Я пожала плечами.

– В теории готова. Как на деле будет – не знаю. Пытаюсь понять, где нужно искать эти драгоценности и каким образом мне это сделать. Не могу же я у него на глазах рыться в вещах. Кроме того, он пригласил меня в загородный дом. А если кольцо и серьги у него в городской квартире?

– А интуиция что подсказывает?

– Я бы ставила, конечно, на дачу. Далеко, безопасно. Этот дом – его надежное убежище. Драгоценности должны быть там.

– Нервничаешь?

– Немного.

– Мне тоже неспокойно, – сказал Кирьянов. – Если что-то пойдет не по плану, нам понадобится время, чтобы взломать дверь и прийти к тебе на помощь. Главное, на тебе будет микрофон, и мы будем рядом, помни об этом.

– Я справлюсь, – успокоила я своего друга.

– Как найдешь улики, скажешь кодовую фразу «Пойду подышу воздухом. Дай мне куртку».

– Я все помню.

– Слушай, одного не понимаю, – вдруг вспомнил Кирьянов, – почему эксперт был уверен, что убийца – женщина или, по крайней мере, невысокого роста? Твой помощник вполне себе рослый парень.

– Ты помнишь расположение двери квартиры у Каменцевых? – ответила я, усмехнувшись. – Косяк начинается прямо у ступеней. Все посетители стоят на ступеньку ниже, когда ждут, что им откроют дверь. Он просто бил снизу.

– Надо же, я даже внимания на эту дверь не обратил.

– Я тоже сначала.

– Ты вообще его не подозревала? – вдруг спросил Владимир Сергеевич.

В его голосе я расслышала искреннее недоумение.

– Намекаешь, что я провела с ним много времени и должна была раскусить раньше?

– Да это не претензия, – примирительно сказал Кирьянов, – ты просто устала. Мне грех жаловаться. Мы вообще рыли в ложном направлении. Если бы ты не поняла все, увидев этот чертов брелок, не знаю, что было бы. Светлов, возможно, уже на нары загремел бы. Он – твой должник.

Мне не удалось сдержать легкую улыбку:

– На самом деле я поняла всё на минуту раньше, чем увидела ключ. Было еще кое-что в комнате Алены, что навело меня на правильные выводы.

Кирьянов удивленно поднял бровь:

– И что же?

Глава 9

Я поглядела на себя в зеркало. Вырез темно-синего платья был скромным и позволял спрятать маленький микрофон, который мне дал Кирьянов. От небольшого скучного декольте внимание отвлекали приталенный силуэт и разрез на юбке, выгодно подчеркивающий стройность моих ног. Я знала, что будет неудобно, но все же надела туфли на шпильке – на «романтический ужин» не являются в кроссовках, а Ивана ничто не должно насторожить.

Он заехал за мной в семь часов. Выглянув в окно, я увидела у дома знакомую машину апельсинового цвета, ярким пятном сквозившую в усталой зелени лип.

Пора.

Я вздохнула и ощутила легкую дрожь волнения – как все пройдет? А если я не найду украшений? Как долго мне придется разыгрывать свою роль, пока против Ивана не будет собрано достаточное количество улик?

Нет, я должна найти кольцо и серьги сегодня, чего бы мне это ни стоило.

Иван вышел из машины, чтобы распахнуть передо мной дверь. В руках у него был яркий букет.

– Я знаю, что розы – это банально, но не могу ничего с собой поделать, – сказал он, вручая мне цветы.

Крупные леденцово-розовые бутоны качнули головками, оказавшись в моих руках. Их сладкий аромат смешался с моим восточным парфюмом.

– Розы – это не банально, – ответила я, вдыхая удивительный запах, – это классика.

– Очень идут твоему платью. Ты ослепительна, – сказал убийца и распахнул передо мной дверь своего «доджа».

Я села, крепко вцепившись пальцами во влажные стебли цветов и пытаясь унять мандраж. Никогда я не волновалась на задании, в чем же дело? Небольшая сумочка, которую я держала за цепочку, соскользнула к моим ногам. Убедившись, что пистолет, который в ней лежал, не выскочил наружу, я облегченно улыбнулась своему спутнику.

– Ты волнуешься? – удивился он, усевшись рядом.

– Немного, – ответила я, – меня волнует эта ситуация. Я редко езжу на свидания с теми, с кем работаю.

– Никогда не поздно попробовать что-то новое. Но я надеюсь, это приятное волнение?

– Самое приятное, – заверила я своего опасного спутника.

Иван повернул ключ в замке зажигания. Мотор заурчал, спугнув сидящую на бордюре кошку.

– Ты все-таки сегодня какая-то притихшая, – заметил парень.

«Ври убедительнее!» – заорал голос в моей голове.

Я положила руку Ивану на колено и изобразила самую счастливую улыбку, на какую была способна:

– Это ненадолго.

– Ты просто сводишь меня с ума. Поехали!

Дорога показалась мне вечностью. Иван шутил, много смеялся и постоянно кидал восторженные взгляды в мою сторону. Я невольно задумалась – чему он радуется больше: тому, что, по его мнению, все сошло с рук, или тому, что он обманул меня – частного детектива, которого так расхваливали Качанову? Мало того, у него определенно были планы затащить этого детектива в постель, окончательно самоутвердившись. Интересно, а испытывал ли он ко мне хоть сотую долю чувств, что так навязчиво демонстрировал?

Иванова, соберись! Плевать тебе на это с высокой колокольни.

Когда мы свернули к поселку, я стала напряженно всматриваться во все кусты – боялась, что Кирьянов со своими ребятами плохо замаскировались. Однако никого не было видно. Тут же меня объял противоположный страх – вдруг их по какой-то причине нет и я один на один с убийцей? Убийцей, который умело обращается с ножом и может в одну секунду лишить меня жизни?

Ворота отъехали в сторону, и машина медленно въехала в знакомый мне просторный двор. Я вышла из «доджа», представляя, как ругается Кирьянов, если видит меня в данную минуту. Мой наряд явно был не приспособлен для ведения ближнего боя. Как назло, каблук туфли тут же угодил между двумя клинкерными плитками, и я едва не упала – Иван вовремя поддержал меня под локоть.

Я рассмеялась (как мне показалось, чересчур громко) и мысленно похвалила себя, что отказалась от ушного микрофона. Если Владимир Сергеевич теперь матерится, мне этого, слава богу, не слышно.

– Проходи, гостиная прямо, – Иван распахнул передо мной тяжелую дверь.

Я мимоходом с грустью отметила, что выломать ее получится не сразу.

– Пахнет многообещающе, – сказала я, ощутив аппетитный запах жареного мяса.

– На самом деле повар из меня никакой, и я заказал ужин в своем любимом ресторане. – Иван повел меня в глубь дома.

– Что, выходит дешевле, чем кофе в аэропорту? – не удержалась я.

Он рассмеялся:

– Точно!

Меня посетила мысль, что мы слишком много смеемся. Но Иван, словно прочитав мои мысли, тут же придумал, как сделать ситуацию напряженной:

– Я сейчас тебя кое с кем познакомлю.

На звук его голоса из другой комнаты выбежала здоровенная овчарка и оглушительно залаяла, припадая на передние лапы. Я внутренне свернулась в комок. Вот, оказывается, как погибают при исполнении.

– Ой, ничего себе знакомство… убери его, пожалуйста…

– Гектор, тихо. Это свои!

Иван взял собаку за дорогой ошейник со стразами и подвел ко мне.

– Сейчас он тебя обнюхает и беспокоить не будет, – пообещал он.

Я терпеливо дала псу себя обнюхать. Гектор явно не был похож на Муратика и теплых чувств ко мне не испытывал. Правда, оказался хорошо выдрессированным и, потянув носом, рычать перестал.

Присутствие собаки не входило в мои планы.

«Эта животина явно не позволит мне лазить по шкафам», – подумала я и, сверкнув обворожительной улыбкой, попросила где-нибудь запереть Гектора.

– Я чувствую себя неуютно. Немного боюсь собак.

– Без проблем, – согласился Иван, – пойдем, Гектор, посидишь сегодня в своей комнате.

Он пересек гостиную, и пес покорно поплелся за ним.

– Надеюсь, ты скоро привыкнешь к малышу, – сказал Иван, возвращаясь через минуту, – каждый раз его запирать – это жестоко.

– Ну что ты, конечно. Просто я хочу, чтобы сегодняшний вечер прошел безупречно и меня ничего не отвлекало.

Иван подошел по ко мне вплотную и неожиданно впился мне в губы глубоким горячим поцелуем. Голова закружилась, и на поцелуй пришлось ответить. Руки парня скользнули по открытой спине моего платья.

– Не торопи события, – улыбнулась я, отрываясь от его настойчивых губ, – у нас ужин, помнишь?

– Извини, трудно удержаться, – ответил Иван и отодвинул мне стул.

Стол был накрыт как в ресторане. На тарелках стояли блюда, накрытые крышками-куполами.

Элегантным жестом подняв один из них, Иван продемонстрировал мне каре ягненка с хрустящим картофелем.

– Вина? – спросил он и, не дожидаясь ответа, разлил содержимое бутылки по изящным бокалам, в гранях которых блеснуло закатное солнце.

– За нас, – сказал он, и я легко коснулась его бокала своим.

– За нас.

Мы принялись за еду, и, пока я, не различая вкуса, разглядывала исподтишка просторную гостиную в раздумьях, где могут прятаться трофейные украшения, Иван завел разговор на щекотливую тему.

– Уже известно, когда Светлова арестуют?

– Думаю, со дня на день, – ответила я.

Мебели в комнате было немного. Большой диван с регулируемыми подголовниками, камин с полкой, на которой стояла статуэтка в виде балерины; обеденный стол, за которым мы сейчас сидели, и огромный, во всю стену книжный стеллаж, на котором было не так много книг, зато стоял целый строй виниловых пластинок. На проигрывателе вертелась пластинка, и фоном лилась негромкая музыка с обволакивающими звуками саксофона. На полу перед диваном лежала шкура медведя – вероятно, подделка. Медведей в наших лесах вроде давно не видели.

– Не могу поверить, что ты была уверена в его невиновности. Я сразу понял – только Светлов мог это сделать. Вспомни, как он нас встретил, когда мы пришли поговорить с ним на вокзал.

– Мне нужно было отработать все версии, а пока не нашелся ключ, веских улик против него не было, – поддержала я беседу.

– Ну, теперь-то он не отвертится, – удовлетворенно хмыкнул Иван. – Надо же, какая тварь. Борису Михайловичу уже все известно?

– Да, я ездила к нему сегодня.

– Как он все воспринял?

– Был шокирован, но держался молодцом, – ответила я.

– Что сказать, он – мужик железный, – кивнул Иван. – Теперь нужно только время, чтобы он свыкся с мыслью о потере.

«Чтобы ты мог потом занять место Алены возле отца», – додумала я его мысль, но вслух этого, разумеется, не сказала.

Мы еще немного поговорили об Андрее и его жене, которой «посчастливилось вовремя избавиться от такого кошмара». Иван налил еще вина, но я, понимая, что голова должна оставаться ясной, отказалась.

– Почему? – спросил он.

– Я, в принципе, пью немного. А сегодня не хочется портить себе вечер мутной головой, – я включила режим «очарования» на полную.

Мой визави пожал плечами:

– Как хочешь, не настаиваю. Около тебя графин с чистой водой.

– Спасибо. То, что нужно.

«Надо сбагрить его из комнаты, – жужжало в моей голове, – но как? Как это сделать?»

Едва я успела об этом подумать, как во дворе раздался какой-то грохот, после чего отчаянно взвыла сигнализация машины.

– Что это? – подскочила я в притворном удивлении.

– Понятия не имею, подожди, я схожу посмотрю, – сказал Иван, поднимаясь с места и бросая салфетку на стол.

– Будь осторожен, – мягко попросила я, и он одарил меня еще одной лучезарной улыбкой.

На секунду мне даже стало совестно, ведь еще немного, и я обломаю этому парню счастливое будущее, которое он себе уже нарисовал.

Едва Иван покинул комнату, я сорвалась с места.

– Спасибо, ребят, – прошептала я громко, понимая, что это Кирьянов выманивает Ивана на улицу, чтобы у меня была возможность поискать улики, – задержите его там…

Я кинулась к этажерке, наскоро пробежала по книгам и посмотрела между пластинок. Потом заглянула на каминную полку. На статуэтке обнаружился тонкий золотой крестик на цепочке, но Алениных драгоценностей не было. Вместе с тем я понимала, что такой человек, как Иван, не будет прятать трофеи далеко. Он наверняка хотел любоваться ими каждый день, украшения должны находиться где-то на виду, чтобы тешить его самолюбие ежедневно и ежечасно. Где? Где?

Я осмотрела шкуру, заглянула в камин, обшарила все углы так внимательно, как могла в данных обстоятельствах, но не нашла ровным счетом ничего.

Нет, видимо, это не та комната. Куда же мне отправиться в первую очередь? Попроситься в туалет? Вряд ли. Кто станет прятать такие вещи в туалете? Может, он вообще возит их в бардачке машины или носит в кармане брюк, чтобы иметь возможность в любой момент нащупать пальцами холодную поверхность кольца и напомнить самому себе о пережитых эмоциях?

Внезапно мне стало ясно как день – миссия, которую я на себя взвалила, была невыполнимой. За один вечер, во всяком случае. Мне могло только повезти.

Я уставилась на стену, пытаясь найти на ее поверхности изъян или выпуклость, свидетельствующей о наличии сейфа или тайника. Стена молчала.

Я провела рукой по дорогим обоям с шелковыми нитями и даже попробовала постучать, чтобы обнаружить пустоту за ними.

– Как ты поняла? – раздалось у меня за спиной. – Как ты поняла, что это я?

Я обмерла, ощущая, как шумит в ушах кровь, прильнувшая от волнения.

Медленно повернувшись, я обнаружила в дверях гостиной Ивана, который стоял, опершись одной рукой о косяк. Другой он сжимал охотничий нож, похожий на кинжал. Я успела подумать, что, возможно, гляжу на орудие убийства, которое, как известно, на месте преступления не нашли.

– Сядь, – велел Иван, кивнув на стол.

Его голос уже не был похож на голос прежнего Ивана. С лица исчезла улыбка. На меня смотрело холодное лицо убийцы, опустошенного крахом своих надежд.

Я медленно вернулась на свое место.

– Не будь дураком, – сказала я.

– Заткнись и сядь. Как ты догадалась? – повторил Иван свой вопрос, подвигая ко мне один из стульев. – Я же все рассчитал.

Мне пришлось сесть. Он тут же придвинул свой стул вплотную ко мне и уселся на него, поигрывая ножом. Лезвие засверкало, перекатываясь в умелых узловатых пальцах. Я изо всех сил пыталась сохранять самообладание. Одновременно с этим мой мозг лихорадочно искал пути выхода из этой ситуации. Драться с Иваном бесполезно – он, может, и неумелый боец, но с ножом управляется отлично. Да и насчет его способностей в драке я уже не была так уверена – весьма вероятно, что в инциденте со Светловым он притворялся, разыгрывая свою карту человека, не способного на насилие и борьбу. Значит, надо разговаривать. Нельзя молчать.

– Ты вел дерзкую игру и многое упустил, – сказала я, сдерживая участившееся дыхание. – Ключи Светлова были слишком отчаянной и самонадеянной выходкой. Я видела их у Андрея, когда мы были в общаге. Только ты мог подбросить их в квартиру Каменцевых.

– Да, это было неосторожно, – согласился Иван, хмуро глядя не на меня, а на свой нож. – Но неужели меня выдало только это? Было же что-то еще?

– Было. Я обратила внимание на один из сказочных рисунков Алены. «Сестрица Аленушка и братец Иванушка». В первый наш визит картинка валялась на полу – ты ее фотографировал по моей просьбе в числе прочих бумаг. Когда мы пришли во второй раз, рисунок был пришпилен к стене над столом. Тогда, в первый раз, ты подождал, пока я отвернусь, и незаметно поднял иллюстрацию, потому что она что-то значила для тебя. Во второй раз, увидев его на стене, я все поняла. Дурак бы понял, кто эти «сестрица Аленушка и братец Иванушка». Ты не мог позволить рисунку валяться на полу ненужным мусором – из гордости или болезненного самолюбия, а возможно, из сожаления. Думаю, ты действительно любил сестру, только так и не смог смириться с тем, что у нее жизнь складывается лучше, чем у тебя… – я говорила быстро и много.

Голос в голове подгонял меня: «Говори, говори, заговаривай ему зубы… Дай возможность Кирьянову успеть тебя вытащить. А знает ли Кирьянов, что мне грозит опасность? Он даже не видит меня, а разговор пока протекает мирно».

– Не будь дураком и убери нож, – сказала я, чуть повысив голос.

Теперь знает.

– Если ты совершишь еще одну ошибку, твоего отца это убьет.

– Не убьет, – хмыкнул Иван. – Он никогда обо мне не знал и не думал. Ты ему рассказала?

Я кивнула.

– Что ж, кто-нибудь должен был. Но вряд ли даже после этого он считает меня своим сыном. Держу пари, он считает, что ты ошиблась.

– Да, он сомневается, – сказала я. – Но рано или поздно ему придется с этим смириться. У тебя же наверняка есть доказательства. Ты сделал тест на отцовство?

– Сделал.

Я сменила тему:

– Этим ножом ты убил Алену?

– Этим, – отмахнулся Иван, – знаешь, с каким нереально сильным чувством я резал этим ножом хлеб для нашего ужина?.. Значит, прокололся на дурацком рисунке? Невероятно…

– Не только. Ключ, рисунок, плюс ты говорил, что крови боишься.

– И что?

– Много ты видел охотников, которые крови боятся? А еще ты был слишком весел для человека, тяжело переживающего, по его словам, смерть любимой…

Иван замолчал, глядя на свои руки. Мне на короткий миг показалось, он полностью ушел в себя, переваривая услышанное.

Я шевельнула рукой, но парень тут же вскочил с места и встал надо мной, расставив ноги. Я поняла, что это для опоры. Сейчас ударит.

– Ты же не одна сюда приехала, так? – усмехнулся Иван, вдруг посерьезнев. Холодный пот пробежал у меня по спине. Я, не отрываясь, следила за острием ножа. – Твой рыцарь в мигающих доспехах уже у моего дома?

– Да, – услышала я свой собственный голос, – они сейчас будут здесь. Все кончено, Ваня.

С улицы послышались грохот и лязг железа. Кто-то ломился через ворота. Звук приземления, топот бегущих ног. Дверь сотрясли удары.

– Открывайте, полиция!

В соседней комнате зашелся оглушительным лаем Гектор.

– Хорошо. Но я успею с тобой покончить, чертова сука! – прошептал он.

Все, что произошло дальше, в моих глазах выглядело замедленной съемкой. Краем глаза я выхватила движение его руки, взметнувшейся с ножом вбок – для замаха. Оттолкнувшись от стола ногами, я упала со стулом назад. Клинок пронесся в миллиметре от моей щеки и воткнулся в стол.

– Кирьянов! – заорала я, перекатываясь по полу и пытаясь встать на ноги. – Кирьянов, скорее!

Сумка с пистолетом! Где моя сумка? Увы – она лежала под столом слишком далеко от меня.

Я рванулась в ее сторону, но в эту секунду Иван оказался на мне верхом с занесенным над моим горлом ножом. Я принялась пинаться и вцепилась в его руки, пытаясь отвести клинок. Наконец мне удалось как следует пнуть убийцу коленом в пах. Он охнул от боли, согнулся, и я, скинув его с себя, поползла к сумке, путаясь в подоле неудобного платья. Будь прокляты вечерние наряды с разрезами!

Уже почти дотянувшись до цепочки, я почувствовала, как Иван схватил меня за ногу и подтянул к себе. Обернувшись, я поняла, что не успею ничего предпринять и Кирьянов, который уже ломал двери в дом, тоже не успеет меня спасти.

Широко открыв глаза, я смотрела на лезвие, которое в следующую секунду должно было впиться в мою грудь. И в этот миг раздался выстрел и послышался звон стекла, дождем осыпающегося на паркет.

Иван отшатнулся от меня, выронил нож и неловко упал рядом. В глазах его застыло неподдельное изумление. Он глядел на меня, я на него. Дверь наконец поддалась полицейским, и голос Кирьянова загрохотал где-то в холле:

– Татьяна!

Тяжело дыша, я провалилась в небытие.

* * *

Когда я пришла в себя, вокруг уже кипела суета. Комната наполнилась народом. Кто-то наклонился над Иваном и крикнул куда-то в сторону двери, чтобы вызвали «Скорую». Кирьянов помог мне подняться, отвел к столу и налил в бокал того же вина, что мы пили с Иваном еще полчаса назад. Я выпила залпом, пытаясь унять дыхание.

– Ну тихо, тихо, все хорошо, – ворковал надо мной Володя, – слава богу, ты не ранена. Все закончилось, давай выдыхай…

– Черт, Кирьянов! – стукнув бокалом о стол, взорвалась я. – Почему так долго? Он бы меня сейчас просто прирезал как куренка…

– Прости, я не думал, что этот гад тебя врасплох застанет, – ответил Кирьянов, – рассчитывал, что у нас больше времени, а он в окно увидел, как ты по полкам шаришь.

– Дьявол, – выругалась я на себя. Ну детская же ошибка!

– Ты его хоть не убил? – спросила я.

– А это не я стрелял, – ответил Кирьянов.

– А кто?

Владимир Сергеевич кивнул куда-то в сторону. Я обернулась – на диване, рядом с лежащим на полу Иваном, сидел Борис Михайлович. Он молча глядел сверху на лежащего в крови парня. Я испугалась, что тот убит, но в эту минуту Иван пошевелился и застонал. Из-под его левой руки вытекла лужа крови. Мутным взглядом Иван оглядел комнату и наткнулся на суровый взор Качанова.

– Ну здравствуй, сын, – глухо сказал строительный король.

Иван пошевелил пересохшими губами и отвернулся.

– Ранен в плечо. Думаю, жить будет, – заверил меня мой друг. – А Бориса Михайловича придется задержать. Правда, я думаю, ненадолго. С учетом того, что он с главой нашего МВД большую дружбу водит.

– У вас есть орудие убийства, – сказала я Кирьянову. – Иван признался, что именно этим ножом убил Алену.

– Да, мы слышали. Криминалисты уже упаковали нож. Если обнаружим на нем следы ее крови, даже украшения будут не нужны. Хотя было бы неплохо их найти – для верности, так сказать. Но ты не волнуйся. Теперь-то у нас точно санкция на обыск в кармане.

– Подожди, может, и не пригодится твоя санкция. У меня есть идея, – сказала я.

– Когда это тебя успело озарить?

– Когда я в обмороке валялась. Ты же не боишься собак, Володя?

Кирьянов недоуменно посмотрел на меня.

– Приведите Гектора, – попросила я.

– Кого?

– Собаку его, Володь.

Кирьянов с сомнением посмотрел в холл. Гектор изнутри бросался на дверь комнаты, в которой был заперт.

– Это прямо необходимо?

– Собаку в любом случае надо освободить и куда-то пристроить, – ответила я, – не оставлять же ее в пустом доме.

– Ладно, – проворчал Кирьянов, – надо, наверное, какое-то полотенце взять, пасть ему завязать, чтоб не кусался.

– Подождите, – вдруг сказал Борис Михайлович, – Гектор меня немного знает – я бывал у Ивана раньше. Может, пес не станет кидаться. Он вообще-то хорошо обучен.

Качанов тяжело поднялся с места, опираясь на спинку дивана.

– Я пойду с вами – вдруг все же не узнает, – сказал бизнесмену Кирьянов.

Он взял со стола длинную плотную салфетку, на которой стояло блюдо с фруктами, и обмотал ею правую руку.

Я подошла к лежащему на полу Ивану и присела около его вытянутой руки. Он был бледен, красивое лицо покрылось потом, шумное дыхание отнимало у него много сил.

– Потерпи, дурак, сейчас «Скорая» подъедет.

Он приоткрыл глаза и снова их закрыл.

– Ваня, куда ты спрятал драгоценности Алены?

Нет ответа.

– Вань…

В соседней комнате раздался оглушительный лай, который скоро затих, но перерос в глухое утробное рычание. Борис Михайлович ввел Гектора в гостиную, с трудом придерживая его за ошейник. Кирьянов шел следом, разглядывая свое запястье – видно, пес успел щелкнуть зубами, прежде чем Качанов его немного успокоил.

Гектор увидел хозяина, лежащего на полу, и взвыл протяжным воем. Он потянул Качанова за собой, и тот не смог остановить пса, который подбежал к Ивану и принялся его облизывать, после чего лег рядом, положив голову на руку хозяина, и тихонько заскулил.

– Так, и что теперь? – спросил Владимир Сергеевич.

– Володь, посмотри на ошейнике, – попросила я.

Кирьянов чуть не закатил глаза:

– Ты шутишь? Может, кинологов вызовем? Или братьев Запашных…

Борис Михайлович осторожно приблизился к собаке и положил руку на лобастую голову Гектора.

– Ну что, малыш. Все в порядке. Все в порядке.

Гектор чуть шевельнул ухом и поднял глаза на Качанова. Борис Михайлович погладил его по холке, почесал.

Гектор негромко гавкнул.

– Где у него намордник? Эй! – Кирьянов крикнул сотрудникам, которые находились в холле. – Посмотрите, не висит ли у двери намордник?

– Подождите. – Качанов нащупал застежку под горлом собаки и осторожно расстегнул.

Гектор зарычал.

– Борис Михайлович…

– Тихо, – Качанов медленным, почти невидимым движением вытянул ошейник из-под мохнатого воротника Гекторовой шеи и протянул Кирьянову. Среди стразов, украшавших кожаный ремешок, блестели серьги и кольцо с голубым камнем.

– На простом клее держатся. Как ты догадалась? – ошеломленно спросил Кирьянов.

– Вспомнила Муратика, – ответила я.

Никто меня не понял, но переспрашивать не стали.

Снаружи взвизгнула сирена, и через минуту в комнату вошли врачи с носилками. За окном уже было совсем темно.

* * *

Я почти никогда раньше не задумывался о том, что было бы, вырасти я в полной семье. Моя мама обеспечила мне прекрасную жизнь, полную радости и достатка. Она была успешна и ни в ком не нуждалась. У меня было все, что нужно, – друзья, дом, хорошие вещи. Я учился в лучшей школе города и получил отличное образование в сфере финансов. Мне всегда везло. Но три года назад у моей матери нашли рак.

Из жизни она уходила стремительно, словно кто-то спешно стирал следы ее существования из этого мира. Сгорела как спичка. Я даже не успел свыкнуться с мыслью о ее потере, как уже остался один. Впоследствии, когда мне стало известно, что единственная законная жена моего отца умирала так же, я подумал, что это, наверное, проклятие тех, кто к нему прикасается.

В один из последних дней она открылась мне. Я сидел у ее кровати в больнице и держал за руку. Мама совсем исхудала – сквозь тонкую кожу, казавшуюся бумажной, проглядывали синие ниточки вен. Черты лица заострились. Она уже была не похожа на ту молодую женщину, излучающую силу и энергию, которой всегда была. Казалось, в больничных подушках утопала не она, а ее бледная тень. И эта тень вдруг сжала мою ладонь и сказала:

– Я хочу тебе открыть секрет, Ваня. Никогда не хотела тебе говорить об отце, потому что он даже не знает о твоем существовании, но сейчас понимаю, что нельзя уносить эту тайну с собой…

Чтобы произнести эту фразу ей потребовалась целая вечность, а чтобы выговорить его имя – один вздох.

Качанов!

Мой отец – Борис Михайлович Качанов! Строительный король, отгрохавший по окраинам города целые микрорайоны. Человек, имя которого произносят с придыханием даже чинуши и министры. Сначала я не поверил, но вскоре понял – на смертном одре так жестоко не лгут.

Мама, собрав остатки сил, рассказала мне, как в юности познакомилась с молодым повесой и забеременела буквально после первой же ночи. Говорить ему она не стала – понимала, что ветреный наследник влиятельной городской семьи не из тех людей, что женится «по залету», а аборт делать не захотела. Родила меня и воспитала, никогда больше не вспоминая о Борисе Качанове, только изредка читая о нем в прессе. Может, и не сказала бы никогда, но, покидая сына так рано, не хотела оставлять его совсем одного на земле.

Похоронив маму, я на две недели заперся в доме, заливая свое горе спиртным. У меня не хватало сил даже выглянуть в окно. Гамма чувств, которую я испытал, была невообразимой – злость, отчаяние, страх, одиночество, печаль, боль. Осознавая себя взрослым человеком, самостоятельным и готовым к жизни, я вместе с тем не мог смириться с тем, что теперь вынужден быть один и что положиться могу только на себя. Близких родственников у меня не осталось – бабушка и дедушка умерли за пять лет до маминой смерти. Братьев и сестер не было, а для собственной семьи я был еще слишком молод. Меня поддерживали друзья, но их присутствие только подчеркивало мой одинокий статус.

Я погрузился в депрессию и в те дни сделал свою первую в жизни ставку. Хотел отвлечься. Мне повезло – один раз, второй, третий. Сначала это были сайты онлайн-казино, потом игровые автоматы, наконец, частные закрытые клубы.

Первый крупный проигрыш не заставил меня задуматься – только раззадорил. Я продолжал играть, и везло мне все чаще. В вихре новых эмоций и впечатлений я мог забыть о своей потере.

Конечно, я по-прежнему грустил и оплакивал маму, но все это не могло продолжаться вечно. Чувства стали притупляться. Постепенно я привык к своему новому существованию.

Об отце я не забывал. Как было забыть? Тайное знание позволяло мне ощущать одиночество не так остро. Я начал изучать его жизнь, стал искать встреч и наконец за игровым столом с одним влиятельным человеком узнал о том, что Качанов ищет личного помощника.

Образование позволяло мне претендовать на эту должность. Тем более что деньги, оставшиеся после матери, таяли, а удача в игре была понятием переменным и нестабильным. Мне нужна была эта работа.

Заполучить ее оказалось легче, чем я думал. Фортуна и тут была на моей стороне. Из того же разговора за игровым столом я узнал, что резюме для Качанова отбирает старший секретарь, которую зовут Светлана. Мне даже дали адрес ее электронной почты, но вместо того чтобы послать свое резюме через Интернет, я принес его лично.

Светлана оказалась женщиной средних лет, очень серьезной и деловой. Я быстро понял, что мое обаяние, безотказно работавшее на юных девушек, тут не сработает, и решил действовать нагло и прямо – предложил ей порекомендовать Качанову мою кандидатуру в обмен на любые условия с ее стороны. Светлана, удивившись моей смелости, спросила, не охренел ли я. Я ответил, что просто знаю, чего хочу, и готов любыми путями добиться своего. И что моя настойчивость и напор помогают мне не только в жизни, но и в постели.

Я и тут рассчитал верно. Светлана показалась мне тлеющим костром, который ждал, чтобы его пробудили от сна и рутинных будней за письменным столом в приемной. Она оглядела меня с ног до головы и, усмехнувшись, велела явиться к ней домой в этот же вечер. Мне потребовалось три ночи, чтобы мое резюме легло на стол Качанову, а я, минуя все предварительные собеседования, попал к нему на прием.

Помню этот день как сейчас. Я вошел в его кабинет уверенной походкой и внешне спокойным, хотя внутри сгорал от волнения. Отец сидел за столом, подобный глыбе. Он подождал, пока я займу место напротив него, и снял очки, потерев переносицу.

– Кто вы и почему хотите на меня работать?

Я выдал заготовленную и тщательно отрепетированную перед зеркалом речь о собственных достоинствах, но Качанов выслушал ее с сомнением.

– Все это я уже слышал неоднократно. Расскажите, почему я должен взять именно вас, а не кого-нибудь из тех пятисот кандидатов, которые несколько дней рассказывают мне ровно то же, что и вы сейчас.

Слова застряли у меня в горле.

«Потому что я твой сын, папа», – зашумело у меня в голове.

Но вслух я этого не сказал. Вместо этого, стерев с лица заискивающую улыбку, я произнес следующее:

– Не знаю, что вы хотите услышать. На такой вопрос обычно отвечают, что у вас крутая компания, а сами вы – финансовый гений и работать на вас – заветная мечта каждого, кто хочет занять приличное место под солнцем. Но я пришел сюда просто потому, что хочу высокооплачиваемую работу и готов на все, чтобы ее заполучить. На все.

– И что вы сделали, чтобы заполучить это собеседование? – спросил Качанов.

– Я переспал с вашей старой секретаршей, – не задумываясь, ответил я, – три раза. Хотя изначально мы договаривались на два.

Качанов снова надел очки и повнимательней вгляделся в мое лицо. В какой-то миг мне показалось, что он сейчас разглядит во мне свои черты и сам все поймет. Но вместо этого Борис Михайлович щелкнул коммутатором и вызвал Светлану.

Когда та вошла, он сухо бросил ей:

– Вы уволены.

Женщина опешила и хотела что-то сказать, но Качанов знаком дал ей понять, что возражения бесполезны.

– Вы действительно хотите, чтобы причина вашего увольнения была описана в трудовой книжке? – спросил он. – Я дам вам возможность уйти без скандала – напишите заявление по собственному желанию, и к вечеру чтобы вас тут не было.

Я сидел не шелохнувшись. Когда дверь за несчастной закрылась, я подумал, сейчас он выгонит и меня. Но строительный король сидел молча, глядя мне в глаза.

Не выдержав этих гляделок, я спросил:

– Мне тоже можно идти?

– Да, – сказал Качанов, – идите. Идите и найдите мне новую секретаршу. Вы наняты.

Много позже, когда я уже стал правой рукой Качанова и незаменимым личным помощником, мне наконец хватило смелости узнать, почему он меня нанял.

– Я подумал, что твоя наглая, отвратительная честность – это именно то, что мне нужно, – ответил отец. – Лицемеров вокруг меня хватало. Нужен был тот, кто не будет лизать мне зад, а тот, кто будет называть вещи своими именами. Ну и, разумеется, пойдет на все, чтобы добиться своей цели.

Следующие несколько лет я был его тенью – нанимал персонал, занимался его счетами и личными вопросами, сопровождал во всех поездках. Я научился угадывать его настроение по движению бровей и предсказывать желания, выучил досконально его распорядок, привычки и любимые блюда. Покупал ему женщин и устраивал вечеринки. Собирал информацию на сотрудников. В конце концов мы стали достаточно близки, и я готов был ему открыться. Но тут меня ждал страшный удар – ОН решил открыться мне. И рассказал об Алене.

Я был шокирован тем, что мое место уже давно и прочно было занято. И кем – знаменитой актрисой, которая не сходила с экранов страны! Я почувствовал себя ограбленным. Как же так? Это моя судьба должна была сложиться подобным образом.

Сначала я разозлился на отца – какой же ты похотливый кобель, Борис Михайлович Качанов! Интересно, нет ли у тебя в закромах прошлого еще внебрачных детей?

Потом на мать – если бы она рассказала все раньше, я бы давно занял свое место рядом с отцом. А если бы открылась ему, то мне даже не пришлось бы прикладывать для этого усилий. Глупая гордая женщина!

И наконец я разозлился на Алену – ведь в конечном итоге это она отняла у меня все.

Борис Михайлович попросил держать ее существование в тайне, а еще доверил мне быть связующим звеном между ним и дочерью. Сам он не мог часто с ней видеться – боялся, что СМИ узнают об их родстве. Огласка повредила бы скандалом не только ему – Качанов опасался, что Алене придется нелегко, ведь в глазах общественности она стала бы не успешной молодой актрисой, добившейся всего своим талантом, а очередной «папиной дочкой», сделавшей карьеру благодаря деньгам отца.

Меня такое положение дел вполне устраивало – я мог познакомиться с сестрой и держать руку на пульсе. Сказав себе, что спрячу свою ненависть и буду просто притворяться, я охотно взялся за новое для меня задание.

Но все развивалось совсем не так, как я планировал. Сопротивляться обаянию Алены, ее детской открытой душе и чистоте мыслей было невозможно. Я понял, почему отец души в ней не чает, и сам искренне полюбил сестру. Но глубоко внутри меня продолжала изводить черная зависть. Она разгоралась с каждым днем, и я боролся с двумя противоположными чувствами в своей душе – привязанностью к Алене и ненавистью к ней. Я понимал, что никогда не смогу сравняться с сестрой и, даже узнав о моем существовании, отец никогда не станет любить меня так же. Она родилась, чтобы затмевать солнце. А я был просто собой – жалким завистником, алчным и зависимым от острых ощущений и азартных игр. Кому нужен такой сын?

Игра позволила мне жить безбедно. Я построил дом и завел хобби – стал охотиться, чтобы снять напряжение и избавиться от черных мыслей. Но чем чаще я ходил с Аркадием Ивановичем в лес, тем сильней мне хотелось убить сестру. Каждый раз, видя кровь на своих ладонях, сжимая в руках горло подстреленной птицы, я представлял себе, что это она – ее кровь, ее горло. Я просыпался от ночных кошмаров. Перестал спать, потерял аппетит. В конце концов, осознав, что веду опасную игру со своим подсознанием, я перестал ходить на охоту и переключился на рыбалку. А еще стал чаще ездить в Москву – к ней.

Охотничий голод отступил. Постепенно я стал мыслить ясно, избавился от навязчивых мыслей. Мы с Аленой много разговаривали и гуляли вместе. Она привыкла ко мне и даже начала поверять свои секреты. Спокойствие, которого я так жаждал, наконец овладело мной. Через год я открылся сестре.

К моему удивлению, Алена поверила сразу.

«Я всегда чувствовала какую-то особую связь с тобой!» – сказала она и спросила, почему я не сказал ничего Качанову.

Вопрос был резонным. Я и сам уже долгое время раздумывал над сложившейся ситуацией. Конечно, мое признание вызовет недоверие у Бориса Михайловича, возможно, даже гнев. Но ведь все можно доказать.

Мы с Аленой решили заказать генетический тест. Я легко раздобыл волосы Качанова, а также принес в лабораторию пластиковый стаканчик, из которого он пил кофе в поездке. Тест признал его отцовство.

Мы радовались с Аленой как дети. Я представлял себе, как буду счастлив с новообретенной семьей, какой прекрасной и удивительной станет наконец моя жизнь. Но тут Качанов в одном из разговоров со мной упомянул, что хочет в будущем оставить компанию Алене. И во мне заново разгорелся недобрый огонь.

Это признание Качанов сделал на одном благотворительном вечере, когда мы вышли на свежий воздух, чтобы выкурить по сигаре на балконе одного из роскошных отелей города. Я помню, как смотрел вниз с десятого этажа на улицу, растекшуюся под нами неоновым морем, и пытался проглотить ярость, комком вставшую у меня в горле.

Вернувшись в тот вечер домой, я напился и разбил плазму в гостиной, швырнув в экран полную бутылку шампанского. Сделать Алену наследницей огромной империи, передать ей руководство компанией! Девчонке, которая до сих пор при слове «деньги» невольно морщит нос. Девчонке, которая ни черта не смыслит в строительстве и финансах. Девчонке, которая и так получала все что хотела!

А как же я?

Неужели я виноват только тем, что моя мать решила всего добиваться сама и меня научила быть таким? Я годами пахал для того, чтобы занять достойное место в обществе, и не гнушался никакой работы. А она даже палец о палец не ударила, чтобы сделать в своей профессии хоть один самостоятельный шаг.

В порыве гнева я не думал о том, что Алена не виновата. Или о том, что, узнай Качанов обо мне, все вообще сложилось бы по-другому. Меня разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, я хотел следовать нашему с Аленой плану и открыться отцу – мы запланировали сделать это в сентябре, когда Качанов будет праздновать юбилей. С другой стороны, детская, всепоглощающая, иррациональная ненависть захлестнула меня и не давала мыслить здраво. Во мне рождалась жажда мести, и в какой-то момент – я сам не понял когда – она победила.

В июне я крупно проигрался. Сумма долга была неподъемной, а продавать дом, чтобы расплатиться, мне отчаянно не хотелось. Зная, что Алена может попросить у отца любую сумму, я соврал Качанову, что в Москве меня ждут на свадьбу друга, и отправился к сестре в надежде, что она выручит меня деньгами. Мне казалось, я имел право просить о таком одолжении, и я не сомневался в успехе. Но внезапно она отказала мне.