаботного цыплятника не столько освежал, сколько непрерывно натягивал нервы беспокойством за сопляков. Вели они себя довольно осмысленно и ответственно, но Тинатин неплохо помнила, что была в таком возрасте ходячей бутылью с нитроглицерином: прозрачная, лучики отражает, а толкни посильнее — разнесет в брызги. Теперь вокруг полдюжины бутылей, за ними необходимо следить, а я дрыхну, не помня даже, когда и где вырубилась, раздраженно подумала Тинатин и попыталась проснуться. Организм отозвался на эту попытку разнообразной болью от лодыжек до висков. Тинатин снова скорчилась мышью, выжидая и набираясь сил для следующей попытки.



Патрон пришел в себя практически сразу: сладкий ступор, дурнота, безболезненный удар, чувств нет, далекий хор завыл Генделя, появилось чувство опасности, Патрон открыл глаза и начал разведку. Уже позднее он понял, что никаких «сразу» здесь не бывает, а вскоре обнаружил, что нет смысла в словах «Гендель», «позднее», «вскоре» и «смысл». Есть только черно-серая пустота, в которой Патрон пришел в себя, и есть сам Патрон. Но даже с определением и описанием этих «только» возникали растущие сложности. Патрон мог идти, бежать или ползти в любом направлении, не натыкаясь на препятствия, не отбивая ног и не обдирая ладоней и коленей, но не мог понять материал и структуру поверхности, по которой он передвигался, не мог определить ее протяженность и площадь и не мог исключить, что бегает по кругу либо по огромной сфере или что вообще никакой поверхности нет, что незаметно для себя он поворачивает не влево, а вверх или внутрь и что твердая основа под подошвой, локтем или ладонью возникает ровно в момент соприкосновения — только для того, чтобы Патрон не расстраивался. Поводов для расстройства хватало и без этого. Он очень торопился зачистить помехи и к восьмому января прибыть в точку сбора, где всё должно быть готово, — но всякий раз, задумавшись, обнаруживал, что все меньше помнит о признаках готовности, о сути боевой задачи, о своем прошлом, своем имени и о том, что такое январь и что такое Патрон. Поэтому он перестал задумываться и искать понятия: хватало образов и чувств. Он не расстраивался. Он продолжал бежать, круто поворачивать, прыгать и ползти в поисках выхода или хотя бы врага. Того ли, кто заманил его в эту ловушку, того, победа над которым завершит испытание, или любого другого. Он бежал, поворачивал, прыгал, шел и полз, наливаясь спокойной ненавистью. И вскоре ничего, кроме спокойной ненависти, не осталось ни вокруг, ни внутри.



Марк так и не понял логики игры: только что он выискивал тайник в стене гостиной, которая на экране была точно такой же, как в натуре, за экраном, и вдруг обнаружил себя скорченным на незнакомой колченогой табуретке, но зато обнимающим любимую гитару. Обнимал он ее вхолостую, без попытки сыграть или хотя бы подключить к усилку. Да и играть было не для кого, табуретка будто висела в середке огромного бурого облака и легким покачиванием давала понять, что перевернется от малейшего движения. Марк и не собирался шевелиться: внутри живота скрючилась незнакомая жирная боль, высвобождать которую он не собирался. Но надо же было как-то продолжать игру, ради которой Марк формально и оказался здесь, ради которой долго врал родителям про ночевку у Турана, а родители даже не попытались позвонить родителям Турана за уточнениями, потому что — сейчас это стало кристально ясно — и так понимали, что любимый сын врет, но решили отпустить его туда, куда любимый сын так рвется. Одна ночевка никого не погубит.

В словах «выезд с одной ночевкой» Марка, разумеется, пленяла ночевка. Одна — так больше и не надо. Настоящему чуду достаточно одного шанса.

Стало быть, ненастоящему тоже — и не только чуду.

Никогда больше не буду врать, пообещал себе Марк. Ни родителям, ни друзьям, ни в сети. Тем более когда это необязательно. Родители и так отпустили бы, и друзья по чатику все равно сразу вскрыли его как мелкое школоло, и вряд ли девчонки отнеслись бы к нему хуже, если бы он не врал и лез поменьше. Особенно Алина, у которой лицо просто тряслось от презрительного смешка, стоило Марку подъехать со старательно придуманным и далеко направленным разговором. Аля реагировала не так остро, но тоже не сильно ободряюще. Может, не во мне проблема, а в девочках наших, подумал он безнадежно, пытаясь отогнать бьющуюся в голове бессмысленную строку про бег хором в черный кабинет, которая была совершенно незнакомой, при этом казалась знакомой до судорог, будто Марк сам ее и придумал.

Нет уж, подумал Марк. Я придумаю что-нибудь получше. Например, как отсюда выйти.

Он покрепче обхватил гитару и притворился, что думает, а сам просто ждал, пока пройдет боль.



Боль не проходила. Алина попыталась отодвинуть ее в сторону, чтобы не отвлекала от воспаленных размышлений, и чуть не задохнулась. Сердце заколотилось быстро и громко, как движок древнего трактора, в горле шевелился гнусный холодный спазм, а перед глазами суетливо мелькала неразличимо четкая белесая муть, будто после взгляда на сварку. Какие уж тут размышления. Алина даже не понимала, где она, одна или в компании, во что одета и одета ли, играет или спит, выставила руки перед собой или спрятала в карманы, и не могла ни ущипнуть себя, ни надавить на глаз, ни проделать иную штуку, позволяющую понять, дрыхнешь ты или бодрствуешь. Очень странное ощущение. Неприятное. Небывалое.

Того ты и добивалась, жестко напомнила себе Алина. Получить новый опыт, влезть в небывалое, наковырять эксклюзив. Вот тебе небывалый эксклюзив. Разбирайся, отписывайся, показывай Ильшату Габитовичу, публикуй, получай восторги и лайки игроманов и солидных читателей, которые счастливы ведь будут узнать подробности о геймплее, сеттинге и лоре еще не вышедшей игры, о тонкостях ее обкатки бета-геймерами, о формировании круга избранных и о прочих правилах бойцовского клуба. Но о чем отписываться, если ничего не произошло?

Невелик эксклюзив — вырубиться на самом интересном месте и не то что не помнить подробности происходившего, а вообще не представлять, где ты, что и зачем. Хуже пьяной, ей-богу. Самое обидное, что не пила ведь, не курила, была собранной, аккуратной, страшно боялась спалиться и знай тряслась в ожидании игры. А дождалась только мутного начала — и букета дурацких болезненных непоняток, совсем не игровых.

Это аппендицит, может, или ковид какой-нибудь очередной? Тогда почему всем вокруг пофиг — никто не суетится, не спасает Алину, не спрашивает хотя бы, что не так? Или ее не одну срубило? Или это просто игра, подкрепленная психосоматикой, которую Алина сама на себя и нагоняет?



Лексус часто натыкался на мемы про стадии принятия, но так и не запомнил ни порядка этих стадий, ни того, в связи с чем они возникают. Первое время он вяло соображал, не поможет ли ему это знание, поэтому пытался напрячь память. Быстро выяснилось, что ни память, ни организм напрягаться не желают, что первое время ничем не отличается от второго и последнего — времени просто нет — и что Лексусу, получается, ничего не поможет. Поэтому он смирно лежал среди графитовой пустоты, которая, кажется, потихоньку кружилась и заворачивалась сама в себя, лежал, представляя, как бы мог выглядеть путь к выходу, если бы путь и выход существовали, как бы мог выглядеть сам Лексус, способный такой выход найти, и каким бы он хотел обнаружить мир по ту сторону выхода. Иногда Лексус вскакивал и бездумно шел замысловатым или случайным маршрутом, резко меняя направление, приседая, подпрыгивая и изредка натыкаясь на невидимые препятствия, которые, возможно, сам и придумывал, чтобы не было так скучно. Шел он бесконечно долго, потому что усталости, голода, жажды, любых потребностей больше не было, шел, пока не обнаруживал, что лежит посреди плавно кружащегося графитового пространства, не чувствуя неудобств или удобств, и в голове у него такое же графитовое сползание в сонный покой. Изредка оно упиралось в странные клочки мыслей вроде «Не бери чужой наушник», «Один должен прикрывать» или «Меня-то за что?», но смысла в этих клочках обнаружить не удавалось, и они навсегда растворялись тьмой. Растворялись и понятия, на которых вроде бы держалась личность Лексуса: «Лексус», «воин», «мужчина», «человек». Дольше других продержалось убеждение «Надо было их сразу убить», не потому, что тот, кто когда-то был Лексусом, помнил, кого «их» и почему «сразу», а потому, что «убить» было решением — всегда и всего на свете. Но тут не было света, не было всего, не было никого. Некого было. И это убеждение растворилось тоже.

Ничего, успел подумать Лексус, — и ничего не стало.



Алиса злилась во сне. Это было нормально и привычно. Наяву Алиса старалась быть доброй и конструктивной — мама посмеивалась над этим и советовала меньше вестись на раздутых инфлюэнсерш и подбритых гуру, но мама сама слушалась советов куда более кринжовых персонажей, так что нечего править дурную наследственность на лету.

Алиса старательно держалась на позитиве, пока себя контролировала. А ночью рептильный мозг выползал и вгрызался во все, до чего дотянется. Во сне Алиса была злобной мегастервой, кидавшейся на все вокруг. С особым остервенением она пробегала по событиям и встречам минувшего дня, норовя устроить склоку, а то и драку по их поводу. С кем именно, удавалось понять не всегда, но настоящая Алиса с удовольствием надавала бы по щам Алисе-из-сна, не поступившись при этом гуманистическими принципами. Добро должно быть не только морально, но и физически сильнее зла. Иначе оно позволит злу победить, а значит, само послужит победе зла, перестав, таким образом, быть добром.

Жаль, что больше одной Алисы сон не вмещал, поэтому Алисе доброй, позитивной и сильной оставалось наблюдать за ночными приключениями Алисы злобной, а утром мучиться от стыда — пару минут, пока сон не испарялся. Во сне она не мучилась, а серчала и мрачно ликовала. В нынешнем сне особенно. Так и поводов было достаточно.

Во сне Алиса не очень твердо помнила, как прошел день — в целом вроде неплохо: собрались, выехали, потрындели, покатались, шашлык поели, даже балда Аля умудрилась не опоздать, несмотря на все старания. Но планы-то были другими. Хотелось сойтись с девочками и сблизиться с мальчиками. Хотелось отрыва. Хотелось счастья. Хотелось игр и удовольствий. И вот с этим, кажется, вышел полный облом. Его параметры из сна были неразличимы, но сближения, счастья, отрыва и игр, каких бы то ни было, точно не случилось. Даже в дурацкую компьютерную сыграть не успели — во всяком случае, Алиса ничего про это не помнила. И потому она — в ядовитой ночной ипостаси — бродила по комнатам и коридорам милого, но почему-то опостылевшего домика, внезапно продолжавшегося казенными залами и ангарами, шарахалась от мрачных черных фигур и злобно ругалась то с Алей, то с Марком, то почему-то с давно позабытым Артемом, которого норовила хлестнуть давно забытым Алиным букетом, то даже с мамой, отказывавшейся уступить место за рулем, пока Алиса не снимет пижаму с мишкой Паддингтоном, хотя они уже страшно опаздывали в школу художественной гимнастики, в основную группу которой Алису, между прочим, так и не взяли, вспомнила она, отчего сердцу и вискам снова стало больно и мутно.

А ведь я не проснусь, внезапно, но как-то безоговорочно поняла Алиса, когда мутная боль растеклась, перекрывая нос, горло и легкие. Она покатала эту мысль в мысленных же ладошках, обжигаясь и горюя непонятно по какому поводу больше — оттого ли, что ничего не успела, оттого ли, что напоследок вообразила плохой и вредной маму, которая всегда рвалась ради дочери на ленты, оттого ли, что последней Алисой, явленной миру, останется злобная крикливая гадина.

Так нельзя, решила Алиса. Надо проснуться. Она злобно засмеялась и побежала искать выход, пусть даже его и не существует. Неважно. Алиса-то пока существует. Не найдет, так пробьет. Она упорная.



На курсовую точно не потянет, думал Карим отстраненно — вернее, остраненно, как Шкловский учил, то есть со стороны и не стесняясь быть странным. Если выберусь отсюда, придется считать эксперимент неудавшимся, а мое участие в нем вопиюще явным, а потому искажающим ход и результаты. Наблюдатель всегда значим, и даже в естественно-научном опыте нельзя игнорировать роль лакмуса или луча света, падающего через окуляр. Но перед Булатом Рустамовичем я этим точно не оправдаюсь. Посмотрит с жалостью, скажет: «Практическая антропология — не НЛП и не искусство овладения массами. Насыбуллин, я почти четыре года учил вас быть ученым, а не участником или, упаси бог, манипулятором. Плохой я учитель, значит». И ладно, если отправит после этого замаливать грехи в библиотеку или лабораторию, где ждут гигабайты неразобранных материалов. Может ведь объявить курсовую несостоятельной и отказаться от бестолкового студента, пообещавшего выполнить полевое описание самоорганизующейся творческой интеллектуальной группы на редком примере зарождения ритуального коллективного действия, в которое наблюдатель не должен активно вмешиваться, — а в итоге влипшего в бессмысленный сабантуйчик с подвижными играми, банальным перееданием и невнятным финалом. Бездарно растратившего инвайт на бета-тестинг игры, случайно раздобытый кафедрой. Его могли отдать любому другому старшекурснику или аспиранту, способному распорядиться шансом куда более рачительно, толково и эффективно. Хорош занятый молодежью социальный антрополог, который, попав в юную компанию, не провел ни одного собеседования, не зафиксировал ни одного поведенческого паттерна что на личном, что на коллективном уровне, зато радостно влез в цифровую симуляцию с нулевым содержанием антропологического материала и теперь висит посреди нее, страдая от безделья, стыда и пережора, — при том что старался не столько есть или пить, сколько наблюдать. Наблюдать стало не за кем — Карим честно ждал, пока в игру вступят остальные ребята, но дождался только странного исчезновения декораций, а потом и реальности. Их заменила сумеречная взвесь непонятных свойств и природы. Невозможно было ни понять, что это — особенности игры, шутки помраченного сознания или результат стороннего воздействия на организм, — ни поменять сложившихся условий. Карим даже двинуться не мог без острого приступа тошноты. А она была неуместной — как эстетически, так и с точки зрения выживания: если Карим действительно спал или потерял сознание, рвота могла привести к асфиксии и смерти. Умирать, не сдав курсовую и даже не набрав необходимого материала для нее, было стыдно.

Карим, пробормотав: «Бисмилля», покрутил глазами и медленно потянулся туда, где, кажется, было чуть светлее.



Кредит искал кошака и угол. Учитывая обстоятельства, занятие казалось тупым. Но, возможно, только казалось. Если вдуматься, вся жизнь Кредита и состояла из тупых занятий: тупил дома, в садике, в школе и в секции, тупил в армии и в магазине, в который устроился охранником, тупил, набирая кредиты, тупил, приворовывая на складе, чтобы поскорее погасить кредиты, тупил, сначала пытаясь откупиться от спалившего его начальника, потому залезая в еще большие кредиты, а потом, решив травануть начальника, тупил при расчетах дозы клофелина и его покупке через интернет, тупил на следствии, в СИЗО, на суде и в колонии и при вербовке «Генделем» тоже поначалу тупил. Но, во-первых, он так учился. По-другому было бы легче и здоровей, но по-другому у Кредита не получилось: необходимо со всей дури наступить на каждые грабли, чтобы, очухавшись, запомнить: ага, это тоже грабли, в следующий раз наступим на что-нибудь другое. Во-вторых и в-главных, Кредит выживал. Несмотря на тупость, а может, благодаря ей — пока остальные, остря и прикалываясь, забуривалась туда, где уже не выжить. Их грабельки Кредит запоминал тоже.

Поэтому он и согласился сыграть придурка Дизеля, чтобы заманить и зачистить болтливых сопляков. Ну и потому еще, что неисполнение приказа Патрона было суперграблей, быстрой и беспощадной. Играть-то несложно — знай улыбайся, кивай и следи, чтобы все приняли свою дозу. С парой девах возникли затруднения: кобенились и уклонялись от солевого причастия, так что Кредит готов был влить или сыпануть им чистой отравы в пасть насильно, сразу или ближе к отбою.

Отбой случился согласно расписанию, вливать и сыпать не пришлось, хотя болван Лексеич и заставил тратить время на повторный заход, да еще и кошаком расстроил. В итоге время истратилось, а с кошаком вышло мутно. Сквозь дурацкую музыку Кредит явственно слышал мяуканье, не жалобное, победно-наглое, а когда гостиная домика сменилась серо-бурой хмарью, впереди мелькнул белый кошачий зад с торжественно задранным темным хвостом. Кредит рванул следом, но не обнаружил ни хвоста, ни угла, ничего. Но куда-то же они делись. Значит, надо искать.

Кредит слышал, что кошки избегают плохих людей, но сам себя плохим не считал, а главное — ничего плохого кошкам специально старался не делать, а прошлогодний случай пробовал отмолить как мог и почти убедил себя, что тот вопль в горящем доме был не кошачьим. К тому же он честно пытался уберечь кошака от отравы, а потом так же честно собирался взять его с собой и спасти.

Может, кошак это оценил и сам взял меня с собой, типа спас, подумал Кредит с неудовольствием, но решительно отшвырнул от себя эту мысль, как отшвыривал остальные странные мысли и образы, в которых, например, он деловито резал болтливых сопляков или, наоборот, старшая из сопляков со всей дури засандаливала ему в голову чем-то тяжелым, а затем, пока толстый сопляк вязал гаснущему Кредиту руки, еще одна соплячка деловито копалась в его телефоне. Это никак не сочеталось с реальностью, при том что резать Кредит был готов всегда, а подставляться под удар и отдавать телефон — никогда. Значит, следовало сосредоточиться на том, что с реальностью сочеталось.

Кредит не знал, что сделает, если все-таки настигнет кошака и найдет угол, но даже от столь странной, зато внятной задачи не стоило отвлекаться ради того, чего не было и, скорее всего, не будет. Упремся — разберемся, решил Кредит и продолжил бесконечный путь, уводящий его все дальше от тех, кому он мог и хотел вредить.



Азат послушал вопли некоторое время, отодвинул трубку от уха и принялся ждать, пока собеседник проорется. Потом спокойно признался, что да, он дежурный администратор базы «Тынлык», и да, он знает, что в восьмом домике находится спецхранилище под сигнализацией, да, на новогоднем корпоративе одни ваши доблестные коллеги оставили в спецхранилище спецпосылку для других ваших доблестных коллег, но те по ряду причин, останавливаться на которых нам не позволяет инстинкт самосохранения, эту посылку не забрали ни сразу, ни в течение следующей недели, и да, в этот домик с сегодняшнего полудня до завтрашнего заселены гости, да, так гласит инструкция для случаев, если других свободных домиков не осталось, да, у нас именно такой случай, и да, гостей специально предупредили не соваться в хранилище, не тревожить сигнализацию и даже не трогать дверь. И нет, он, дежурный администратор, никакой сигнализации либо шума не слышит и никакого беспорядка в районе восьмого домика не наблюдает. И нет, он знать не знает, какую ценность представляет то, что хранится в восьмом домике, и не собирается компенсировать эту ценность в случае кражи или порчи. И нет, у него нет инструкций, полномочий и возможностей пресекать беспорядки, проверять сигнализацию или бегать по ночам по приказу незнакомых людей.

Он снова отодвинул трубку от уха и подождал еще немного, тоскливо глядя на термос чая с душицей и экран, на котором «Ак Барс» рвался отыграть глупую шайбу, пропущенную в начале периода. Первый тихий вечер безумной новогодней недели обламывался с диким хрустом.

Азат пообещал вопящему собеседнику сделать все, что возможно, оборвал связь, нашел телефон А. Литвиной, снимавшей и оплачивавшей восьмой домик, глянул на часы, вздохнул и набрал номер, готовясь на ходу смешивать извинения за беспокойство с требованиями немедленно навести порядок в районе кладовки и намеками на гигантский штраф и прочие неприятности. Подготовленная смесь не пригодилась: трубку никто не брал. Да если бы и взял, толку-то, запоздало сообразил Азат: сами-то сигналку гости вырубить не смогут, даже если найдут.

Он как мог коротко и кротко ответил на очередной вызов крикуна, протяжно вздохнул, выключил телевизор и пошел одеваться, попутно подсыпав корм в и без того нетронутую миску: коза так и шлялась где-то с самого утра.

Восьмой домик был тих, двор пуст, но хотя бы окна слабо подсвечены. Молодежь вместо впадания в угар и дебош пырится в экранчики — понимаем и осуждаем. Как они сигнализацию-то дернуть умудрились, подумал Азат, осерчав, сбросил новый звонок и требовательно постучал в дверь.

Ответа он не ждал: вариант выхода А. Литвиной либо детишек из ее компании с борзым вопросом «Чего отдыхать мешаете?» заведомо выглядел маловероятным. Азат исходил из того, что гости набухались и вырубились. Но не исключал и возможностей эксцесса — детишки по синьке бывают непредсказуемо буйными, в том числе ботаны. Потому Азат взял с собой и связку ключей, и электрошокер. Ключ не понадобился: от стука дверь плавно отошла.

— Тук-тук-тук! — громко сказал Азат, на всякий случай кладя пальцы на шокер в кармане куртки. — Это администратор, Азат Рашидович. Все одеты?

Никто не откликнулся. Азат решительно шагнул в гостиную, ритуально повторив предупреждение, и замер.

Отвечать оказалось просто некому, хотя народу было что в загадке про огурец. В гостиной стоял полумрак и не самый типичный для загородного отдыха запах: не перегара, не алкоголя и не каких бы то ни было курений, а свежей зимы, еды, дыма — и самую малость хороших духов. Гости, плотно одетые, лежали. На диване, по креслам, а кое-кто и на полу. Неподвижно и беззвучно. Это Азату не понравилось, но, в конце концов, методы досуга и отхода ко сну, избранные гостями, специально заплатившими за это, администрацию базы не касались. Еще меньше ему понравилось, что дверь в кладовку не заперта, а приоткрыта.

Азат быстро прошел через гостиную, едва не наступив на руку странно одетого мужика, распростертого на полу за креслом. Включив фонарик, он сразу сунулся за стеллаж, отодвинул фальшивую панель из вагонки и облегченно вздохнул. Несгораемый шкаф покоился на месте и, судя по пыли, видной в ярком косом свете, был нетронут.

Азат тоже не стал его трогать — дурной он, что ли, лезть в чужое режимное хранилище, да еще с какими-то секретнейшими цифровыми ключами внутри, о которых ему, пока гремел корпоратив, по огромному секрету рассказали три пьянющих спецсотрудника. Сняв лицевую панель выключателя, он отжал кнопку сигнализации, выскочившую из гнезда при вторжении. Снова взводить сигнализацию при выбитой двери было глуповато, но Азат таки взвел, приладил косяк и затворил дверь. Будет не защитой, но средством оповещения — например, о том, что гости снова проснулись и буянят. Сам Азат никого будить не собирался. Утром пообщается и взыщет ущерб согласно приложенному тарифному плану. Спасибо хоть бильярд не ухайдакали.

Он направился к бильярдному столу проверить, так ли это, и опять чуть не отдавил руку мужику в черной униформе, ладной и вроде дорогой. Мужик раскинулся на полу лицом в основание кресла, а рука, которую Азат с трудом миновал второй раз подряд, неловко возлежала на красненьком ноутбуке. Никак этому мужику не подходящем. Подходящем, скорее, девице, тоже уткнувшейся лицом в кресло, только уже в его спинку.

Девица была вроде из компании, снявшей домик, а вот мужик знакомым не казался. Еще двое, разбросанные по полу чуть подальше, у дивана и другого кресла, вроде были из четырнадцатого. Надо же, познакомиться успели и в гости напросились. Или так пришли?

Азат покатал в голове эту мысль, но тихая обстановка и, главное, ноутбуки рядом с каждым из форменных мужиков гасили беспокойство, хоть и выглядели странновато.

Что я знаю про ролевые игры и их завершение, сказал себе Азат и двинулся дальше — но тут девица в кресле захрипела. Он остановился, глядя на нее с брезгливым сочувствием, и тут же отвлекся: показалось, что из-за кресла высунулся и тут же исчез пушистый хвост.

— Алька? — позвал Азат вполголоса.

Девица неловко дернула ногой, свешенной через подлокотник, и захрипела снова. Отчаянно. Будто хотела что-то сказать сквозь кошмар и скарлатину.

— Ты чего? — нерешительно спросил Азат. — Тебе дурно, что ли?

Девица снова дернула ногой и, скрипуче застонав, повернула лицо к Азату. Азат охнул. Полумрак не скрывал, что лицо было синеватым с бурыми пятнами, а губы и правая щека дергаются очень быстро, как бабочка под абажуром.

Попил mätrüşkä salınğan çäy[28] под хоккей, с тоской подумал Азат, не теряя времени на проверку остальных гостей, потому что и так все было понятно — наконец-то, но вроде бы не слишком поздно. Он вызвал скорую, которая отозвалась мгновенно и обещала прибыть через двадцать минут.

Крикун позвонил немедленно — отследив, очевидно, вызов скорой по своей системе. Теперь он был вдвое громче и решительнее.

Азат послушал, убедился, что ничего существенного не дождется, и сказал:

— Да пофиг мне ваши ключи, безопасность и прочее. Тут дети умирают.

Он сбросил сигнал и метнулся в ванную, на ходу припоминая, что там положено делать с человеком при тяжелом отравлении.



Когда сирены приблизились и стали невыносимо гнусными, Кормитель поспешно выскочил из комнаты. Сирены почти сразу смолкли. Молодец, подумала Аляска, вылезая из-под кресла и осматриваясь.

Опасные по-прежнему валялись на полу и больше не были опасными, а Веселые, которые опасными не были никогда, теперь, кажется, скорчились чуть сильнее, и от лиц их пахло еще неприятней. Так пахло бы, наверное, и от морды Аляски, если бы она куснула еду из руки Большого, а не его самого.

Веселые пытались накормить Аляску, развлекали ее, перепрыгивая с задорными воплями, понарошку пытались задавить и сделали так, что теперь она могла в любой момент юркнуть в другой мир, странно плоский и всего с одним запахом, тревожным и неприятным, зато яркий и целиком состоящий из радости. Там были коробки и ящики, в которые можно было прятаться, там были гардины и покрывала, по которым можно было забираться к высоченному потолку, там были уставленные смешно падающими предметами столы, перекатывающиеся шарики, щели, подвалы, чердаки, кустарники, леса, поля, а в них незнакомые, но интересные животные, иногда с топотом играющие в догонялки и ржанием сбивающие с веток листья и невообразимых птиц, — и всегда было чарующее ощущение, будто тебя вот-вот кто-то догонит, но никто никогда не догонял.

Аляска еще раз цапанула когтем пятку в шерстяном носке, убеждаясь, что пятка дергается и что ее хозяйка дождется помощи, которая уже хлопает входной дверью и сейчас устроит здесь долгую суету и гомон. Этого Аляска не любила.

Успокоитесь — вернусь, подумала она. Наверное.

Аляска презрительно чихнула и пошла навстречу радости.

Выходные данные

Литературно-художественное издание

Идиатуллин Шамиль Шаукатович

БОЯТЬСЯ ПОЗДНО

Роман

Главный редактор Елена Шубина

Ведущий редактор Дана Сергеева

Литературный редактор Анна Воздвиженская

Корректоры Ирина Волохова, Лариса Волкова

Компьютерная верстка Елены Илюшиной





Подписано в печать 11.04.2024.

Общероссийский классификатор продукции

ОК-034-2014 (КПЕС 2008); 58.11.1 — книги, брошюры печатные

Произведено в Российской Федерации.

Изготовлено в 2024 г.



Изготовитель: ООО «Издательство АСТ»

129085, Российская Федерация, г. Москва,

Звездный бульвар, д. 21, стр. 1, комн. 705, пом. I, этаж 7

Наш электронный адрес: www.ast.ru · Е-mail: ask@ast.ru.

Интернет-магазин: book24.ru



Өндіруші: ЖШҚ «АСТ баспасы»

129085, Мəскеу қ., Звёздный бульвары, 21-үй, 1-құрылыс, 705-бөлме, I жай, 7-қабат

Біздің электрондық мекенжайымыз: www.ast.ru · Е-mail: ask@ast.ru.

Интернет-магазин: www.book24.kz Интернет-дүкен: www.book24.kz

Импортер в Республику Казахстан ТОО «РДЦ-Алматы».



Қазақстан Республикасындағы импорттаушы «РДЦ-Алматы» ЖШС.

Дистрибьютор и представитель по приему претензий на продукцию

в республике Казахстан: ТОО «РДЦ-Алматы»

Қазақстан Республикасында дистрибьютор

жəне өнім бойынша арыз-талаптарды қабылдаушының

өкілі «РДЦ-Алматы» ЖШС, Алматы қ., Домбровский көш., 3 «а»,

литер Б, офис 1.

Тел.: 8 (727) 2 51 59 89,90,91,92. Факс: 8 (727) 251 58 12, вн. 107;

E-mail: RDC-Almaty@eksmo.kz

Тауар белгici: «АСТ» Өндiрiлген жылы: 2022

Өнімнің жарамдылық мерзімі шектелмеген.

Өндірген мемлекет: Ресей