У меня заболела голова. Я хотела попросить водителя сделать потише, но не решилась под пристальным взглядом Муратика. Так, в полном молчании, мы и доехали до охранной конторы, работавшей с домом Алены.

Я с радостью выбралась из машины наружу и, расправив затекшие ноги, принялась отряхивать подол сарафана, собравший всю многолетнюю пыль и крошки с заднего сиденья.

– Посиди тут, приятель, мы скоро, – пробормотал Иван, тоже вылезая наружу.

– Гав! – ответил Муратик и уставился на нас в окно.

Его хозяин повел нас к синей железной двери под арочным пластиковым козырьком, которая располагалась в торце обычной кирпичной пятиэтажки.

Внутри нас встретил парень в такой же форме, как у Евгена, только он казался карикатурой на нашего спутника. Такой же мускулистый и бритоголовый, но очень низкого роста.

Мы поздоровались, изо всех сил сдерживая улыбки.

– Кофе хотите? – спросил коротышка и, не дожидаясь ответа, махнул в сторону кофейного аппарата.

Иван, помня о моей кофемании, не говоря ни слова, двинулся в его сторону.

– Евген сказал, вам нужны записи?

– Да, – ответила я, присаживаясь на стул, который Евген услужливо мне пододвинул, – дом номер четыре «а» по Третьей Дубровской улице. Записи нужны за семнадцатое июня.

– Ты говорила, Семеренко не помнил точно – семнадцатое или шестнадцатое, – напомнил Иван, подходя ко мне с пластиковым стаканчиком, в котором плескалась коричневая жидкость.

Я отхлебнула и едва не поморщилась. Вкус у аппаратного кофе был как яд.

– Он сказал еще, что это был день рождения режиссера Егора Темновского. Я посмотрела в Интернете. Нам нужно именно семнадцатое июня, – сказала я твердо.

– Вам повезло, – хмыкнул коротышка, – скоро бы эту запись стерли. Мы не храним видео дольше четырех месяцев, если в нем нет необходимости.

Коротышка принялся искать нужную запись на компьютере, а я тем временем повернулась к Евгену.

– Вы долго работали с Аленой. Расскажите, была ли у нее возможность встретиться с кем-нибудь так, чтобы вам об этом не было известно?

– Сколько угодно, – ответил громила.

Он уселся на обычный офисный стульчик, стоявший у железного шкафчика, и тот заскрипел под его могучей пятой точкой.

– Мы находились при ней постоянно только первые три недели. Дальше в этом необходимости не было. Я и Ромаха сопровождали ее днем, а вечером уезжали. У нее дома была тревожная кнопка. Она в любой момент могла позвать на помощь.

– Хоть раз такое бывало?

– Нет. Но один раз она попросила нас не уезжать вечером, а немного посидеть на улице в машине. Мы просидели до полуночи, потом Алена дала отбой.

– Ничего не произошло?

– Нет. Было спокойно.

– Вы спрашивали, чего она боялась?

– Она не сказала ничего определенного. Мы думали, так, перенервничала мадам. Может, испугалась какого-нибудь поклонника.

– Когда это произошло?

Евген подумал, а потом медленно протянул:

– Да, кстати, примерно тогда же – в середине июня.

– Наверное, она испугалась этого странного визитера и беспокоилась, что он вернется, – предположила я.

– Почему же она нас не поставила в известность? – удивился Евген.

– Это хороший вопрос, – ответила я. – Думаю, она понимала, что вы обязаны докладывать отцу обо всех контактах, особенно подозрительных, и не хотела, чтобы ему стало известно об этой темной личности.

– Значит, Борис Михайлович мог знать посетителя, – сказал Иван, – значит, это кто-то из Тарасова.

– Совсем не обязательно, – пожала я плечами, – Алена могла влипнуть в какую-нибудь неприятную историю в Москве. Но я искренне надеюсь, что это не так. Потому что в этом случае расследование нужно продолжать здесь, а у меня уже нет сил.

– Я тоже надеюсь, что он ваш, тарасовский, – посмурнев, выдал Евген, глядя в экран компьютера, где коротышка искал на записи нужную дату. – Иначе получится, что мы тут не уследили.

– Вот ваш дом семнадцатого июня, – обернувшись, позвал нас его товарищ, – подъезд какой нужен?

– Первый, – ответил Иван, – квартира двенадцать.

– Квартиру я вам не покажу. Камеры здесь расположены у входа в здание и по периметру. Какое время вас интересует?

– Четыре часа дня. Можно отмотать на более раннее время, чтобы не пропустить нашего посетителя.

Видеозапись замелькала перед нашими глазами. Несколько человек в ускоренном темпе, как в немом кино, побежали перед нами, но никто, похожий по описанию на таинственного гостя, не появлялся в поле зрения камер. Наконец в 16:15 к подъезду подошел человек. На нем была толстовка с капюшоном, уже знакомая мне по рассказам нескольких человек, и мешковатые брюки, скрывавшие фигуру.

Я выругалась – неудачный ракурс камеры показывал человека сбоку и сверху. Кроме того, качество записи было не очень хорошим и черно-белым.

– Записи редко требуются, это спокойный район, – в оправдание сказал коротышка, – руководство экономит на оборудовании.

– Я даже не могу понять, женщина это или мужчина.

– Мужик, – сказали хором Иван и Евген.

– Видно же.

– Нет, – возразила я, – в такой одежде непонятно. Если бы камера снимала с другого ракурса, было бы лучше видно. Черт.

– Может, когда оно выйдет обратно, удастся получше рассмотреть? – со смехом предположил Иван.

Ждать пришлось недолго. Фигура в мешковатой одежде вышла из дверей спустя двадцать минут. На этот раз силуэт сгорбился, покинул подъезд спиной вперед и в таком комичном виде, согнувшись, исчез из поля зрения камеры наблюдения. Другая камера выхватила его издалека – человек не прошел вдоль дома по дорожке, а побежал по газону, через кусты и перелез через металлический забор в месте, которое от наших глаз надежно скрывали ветки деревьев.

– Он или она знает расположение камер, – уверенно сказал коротышка, – у этих деревьев одна из слепых зон. Наверное, наблюдал за домом.

– Мне кажется, это все же мужик, – сказал Иван, нахмурившись.

– Возможно, ты прав. Да и сосед говорил, что Алена ссорилась с мужчиной. Но по этому видео нельзя сказать уверенно. Одежда мужская, фигура худощавая. Если бы стройная девушка захотела скрыть свой приход от камер, так бы и оделась. Кто бы это ни был, ясно одно, – я повернулась к Ивану, – если это убийца, то убийство Алены спланированное, а не внезапное. Душегуб знал, что мы будем искать его на камерах, и сделал или сделала все, чтобы не быть опознанным. Значит, уже тогда все планировал.

– А сосед?

– Слова соседа – косвенное доказательство. Он слышал ругань и видел спину убегающего человека. Лица его не разглядел. Но надо с ним поговорить. Спасибо, – поблагодарила я коротышку.

Евген дружески хлопнул его по плечу.

– Да не за что, похоже, – растерянно протянул в ответ сотрудник.

Мы вышли из здания охранной фирмы и опять полезли в джип, где на переднем сиденье, изнывая от нетерпения, нас ждал Муратик.

До Третьей Дубровской улицы мы добрались без приключений. Пес перестал нами интересоваться и, высунув в открытое окно свою гигантскую башку, восторженно рассматривал окрестности. Я заметила на его ошейнике какие-то значки, ленточки и пуговицы, висевшие там для украшения.

– Что это за порода? – осторожно поинтересовался Иван.

– Да пес его знает, – ответил Евген, не отрывая взгляда от дороги, – вырос у моей мамки в деревне. Я его забрал, чтобы к делу тут пристроить, но он уже взрослый был для обучения, да и характером не вышел. Добрый, как сказочная, мать его, фея. Если встретит злоумышленника, то скорее залижет его до смерти. Но по внешнему виду в доброте его не заподозришь, поэтому бывает полезен.

– А что у него на ошейнике? – спросила я.

– Да так, моя прихоть. Мы с ним в разных переделках бываем. Оставляю себе что-то на память о тех событиях и к нему на ошейник цепляю, чтобы по дому не валялось. Вот ваш дом. – Евген ткнул пальцем в сторону.

И перед нами справа вырос знакомый по картам гугла дом со стеклянным фасадом.

– Я вам не нужен, тут подожду, – сказал охранник, выруливая к обочине.

Мы выпрыгнули из внедорожника, и Муратик заскулил нам вслед.

– Да сейчас они вернутся, не ной, – проворчал Евген, потрепав своего лохматого друга по загривку, – две минуты не прошло, а ты уже привык к незнакомым людям. Что вот ты за создание?

Иван достал ключ, и мы с ним, открыв замок на дорогой кованой калитке, пошли по дорожке, выложенной клинкером, ко входу.

– Вон два ее окна, – показал Ваня на четвертый этаж.

Двор был пустынным в этот час. Я увидела стройную пару шикарных лип у забора, в тени которых скрылся преступник.

Иван перехватил мой взгляд.

– Если бы их спилили при стройке, у нас был бы шанс, – сказал он. – Алена рассказывала, что жители отстояли эти деревья.

– Деревья ни в чем не виноваты. Не будь их, преступник еще что-нибудь придумал бы.

Внутри было прохладно и очень чисто. Я даже залюбовалась этим просторным подъездом. Пол был отделан мраморной плиткой. Всюду стояли живые цветы, лестницы были широкими, а в лифте тихонько играла инструментальная музыка из невидимого динамика.

Мы поднялись на четвертый этаж.

– Хочешь посмотреть ее квартиру? – спросил Иван. – Может, там есть что-то важное?

– Давай заглянем, – согласилась я. – Никогда не знаешь, что может оказаться полезным.

Иван открыл дверь Алениной квартиры, и мы вошли – осторожно, словно здесь еще обитал призрак убитой девушки. Комнаты были светлыми и со вкусом обставленными. Везде царила безупречная, почти стерильная чистота.

– Тут, наверное, даже отпечатков пальцев Алены не найдешь. Все вылизано до блеска, – сказала я, осматриваясь.

Иван заглянул в холодильник.

– Тут тоже пусто. Только банка сгущенки стоит, – он грустно усмехнулся, – это было ее любимым лакомством. Она рассказывала – на приемах и вечеринках подавали самые изысканные десерты. А она возвращалась домой и покупала по дороге любимую банку сгущенки на вечер.

Накрытая бархатным покрывалом кровать, мягкий ворсистый ковер, дизайнерская этажерка с книгами в виде ветвистого дерева. За стеклянной перегородкой круглый глянцевый стол у панорамного окна.

Я выдвинула ящики, порылась немного в бумагах, которые нашла в письменном столе.

– Ничего интересного, – пришлось наконец мне признать, – счета на оплату, сценарии, визитные карточки, дорожные карты. Где-то должны быть еще дневники. Даша говорила, Алена с детства их писала. Надо бы найти.

– Такое не хранят на виду, – ответил Иван, – надо посмотреть в других местах.

– Где здесь смотреть? Первый раз вижу такую тягу к минимализму.

– Там платяной шкаф в прихожей. Может, в нем?

Идея показалась мне интересной.

– Давай посмотрим.

Отодвинув зеркальную дверь, я увидела ряд полок с идеально сложенными вещами, а также нишу с висящей в чехлах верхней одеждой. В верхнем отделении, предназначенном для головных уборов, стояло несколько коробок с крышками. Иван достал их и поставил на небольшой столик у двери. Внутри лежала всякая всячина. Лампочки, зажимы для бумаг, ручки и карандаши, старые фото на документы, сломанные научные часы… Я накрыла коробку крышкой и велела Ивану поставить все на место.

– Закрываем все и идем к соседу. Здесь я ничего не найду. Она словно не хотела оставлять в этом доме следы своего существования.

– Да, есть такое ощущение, – согласился Иван, – но это скорее свидетельство детской травмы. Нина Ильинична постоянно убиралась в доме. Алена мне рассказывала, что, если мама не стирала, значит, она мыла посуду, а если не протирала полки, значит, чистила ванну.

– Я не заметила особой чистоты у них в доме, – ответила я.

– В последнее время Нина Ильинична сдала. Но раньше была помешана на уборке.

Мы вышли из квартиры и заперли дверь.

– Нам нужна десятая квартира, – сказала я и направилась к той, что была напротив.

Иван нажал на кнопку звонка. В глубине дома разлилась мелодичная трель.

Жилец, открывший нам дверь, полностью соответствовал описанию Семеренко: высокий, худой мужчина за шестьдесят, с нездоровым, красным цветом лица.

– Слушаю вас, – сказал он, когда мы поздоровались и я показала ему удостоверение частного детектива, на которое он даже не взглянул.

– Мы помогаем полиции в расследовании убийства Марианны Белецкой, вашей соседки, – объяснила я.

– О, я слышал, – сочувственно закивал старик, – бедная девочка! Это какой-то кошмар. Такая была вежливая, всегда здоровалась, никакой звездной болезни. Грех говорить, но хорошо, что этот ужас случился не здесь. Как бы мы ходили теперь по этим лестницам? Не знаете, что будет с квартирой? Наверное, продадут, но кто и кому? Вы должны понять мое беспокойство. Хорошие соседи нынче редкость. Вот с Аленой нам всем повезло…

Я попыталась прервать этот словесный поток:

– Парень Алены рассказал нам, что в начале лета вы стали свидетелем какой-то ссоры, о которой ему рассказали.

– Да, было такое. Но потом все было тихо. Она больше ни с кем не ругалась.

– Расскажите о том случае. Вы видели лицо ее посетителя?

– Нет, не видел. Понимаете, моя квартира напротив, я всей ссоры, должно быть, не слышал. Крики до меня донеслись, когда они уже вышли на лестничную клетку.

– О чем шел разговор, помните?

– Что-то про деньги вроде бы. И про ответственность. Марианна выкрикнула фразу, которую я четко расслышал: «Пора поумнеть и забыть о том, что я что-то тебе должна!»

– А что ответил ей посетитель?

– В том-то и дело, что громко кричала она, а этот некто что-то шипел себе под нос. Я не расслышал. Правда, когда я вышел на площадку, чтобы их успокоить, мне послышалось, что этот тип в балахоне сказал: «Ты пожалеешь», но я не могу быть уверен.

– А дальше?

– А дальше ничего. Они услышали, что я вышел, этот мерзавец рванул вниз по лестнице. Я только спину мельком увидел. На голове у него капюшон от кофты был натянут.

– Скажите, как думаете, могла под этой одеждой скрываться женщина?

Старик подумал.

– Ну. Мне показалось, что говоривший – мужчина, парень. Но если подумать – худая вполне могла. Если у нее нет выдающихся – вы понимаете – частей тела, то почему нет? Штаны были пузырями, кофта объемная. Похоже на то, в чем рэперы ходят.

– Сейчас они уже так не одеваются вроде, – встрял Иван.

– Ну, раньше одевались. Помните, штаны были модные, у которых ширинка промеж коленок начиналась, – старик рассмеялся тихим скрипучим смешком, – вот что-то похожее было на нем надето. Поди разгляди, парень или девка. Марианна извинилась тогда передо мной за шум и расплакалась. Я провел ее в квартиру и налил воды, потом ушел к себе. А вечером пришел этот парень ее, актер Семеренко, и я ему все рассказал. Меня напугало то, что я расслышал – «Ты пожалеешь!». Мало ли безумных идиотов на свете. Выходит, я прав оказался, – старик печально опустил голову.

– Выходит, – откликнулся Иван.

Он помрачнел и глянул в сторону лестницы, словно надеялся рассмотреть того, кто по ней убегал два с половиной месяца назад. Я погладила его по руке, и он накрыл мою ладонь своей.

– А в СМИ говорят, Семеренко и убил, – спохватился старик, – врут, что ли?

– Все может быть, но следствие пока не располагает такими данными. Он всего лишь подозреваемый.

– А вы как думаете? Вы же лучше знаете? – вкрадчиво спросил сосед.

Похоже, искреннее сочувствие к убитой девушке не лишало его живого любопытства.

– Я ничего не могу исключить. Вы нам очень помогли, спасибо.

Мы с Иваном попрощались и медленно двинулись вниз. Я разглядывала стены и ступени, словно убегавший мог оставить какой-то след, сохранившийся до наших дней. Разумеется, ничего не было. В полном молчании мы дошли до машины, где Муратик приветствовал нас оглушительным лаем.

– Ну как, нашли что-нибудь? – спросил Евген, когда мы уселись на заднем сиденье.

– Только новые вопросы, – ответила я и машинально погладила Муратика по голове.

Он перегнулся через спинку сиденья и облизал меня огромным, как полотенце, языком.

– Новые вопросы лучше старых, – заключил Евген, – гоним в аэропорт?

Я кивнула. На душе было погано.

* * *

– Почему ты сказала, что появились новые вопросы? – спросил Иван.

Мы сидели в зале ожидания, и я наблюдала, как за окном взлетают и садятся самолеты. Это напомнило мне, что через несколько дней я буду на пути к своему долгожданному отдыху и надо бы до этого времени распутать дело Алены Каменцевой. Иван пару минут назад сходил за едой и, вернувшись, протянул мне тонкий пластиковый стаканчик с кофе и бутерброд с семгой, завернутый в бумагу.

– Дорогое удовольствие, – заметил он, усаживаясь рядом со своим стаканчиком, – еда в аэропорту мне уже не по карману.

Я откусила от бутерброда. На вкус все было как бумага.

– Так что там с новыми вопросами? – напомнил Иван.

Я вздохнула и отпила кофе:

– Куда, черт возьми, делись ее другие дневники?

– Зачем они тебе? Думаешь, на одной из страниц там написано: «Мой убийца – такой-то такойтович?» Да выбросила, наверное, вот и все.

– Ну, представь только, – не согласилась я, – ты ведешь дневники с детства. Тщательно все записываешь. Исписал тонну тетрадей, задокументировал почти каждый день. Тебе это важно. И вдруг все выбрасываешь в мусорку?

– Почему нет? Может, она осознала, что не стоит жить прошлым? – Иван быстро расправился со своим бутербродом и скомкал бумагу с недовольным видом: – За такие деньги должно быть как минимум вкусно.

– А как максимум? – рассмеявшись, спросила я.

– Как максимум я должен был умереть от гастрономического оргазма, – ответил парень и, выбросив обертку в ближайшую мусорку, вернулся к нашему обсуждению: – Мне кажется, ты перебарщиваешь со сложностями. Алена могла просто устать от писанины. Или психанула и выбросила все.

Я покачала головой:

– Не верится. Это как надо психануть, чтобы отправить свой многолетний труд в мусорное ведро? Не представляю, что кто-то способен на такое.

Иван вытянул ноги в проход и прикрыл глаза:

– Хорошо. Но ты сказала: «новые вопросы», а не «вопрос». Что еще тебя гложет?

– Фраза, которую расслышал старик-сосед.

– «Ты пожалеешь»?

– Нет, другая. Алена сказала своему собеседнику: «Пора поумнеть и забыть, что я тебе что-то должна».

– Вот это действительно интересно, – сказал Иван. – Кому она могла быть должна?

– Именно! – с жаром подхватила я. – Если перебрать подозреваемых, то вариантов на первый взгляд не так много. Подруге Даше она должна что-нибудь?

– Маловероятно, – ответил Иван, – скорее это Даша ей должна.

– Видишь? Не сходится… Хотя, – подумав, протянула я, – подруга могла что-то утаить от нас.

– Но есть люди, которым, по их мнению, Алена действительно была должна, – напомнил Ваня, – тетка и бывший парень.

Резко замолчав, он внезапно фыркнул от смеха.

– Ты чего? – спросила я.

– Представил, как Лариса Ильинична в рэперских штанах удирает по лестнице.

– Да, версия с женщиной маловероятна. Все ведет к Светлову. Но мне слабо верится в такую разгадку. Убить девушку из-за старой обиды, поросшей мхом? – задумчиво произнесла я и вдруг почувствовала, как на меня опять навалилась зверская усталость.

В висках застучала тупая боль. Еще немного, и работать я смогу, только приволакивая за собой стойку с капельницей.

Я зевнула и потерла переносицу. Иван заметил это.

– Хочешь поспать? – спросил он, притягивая меня к себе сильной теплой рукой. – Нам еще полчаса сидеть до посадки. Мое дружеское плечо всегда в твоем распоряжении.

Я улыбнулась, но высвободилась. Щекочущее, приятное чувство разлилось в животе. К сожалению, оно было совершенно неуместно.

– В самолете посплю, – решила я, – а то не захочется просыпаться, и тебе придется нести меня по трапу.

– Ну, ты на первый взгляд не тяжелая, – пошутил мой спутник.

Я пристроила рюкзак на коленях и вытащила ноги из босоножек, в который раз проклиная себя за щегольские каблуки. Знала же, что устану! Зачем надела?

«Затем, – назидательно сказал внутренний голос, – что на каблуках твои стройные, длинные ноги выглядят еще длиннее и стройнее. Ты совсем потеряла голову, Иванова!»

«Да, – думала я, ощущая сонливость и проваливаясь в сладкую яму дремоты, – я потеряла голову. Надо срочно ее искать».

Из полусна меня вывел телефонный звонок. Я вытащила из рюкзака телефон и посмотрела на экран. Кирьянов!

– Слушаю тебя, друг мой, – ответила я, заметив краем глаза, как недовольно скривился Иван.

– Танька, ты где? – послышался строгий, взволнованный голос Владимира Сергеевича.

– В Москве. Скоро буду дома, – ответила я.

– Вот тебя мотает! Ты к Белецкой на квартиру, что ли, ездила? Наши московские коллеги там ничего не нашли. Пусто как в новостройке.

– Знаю. А вы уже арестовали Семеренко?

– Нет. Тут такое дело… – Кирьянов замялся, – пришел отчет судмедэксперта.

– И что он говорит? – заинтересовалась я.

– Он говорит, что, по его мнению, убийца – женщина.

– Женщина? – повторила я, не веря своим ушам. – А как он это заключил?

– По характеру ранений. Высота и угол нанесения смертельного удара свидетельствуют о том, что убийца был невысокого роста. Много ниже Семеренко, в любом случае.

– Ну, может, он присел.

– Зачем?

– Не знаю.

– Удар уверенный и глубокий. Из неудобного положения так не ударишь.

– Я так понимаю, у тебя сменился подозреваемый, – хмыкнула я.

Иван вопросительно посмотрел на меня. Я жестом дала понять, что потом все объясню.

– Да, – угрюмо откликнулся Кирьянов, – мы опять в самом начале. Соседей сегодня полдня опрашивали. Вышли на какую-то старую подругу убитой. Тетка сказала, что заметила ее на поминках.

Я с грустью подумала, что Дашу уберечь от внимания полиции не удалось. Наверное, она думает, что это моя вина.

– Да и за тетку мы опять взялись. Алиби у родственницы нет, а, как выяснилось, женская рука в убийстве вполне реальна, – продолжал тем временем Кирьянов. Я поняла, что он позвонил выговориться после напряженного дня. – Семеренко пока со счетов не сбрасываем, но я опять рою носом землю.

– Погоди рыть. Я прилечу через два часа. Сможешь встретить меня в аэропорту?

– Черт, я устал как собака, – вздохнул Кирьянов, – тебе не проще такси взять, чем гонять старого друга в такую даль? У меня завтра жарево на работе намечается. Совещание с министром и губернатором. Все недовольны, что убийцу не арестовали по горячим следам, хотя сами орали три дня назад: «Это Семеренко, ищите его!» Ничего не меняется в нашем деле.

– Не вешай нос. Лучше встреть меня и отвези на квартиру потерпевшей. Она же еще опечатана?

– А зачем? – взбодрился мой друг. – У тебя какие-то идеи?

– Не то чтобы идеи, скорее предчувствие. Я что-то упустила в первый раз. Мне надо понять что. Может, тебе и не потребуется рыть носом землю.

– Ладно, – сдался Кирьянов, – надеюсь, у тебя немного вещей.

– Мы налегке, – уверила его я.

– Мы? – недовольно переспросил Владимир Сергеевич. – Ты там со своим помощником, что ли?

– Да. На то он и помощник, чтобы помогать, – я подмигнула Ивану, и он смущенно отвел глаза, словно Кирьянов был прямо тут.

– Нас встретят, – сказала я, положив трубку.

Иван устало вздохнул.

– Мы куда-то поедем?

Мне вдруг стало стыдно. Парень и так, забыв о своей работе, мотается со мной по разным городам и с готовностью подставляет свое «дружеское плечо». Пора и честь знать.

Я мягко улыбнулась своему верному рыцарю:

– Вань, ты уже достаточно мне помог сегодня. Приземлимся – можешь ехать домой. В конце концов, расследование – это моя работа, а не твоя. У тебя наверняка куча своих дел.

– Нет, – покачал головой парень, – лучше поеду с тобой. Я в этой истории до конца. Мне важно знать, что случилось с Аленой.

– Ладно, – быстро согласилась я и откинулась на жесткое сиденье, закрыв глаза, чтобы он не заметил, как они загорелись довольным огнем.

– Ты одна летишь на свои острова? – спросил Иван откуда-то из темноты.

* * *

Кирьянов вел машину нервно, но аккуратно.

– Выкладывай! – потребовал он, когда мы выскочили на шоссе и, обгоняя медленно едущие машины, полетели в сторону центра.

– Нечего пока выкладывать. Я должна осмотреть еще раз квартиру.

– Ладно, – недовольно проворчал мой друг, – но ты скажешь наконец, кто твой наниматель?

– Ее отец.

– Ее кто? – воскликнул Владимир Сергеевич, вильнув рулем от изумления.

Сбоку раздался визг тормозов и возмущенное гудение.

– Эй! – подал голос Иван, который до этого момента делал вид, что дремлет на заднем сиденье. – Ты не должна была раскрывать личность заказчика!

– Спокойно, Ваня, – откликнулась я. – Во-первых, договоренности об этом не было. Во-вторых, пора уже все рассказать полиции. Вместе нам будет легче докопаться до сути. Мы же не можем использовать ресурсы официального следствия вслепую.

– А у Бориса Михайловича не будет неприятностей? – спросил Иван.

– У какого это Бориса Михайловича? – нахмурился Кирьянов. – Неужели у «строительного короля»?

Я кивнула с невозмутимым видом, хотя сохранять спокойствие было трудно – у моего друга был такой ошеломленный вид, что выглядело это предельно комично.

– Ты шутишь? – не мог успокоиться он. – Хочешь сказать, отец невинно убиенной Алены Каменцевой – Борис Михайлович Качанов?

– Да.

– Так это в корне меняет дело! Все его враги теперь в подозреваемых. Это же тонна работы, километры отчетов, сотни опрошенных, – застонал подполковник Кирьянов.

Я протестующе подняла руку:

– Не гони коней. О том, что она его дочь, знали пара человек. Эта информация тщательно скрывалась – даже вы не докопались. Думаю, все гораздо проще, и убийцу нужно искать в ее окружении.

– Хорошо, если так.

Я не удержалась от насмешки:

– Надо было отрабатывать все версии, а не упираться в этого Семеренко.

Кирьянов возмутился:

– Многоуважаемый Юрий Павлович все еще под вопросом. Неважно, косвенные улики против него или нет. Альтернативы пока нет.

– Хорошо. Давай отложим споры. Просто посмотрим еще раз на место преступления. Там должно быть что-то, что укажет на убийцу.

– А если нет? – спросил Иван.

Вопрос повис в воздухе. Каждый из нас понимал, что, если мы в ближайшее время не найдем зацепку, окажемся в тупике, и у истинного убийцы будет больше времени замести следы.

Входя в подъезд, я задержала дыхание. Но, на удивление, смрадный дух стал менее резким. Вместе с тем я почувствовала запах химических средств.

– Лестницу соседи сегодня с хлоркой вымыли, – недовольно объяснил Кирьянов, – хотя мы просили ничего не трогать до окончания следствия.

– Видно, людям надоело жить в этой нестерпимой вони. Их можно понять, – сказал Иван.

– А если они уничтожили какие-нибудь улики? – возмутился Кирьянов.

– Вы же уже обследовали подъезд, – удивилась я.

– Может, нам потребуется еще один осмотр. – Владимир Сергеевич в очередной раз сорвал печать и отпер дверь.

Мы друг за другом прошли внутрь.

– Включи везде свет, – попросила я Ивана.

Он обошел квартиру, щелкая выключателями. Кирьянов шумно вздохнул и устало огляделся.

– Я просто не знаю, куда еще смотреть и чего искать, – сказал он.

– Володь, я знаю, – прошептала я.

Голову опять начала охватывать поясом горячая, пульсирующая боль. Я продержалась на ногах день, и теперь мое тело мечтало только об одном – добраться до кровати до того, как меня свалит обморок или хватит удар. Но надо взять себя в руки.

– Нас трое, – обратилась я к мужчинам, – давайте смотреть. Я начну с ее комнаты, а вы можете осмотреть прихожую и комнату матери.

Дверь в спальню Алены была приоткрыта. В этот раз, озаренная неживым электрическим светом, комната показалась мне болезненно-неуютной.

Еще раз.

Стол. Бумаги, валявшиеся в беспорядке на полу, нетронутые с момента ее ухода. Аккуратно застеленная тахта. Пришпиленные к стене фотографии, рисунки, стихи. Мой взгляд побежал по череде листов, висевших над столом, – уже знакомые мне постеры, стихи, картинки. Деревья в снегу, знакомый вид на парк из ее окна, и иллюстрации к сказкам: «Жар-птица», «Конек-Горбунок», «Сестрица Аленушка и братец Иванушка», «Двенадцать месяцев», сцена из «Морозко» с отлично нарисованным старцем и его ледяным посохом. Фотография самой Алены – детский портрет с куклой.

Я присела и рассмотрела то, что валялось на полу. Все это мне было знакомо. Иван фотографировал этот ворох бумаг в прошлый наш визит. Правда, он снимал его сверху, не разбирая на отдельные листы.

Я разгребла кипу бумаг и рассмотрела те, что лежали сверху, и те, что оказались под ними.

Чувство, что я вижу, но не понимаю, опять накрыло меня тревожной волной. В этот раз оно было сильнее, чем раньше. Я поняла, что ищу в нужном месте. Но что это? Что из этих рисунков, записей и фотографий действительно важно?

Я схватила листы, валявшиеся на полу, и стала заталкивать себе в рюкзак. Плевать, что там подумает Кирьянов. Его ребята все осмотрели и не заинтересовались этими бумагами, а мне от них будет польза. Дома, выпив чашку настоящего кофе и приняв ванну с эфирным маслом, я смогу спокойно обо всем подумать.

Сидя на полу, я бросила случайный взгляд на кровать, и мне показалось, что под ней что-то лежит. Покрывало свесилось до полу, но в просвете его кистей виднелось что-то светлое. Коробка! Такая же, как те, что прятались в платяном шкафу Алениной московской квартиры.

Я вытянула ее – внутри лежали тетради. Наконец мне повезло! Почему же Кирьянов и его эксперты этим не заинтересовались?

Я открыла блокнот, лежавший сверху, и, кажется, поняла, в чем дело. Детским круглым почерком на первой странице было выведено «Днивник Алены К., 2 «А».

Вытащив все содержимое, я убедилась, что десять тетрадей разного формата относились к самым ранним детским годам актрисы. Возможно, спецы Кирьянова их даже не сфотографировали, сочтя ненужными для следствия. Где же остальное? Она не должна была их спрятать далеко.

Мои мысли прервал какой-то стук. В прихожей кто-то чертыхнулся.

– Ну ты неловкий, парень! – послышался насмешливый голос Кирьянова, и тут же его веселость сменилась тревогой: – Погоди-ка, встань…

Я выскочила в коридор, бросив рюкзак, и увидела, как Владимир Сергеевич помогает Ивану подняться.

– Я зацепился за что-то, – виновато произнес тот, потирая ушибленное колено.

– Да погоди. Смотри, Тань, – позвал меня Кирьянов.

Он что-то рассматривал на полу. Обувная полка была сдвинута, на ковровой дорожке валялись пыльные ботильоны и черная туфля на низком каблучке. Рядом что-то тускло блеснуло.

– Это ключи. Откуда они тут взялись? – удивился мой друг. – Что ты зацепил? – спросил он у Ивана.

Тот покрутил головой и указал на полку с обувью.

– На тумбу, кажется, наткнулся.

– Это из туфли выпало.

– Ну, выпало и выпало. Мало ли где люди ключи хранят, – проворчал Иван, – разве это важно?

– Я не знаю, что важно, – отрезал Кирьянов, – мои криминалисты этого не увидели. Завтра всем по шеям надаю. – Он достал из кармана пару перчаток и, надев их, подцепил ключ за брелок в виде паука.

Я застыла. Кирьянов увидел мое удивление и спросил:

– Что? Ты что-то знаешь? Чьи это ключи?

«Надо сказать, – засвербело в усталом мозгу. – Надо сказать ему. Или подождать?»

Я помотала головой, потому что сама не понимала, что увидела и как это объяснить. Мозг сделал какой-то вывод, но за его реакцией я уже не успевала.