– Куда вы спрятали перья перед моим приходом?
24
Исчезнувший Микеланджело
Сандерс смотрел ему вслед, сомневаясь, в самом ли деле он видел Вентресса — или же облаченная в белое фигура была своего рода наваждением, насланным радужным лесом. Казалось невозможным, чтобы Вентресс умудрился пробраться на борт судна, пусть даже прикинувшись одним из экспертов по сельскому хозяйству, хотя Сандерс и был столь поглощен перспективой впервые увидеть загадочную зону, что не удосужился присмотреться к своим попутчикам.
Через несколько месяцев после моего возвращения Лонг написал, что его учеба катится под откос. Со времени нашего разговора ему казалось, что «источник его внутренних сил» словно бы пересох. Ему было стыдно, что он поддался увлечению, имевшему такую темную изнанку. Однако, когда я спросил, отправил он перья обратно в музей, Лонг ответил, что пока у него не было времени. Я начал беспокоиться, что он так и не сможет освободиться от их притягательной силы. Даже в этом случае я не собирался сообщать Адель о моей находке. Лонг совершил свою долю ошибок, однако меня тревожило, что он сильнее страдал от последствий кражи из Тринга, чем сам Эдвин.
— Вы хотите передохнуть, доктор? — спросил Радек. — Мы можем чуть задержаться.
— Как вам угодно…
Эдвин воспользовался им, буквально подставил, так что любой, кто заинтересовался бы преступлением, нашел бы большой жирный крест, отмечающий кого-то еще. Зачем Лонг что-то выкладывал на форуме от его имени? Зачем надо было отправлять тушки в Норвегию, чтобы потом уже Лонг пересылал их покупателям? Зачем еще просить Лонга о пересылке денег через PayPal, как не для того, чтобы подготовить козла отпущения? Эдвин просто создавал вокруг друга, который его боготворил, дымовую завесу, чтобы было легче сбежать, прихватив деньги.
Что за человек мог так поступить? После моего разговора с Лонгом, который был явно подстроен Эдвином, у меня появилось еще больше сомнений в его диагнозе. Был ли он и вправду симулянтом?
Они остановились у одного из металлических кнехтов. Сандерс присел на него, все еще размышляя о неуловимо ускользающей фигуре Вентресса и его истинной сути. Вновь он ощутил чувство замешательства, порожденное странным освещением в Порт-Матарре, смятение, некоторым образом символизируемое Вентрессом с его костистым, напоминающим череп лицом. И однако, сколь бы полно, казалось, не отражал Вентресс удивительный полумрак города, Сандерс был уверен, что именно здесь, в Монт-Ройяле, этот облаченный в белое человечек найдет себя.
— Капитан… — Не думая, о чем говорит, Сандерс продолжал: — Радек, я был с вами не до конца откровенен…
Моя первая попытка поговорить об этом с доктором Барон-Коэном быстро закончилась: он объяснил, что по понятным этическим причинам, он не вправе обсуждать подробности этого дела без разрешения Эдвина. Однако, когда я спросил его, может ли кто-то, теоретически, симулировать синдром Аспергера, он ответил, что в конечном итоге диагноз зависит от клинических оценок.
— Доктор? — Радек не отрывал глаз от Сандерса. Он кивнул, будто догадавшись, что именно тот скажет.
«Биологических тестов на аутизм не существует. – Написал мне он. – Это значит, что, как и в случае любого психиатрического диагноза, его, в принципе, возможно симулировать, давая фальшивые ответы на вопросы врача. Но даже в этом случае играет роль опыт и способность специалиста различать ложь».
— Поймите меня правильно. — Сандерс указал на сверкающий из-за реки лес. — Я рад, что вы здесь, Радек. Раньше я думал только о себе. Нужно было оставить Форт-Изабель…
Барон-Коэн просил меня доверять его суждениям, но после того, как я прочел его экспертное заключение, предназначенное для суда (которое я получил от одного близкого к Эдвину человека), я нашел в нем ключевые ошибки. Например, что «Эдвина не интересовали деньги» и он не считал, «что совершил что-то предосудительное, выкрав птиц». Возможно, ошибки Барон-Коэна были неизбежным следствием заключения, сделанного на основе единственного осмотра. Я провел годы, выстраивая хронологию этого преступления, а этот психиатр из Кембриджа виделся с ним всего лишь пару часов.
— Я понимаю вас, доктор. — Радек коснулся его руки. — Нам пора, а то мы отстанем от остальных. — И, пока они шли вдоль по пирсу, он добавил своим негромким голосом: — Вне этого леса все кажется поляризованным, не так ли, разделенным на черное и белое? Подождите, пока не доберетесь до деревьев, доктор, — там, возможно, вы ощутите единство того и другого.
Или, может быть, это было неизбежным следствием хрупкости самого процесса постановки диагноза.
В заключении, представленном суду, Барон-Коэн подкреплял свой диагноз результатами пройденного Эдвином теста для оценки синдрома Аспергера у взрослых. Однако была веская причина сомневаться в достоверности ответов на вопросы вроде «мне легко понять, что думает кто-то еще, просто взглянув на его лицо».
Крушение
В 2011 году в статье, опубликованной в журнале «Nature», Франческа Хаппе, – когнивный нейробиолог из Королевского колледжа Лондона, – подвергла сомнению разработанную Барон-Коэном диагностику. «Остается под вопросом, являются ли точными эти самонаблюдения, – как и все наши другие самонаблюдения». Научный консультант Барон-Коэна, по имени Ута Фриф, вторила Хаппе: «В этой методике все еще не достает строгих исследований… На данный момент автор полагается на ответы людей, вроде: «да, я человек, интересующийся деталями», а не на наблюдение за ними при выполнении разных задач».
Их компанию разделили на несколько меньших групп и к каждой приставили по паре сержантов. Они прошли мимо небольшой очереди из легковых автомобилей и грузовиков, на которых последние остававшиеся в городе европейцы подвозили свои пожитки к пристани. Семьи французских и бельгийских горных инженеров терпеливо дожидались своей очереди, подчиняясь регулировщикам из военной полиции. Улицы Монт-Ройяля выглядели совсем пустынными, похоже было, что все местное население давным-давно покинуло город. Пустые дома отгородились от солнечных лучей закрытыми ставнями, и только солдаты расхаживали взад-вперед мимо закрытых банков и магазинов. Забитые брошенными автомобилями боковые улочки лишний раз подтверждали, что единственным путем для бегства из города оставалась река.
Через два года после того, как диагноз спас Эдвина от тюрьмы, Американская психиатрическая ассоциация убрала это расстройство из пятой редакции Диагностического и статистического руководства по психиатрическим расстройствам. Такая спорная мера, – исключение синдрома Аспергера как отдельного расстройства, всего через девятнадцать лет после того, как оно было добавлено в предыдущую редакцию, – была принята «во многом из-за того, что исследования обнаружили недостаток постоянства в постановке этого диагноза», писала Ханна Розин из «The Atlantic». Проведя обширный анализ, авторы доклада, опубликованного в журнале «Archives of General Psychiatry», обнаружили, что детям со схожими результатами тестов могли ставить разные диагнозы: «был ли ребенку поставлен диагноз синдром Аспергера, аутизм или другие нарушения развития, в основном зависело от достаточно произвольной интерпретации клинического специалиста».
Когда они подходили к контрольно-пропускному пункту, в двухстах метрах слева от которого сверкали джунгли, на улицу вывернул громоздкий «крайслер» с помятым крылом и резко затормозил прямо перед ними. Из него вылез высокий светловолосый мужчина в расстегнутом синем двубортном костюме. Он узнал Радека и помахал ему рукой.
В своей статье, посвященной исключению синдрома Аспергера из DSM-5[55] доктор Барон-Коэн писал, что «Психиатрические диагнозы не вырублены в камне. Их создают люди, и каждое следующее поколение врачей собирается за комитетским столом, чтобы изменить наше представление о «психических расстройствах».
— Это Торенсен, — объяснил Радек. — Один из владельцев копей. Похоже, он не сумел связаться с вашими друзьями. Впрочем, у него могут быть какие-нибудь известия от них.
Опершись одной рукой о крышу своей машины, верзила обшаривал взглядом крыши соседних домов. Воротник его белой рубашки был расстегнут, и он со скучающим видом почесывал себе шею. Несмотря на его атлетическое телосложение, в длинном мясистом лице Торенсена ощущалось нечто безвольное и эгоистическое.
Я чувствовал, что конец моего пути близок. Эдвин больше не отвечал на электронные письма, правда о Лонге была раскрыта. Но как бы я ни был рад увидеть у Лонга альбом с перьями, я знал, что так и не решил загадку, и большая часть недостающих птиц из Тринга находится где-то еще. В последнем поиске зацепок я прочесал более тысячи страниц расшифровок своих разговоров со всеми участниками событий за последние пять лет. Однако я никак не мог перестать думать о человеке, имевшем близкое отношение к этой истории, которому до сих пор удавалось меня избегать.
— Радек! — закричал он. — У меня времени в обрез? Это Сандерс? — Он резко вздернул голову в сторону доктора, потом кивнул ему. — Послушайте, я до них добрался — они в госпитале при миссии неподалеку от старого отеля «Бурбон» и собирались подойти сюда. Но минут десять назад он позвонил, что его жена куда-то запропастилась и он должен отыскать ее.
Хранители коллекции Тринга рассказали, что изначально их подозрения пали на вязальщика мушек из Квебека по имени Люк Кутюрье. В какой-то момент они обнаружили его письмо двухлетней давности, где он спрашивал, можно ли приобрести у музея несколько тушек красногрудого плодоеда. Сотрудники отказались, вместо этого предложив прислать фотографию птицы в большом разрешении. Эта просьба была весьма неожиданной, так что сотрудники рассказали о ней Адель, когда та только начала расследование. Однако Адель исключила Кутюрье из списка подозреваемых.
— Куда-то запропастилась? — повторил доктор Сандерс. — Что это значит?
Во время нашей встречи в Дюссельдорфе Эдвин сказал мне, что его бывший наставник (которого он считал Микеланджело вязания мушек) в 1990-е годы не только побывал в хранилище Тринга, – в чем сомневались в музее – но и был первым, кто посоветовал ему посетить этот музей. В какой-то момент нашего разговора Эдвин сказал, что отправил Лонгу несколько тушек, потому что его друг своими мушками этого «заслуживал». Я подумал, а вдруг он что-то отправил и Кутюрье?
— Откуда мне знать? — Торенсен забрался обратно в машину, втиснув на сиденье свое крупное тело, будто мешок с мукой. — Но в любом случае он сказал, что будет здесь ровно в шесть. О’кей, Радек?
— Спасибо, Торенсен. Мы подойдем.
Мои подозрения возросли, когда я начал копаться в неактивном аккаунте Кутюрье на «Linkedln»[56] и заметил, что он был связан с доктором Полом Суитом, ответственным за коллекцию птичьих тушек Американского музея естественной истории в Нью-Йорке. Я немедленно написал Суиту, который ответил, что в 2010 году Кутюрье попросил предоставить ему доступ к музейной коллекции райских птиц, котинг и красногрудых плодоедов. Когда хранители коллекции поинтересовались причиной, Кутюрье ответил, что желает «углубить свои познания и проверить некоторые гипотезы», что не прошло проверки на научную ценность, так что он получил отказ.
Кивнув, Торенсен дал задний ход и, подняв тучу пыли, развернул машину. Резко газанув, он умчался прочь, чуть не сбив проходившего мимо солдата.
Я отправлял Кутюрье сообщения на форумах, но его учетные записи уже много лет были не активны. Я выведал адрес его электронной почты у другого вязальщика мушек, но по нему тоже не отвечали. Я добавил в друзья других членов его семьи, пытаясь его найти, но сам он будто испарился.
— Да, твердый орешек, прямо-таки необработанный алмаз, — прокомментировал Сандерс. — Если здесь уместно это выражение. Вы думаете, он и в самом деле добрался до Клэров?
Единственный человек, спросить которого мне пришло в голову, был Джон Маклейн. Когда я с ним связался, он сидел у себя в подвале, красил перья и сортировал заказы со всего мира. Последний раз они с Кутюрье виделись на выставке в Соммерсете, где он договорился о совместном номере для них с Бадом Гидри, администратором ClassicFlyTying.com, который надеялся таким образом сэкономить. Кутюрье пользовался репутацией эксцентричного человека, так что когда Гидри рассказал, что тот украл его кредитную карточку и за выходные набрал долгов на тысячу долларов, Маклейн оборвал с франкоканадцем все связи.
Радек пожал плечами:
Для поиска Кутюрье Маклейн посоветовал связаться с его другом по имени Робер Делиль. Вскоре я уже проглядывал огромный альбом с тушками экзотических птиц, выложенный на Фейсбуке. На одной из фотографий пять котинг в превосходном состоянии были разложены веером на столе, за которым Делиль вязал мушек. На другой красовался красногрудый плодоед с глазницами, набитыми хлопком. На еще одной были десятки тушек музейного качества.
— Скорее всего. Он не очень-то заслуживает доверия, но зато кое-чем мне обязан — я помог ему с лекарствами. Трудный человек, всегда ведет какую-то свою игру. Но нам он полезен. Остальные шахтовладельцы давно уже уехали, но Торенсен все еще тут, а при нем большой катер.
Я отправил Делилю сообщение, спрашивая, может ли он связать меня с Кутюрье, но Делиль ответил, что тот больше не доступен. Кутюрье, – поделился он, – потерял работу в 2010 году. В последние несколько лет Делиль потратил сорок тысяч долларов, скупая каждую крупицу у своего бедствующего друга. После того, как Кутюрье продал свои перья и тушки экзотических птиц, он больше не вязал мушек.
Сандерс оглянулся, вспоминая нападение на Вентресса в гавани Порт-Матарре.
– Много среди них было красногрудых плодоедов и котинг? – с нетерпением спросил я. Мари-Жози, которая родилась в Монреале, поправляла мое французское произношение.
— Большой прогулочный катер? С декоративной пушкой?
Подробности строчка за строчкой появлялись на экране: у Кутюрье было «десять красногрудых плодоедов, пять черноголовых трагопанов, три гватемальских квезала, два африканских луневых ястреба, дрофы и все котинги, – в виду имелись все семь видов котинг, один из которых находился под угрозой исчезновения.
— Декоративной? Нет, на Торенсена это не похоже. — Радек рассмеялся. — Я что-то не могу припомнить его катер. А почему вы спросили?
«А что насчет райских птиц?» – спросил я. «Конечно, – написал он. – Я не могу назвать все числа, но у него было все».
— Мне показалось, что я видел его раньше. А что нам делать дальше?
С колотящимся сердцем я спросил, были ли у тушек на ногах бирки. После долгой паузы Делиль ответил «да».
— Ничего. До отеля «Бурбон» отсюда почти три мили — это такая старая развалина. Если мы отправимся туда, то, чего доброго, можем не успеть вовремя вернуться.
Когда я спросил, можно ли на них взглянуть, он сказал, что сам со мной спишется.
— Странно… Сюзанна Клэр вдруг куда-то делась.
По наитию я вернулся на страницу Делиля в Фейсбуке и начал просматривать сотни фотографий мушек, крючков и птичьих тушек в поисках дополнительных улик. Я переслал Маклейну изображение трех целых тушек красногрудого плодоеда, окруженных восемью отрезанными и ощипанными грудками этой же птицы. От когда-то сияющих ярко-оранжевых перьев осталась только высушенная голая кожа.
— Может, ей надо было навестить пациента. Вы думаете, это как-то связано с вашим приездом сюда?
– Очень много отстрелянных гильз, – написал в ответ бывший детектив. – Должно быть, та еще была перестрелка.
— Надеюсь, что нет… — Сандерс застегнул пиджак. — Мы ведь вполне можем до прихода Макса осмотреть лес.
Было непохоже, что Делиль опасался подозрений, демонстрируя свою коллекцию. На одной из фотографий был кусок чудной райской птицы. На другой – все семь видов котинги, рядом с перьями джунглевой курицы, черноголового трагопана и двух разных подвидов красногрудого плодоеда. Все перья были аккуратно разложены веером на крупном куске шкуры полярного медведя. Если бы я смог доказать, что купленные им птицы были из коллекции Тринга, то смог бы вычеркнуть из списка недостающих тушек добрых двадцать птиц.
Однако вскоре я сделал неутешительное открытие: у Делиля был аккаунт на eBay. Даже если это были птицы из Тринга, их давно уже след простыл. Под ником Bobfly2007 он продавал перья огненного шалашника за девятнадцать долларов, перья гватемальского квезала по сорок три доллара штука, перья красногрудого плодоеда за сто тридцать девять долларов и целую тушку находящейся под угрозой вымирания галстучной котинги за четыреста семнадцать долларов пятьдесят центов.
Следуя на некотором расстоянии за инспекционной группой, они свернули в один из переулков. Постепенно они приближались к лесу, возвышавшемуся по обе стороны от дороги всего в четверти мили от них. Растительность тут была довольно скудной, кое-где из песчаной почвы торчали островки травы. Здесь, на полпути к лесу, на автоприцепе соорудили передвижную лабораторию; вокруг бродил чуть ли не взвод солдат, они подбирали лесной мусор, срубали с деревьев мелкие сучки и ветки и складывали их, словно осколки витражей, на расставленные в ряд складные столики. С востока по периметру город окружал сплошной лесной массив, перерезая шоссейную дорогу на Порт-Матарре и далее на юг.
Листая список более чем двух тысяч состоявшихся торгов, я насчитал продаж перьев на одиннадцать тысяч девятьсот одиннадцать долларов сорок центов, что давало eBay комиссию более чем в тысячу триста долларов. Читая отзывы покупателей, – «очень приятно иметь дело, дружелюбное обслуживание» и «большое спасибо за быструю доставку», – я дивился, как только eBay может позволять себе такое открытое нарушение CITES и других законов против контрабанды объектов дикой природы.
Группами по двое и по трое они пересекли опушку леса и углубились в заросли обледеневших папоротников, росших на крошащейся под ногами почве. Песчаная ее поверхность казалась непривычно твердой, словно подвергшейся обжигу, из свежезапекшейся корочки торчали шипы сплавившегося песка.
Однако продажи Делиля были еще мелочью по сравнению другими продавцами перьев, которых я нашел на этом аукционе. Простой поиск огненных шалашников, – вида, больше всего пострадавшего от кражи в Тринге, – привел меня на страничку Дага Миллсапа, зарегистрированного под ником lifeisgood 503. Пара перьев там продавалась за двадцать четыре доллара. Заметив на фоне одной из фотографий целую тушку, я написал ему, притворившись заинтересованным покупателем. Даг ответил, что уступит ее за тысячу восемьсот долларов. Хотя огненный шалашник не является охраняемым видом, до кражи из Тринга в сообществе вязальщиков мушек эту птицу было не так просто достать. «Большинство этих птиц, – из коллекции 1920-х годов», – писал Миллсап, завлекая покупателей «взглянуть на мои остальные аукционы, на предмет редких и труднодоступных материалов».
В нескольких шагах от автофургона два механика крутили в центрифуге охапку покрытых сверкающей коркой ветвей. Вокруг растекалось непрерывное свечение, это осколки отраженного света вылетали из вращающегося резервуара, чтобы тут же раствориться в воздухе. И солдаты, и прибывшие официальные лица, бродившие по огороженному для исследований участку, как один, обернулись, чтобы посмотреть на результат. Когда центрифуга остановилась, механики заглянули в резервуар; там, лишившись своего обрамления, лежала охапка поникших ветвей, их побелевшие листья уныло налипли на металлическое дно. Вместо комментария один из ассистентов показал Сандерсу и Радеку установленный внизу специальный сосуд для сбора выделяющейся жидкости. Сосуд был пуст.
Миллсап проживал в Оушен-Парк, штат Вашингтон, где совместно со своей женой владел пиццерией, однако он предлагал удивительно большой ассортимент тушек и перьев редких птиц. Учитывая, что на eBay у него было два аккаунта, мне пришлось нанять помощника, чтобы импортировать данные о его покупателях в таблицу. «Прекрасный винтажный» красный ара был продан за четыреста девяносто долларов, сине-желтый ара за шестьсот пятьдесят долларов, и целая тушка ошейниковой котинги за тысячу шестьсот семьдесят пять долларов. По мере того, как ряды таблицы один за другим заполняли разные виды, – ошейниковая котинга, нитчатая райская птица, пингвин, траурный какаду Бэнкса, – итоговая сумма быстро превысила восемьдесят тысяч долларов.
Ярдах в двадцати от леса к взлету готовился вертолет. Тяжелые лопасти его винта вращались, словно слегка изогнутые книзу лезвия, исторгая из потревоженной растительности вспышки света. Резко накренившись, вертолет тяжело поднялся в воздух и, раскачиваясь из стороны в сторону, пополз наискосок над лесной крышей; его лопасти взбивали воздух, чтобы обрести в нем надежную опору. Солдаты, как и вновь прибывшие, замерев на месте, следили за яркими вспышками света, срывающимися с его винта, словно огни святого Эльма. Затем с оглушительным грохотом, напоминающим рев раненого животного, он плавно скользнул назад и нырнул хвостом вниз к раскинувшемуся в сотне футов под ним пологу леса; в кабине отчетливо были видны оба пилота, вцепившиеся в ручки управления. Взвыли сирены припаркованных вокруг обследуемого пятачка штабных машин, и, не сговариваясь, все дружно бросились к лесу, как только вертолет скрылся из виду.
Несмотря на то, что eBay в рамках защиты и охраны диких животных советует своим пользователям придерживаться международных договоров типа CITES и внутреннего законодательства, вроде договора о перелетных птицах, для предотвращения незаконной торговли компания не предпринимает ничего.
Они еще бежали по дороге, когда доктор Сандерс почувствовал, как земля под ногами дрогнула от удара.
Делилю и Миллсапу не нужно было использовать какие-нибудь кодовые слова в описании птиц. Во многих объявлениях были написаны латинские названия, которые легко бы позволили операторам eBay найти их, – если, конечно, такие поиски вообще ведутся. На этом сайте не получится найти рог носорога, но если вбить в строку поиска находящуюся под угрозой исчезновения галстучную котингу или гватемальского квезала, продажа которых запрещена Приложением № 1 CITES, то за них можно заплатить через PayPal, и почтовая служба США довезет их до вашей двери, с гарантией возврата денег.
Из-за деревьев волнами накатил свет. Дорога вела прямо к месту крушения, по обеим сторонам от нее неясно вырисовывались дома, к которым вели подъездные аллеи.
Я отправил в eBay несколько запросов, но компания мне не ответила. Только когда я отправил им список ссылок на текущие аукционы, где продавались птицы, находящиеся под угрозой исчезновения, и спросил, как мне следует понимать комиссию, которую eBay взимает с этой нелегальной торговли, мне что-то написали.
В течение нескольких часов мне пришло письмо от Райана Мура, старшего менеджера eBay по международным корпоративным вопросам, в котором была куча корпоративного жаргона, заставившая меня содрогнуться, вспомнив те размытые заявления, которые я писал, будучи младшим сотрудником по связям с общественностью в Агентстве США по международному развитию в Багдаде.
— Лопасти превратились в кристаллы, пока он стоял рядом с деревьями! — крикнул Радек, когда они перелезали через ограду. — Вы же видели, как кристаллы тают. Лишь бы с пилотами все было в порядке!
«eBay стремится делать все возможное для защиты видов, находящихся под угрозой», – писал Мур. Все эти словесные обороты имели большое значение: eBay не то, чтобы делает все, что может, но очень к тому стремится.
Дорогу им преградил сержант, он оттеснил было назад Сандерса и остальных гражданских лиц, толпящихся у заграждения. Радек крикнул что-то сержанту, и тот пропустил Сандерса, а затем отрядил и часть своих людей. Солдаты бежали перед Радеком и доктором Сандерсом, через каждые двадцать ярдов они останавливались и пытались разглядеть что-либо между деревьями.
«eBay демонстрирует стремление к запрету продажи незаконных продуктов дикой природы на нашем сайте», – продолжал Мур. Не то, чтобы eBay действительно запрещал подобные продажи, но «демонстрировал стремление» это делать.
Мур подчеркивал, что на eBay публикуется более восьмисот миллионов объявлений и приводил «примеры и ссылки на ресурсы, содержащие подробности местных, федеральных и международных законов о защите дикой природы». Он добавлял, что компания «активно применяет эту политику с помощью системы фильтров, основанных на правилах, и жалоб, доступных пользователям eBay и государственным службам, а также путем удаления продуктов и продавцов в соответствующих случаях». Когда я спросил, как работает система фильтрации, и может ли он привести статистику касательно количества приостановленных аукционов, он не пожелал предоставить мне этой информации.
Я обратил его внимание на продажу перьев галстучной котинги, – защищенного вида, находящегося под угрозой исчезновения. Поскольку продавец разместил объявление, содержащее латинское наименование птицы, он нисколько не заботился о конспирации. Из этого явно следовало, что, какая бы система фильтрации не использовалась eBay, она не содержала названий из Красной книги Международного союза охраны природы, – основной базы данных по видам, находящимся под угрозой. Мур пообещал разобраться. Когда я обновил страницу с аукционом на тушку котинги, там ничего не было.
Скоро они очутились уже в самом лесу, вступили в зачарованный мир. Вокруг с кристаллических деревьев свисали космы стеклянного мха. Заметно похолодало, словно повсюду все сковало льдом, но сквозь раскинувшийся над головой полог леса беспрерывно накатывали волны света.
Конечно, это было всего лишь латанием дыр. Мне стало интересно, – что будет, если напрямую на сайте воспользоваться формой для жалоб вместо того, чтобы связываться с сотрудниками пресс-службы. Я пожаловался на незаконную продажу пары перьев гватемальского квезала, но через неделю, без какой бы то ни было реакции со стороны компании, они были проданы за тридцать девять долларов.
Здесь процесс кристаллизации зашел еще дальше. Заграждение вдоль дороги покрылось мощной коркой, которая превратила его в сплошной частокол, покрытый с обеих сторон шестидюймовым слоем белого инея. Одинокие дома сверкали среди деревьев, словно свадебные торты, а их белые крыши и дымовые трубы превратились в экзотические минареты и барочные купола. На лужайке, ощетинившейся остриями зеленого стекла, сверкал, словно работа Фаберже, детский трехколесный велосипед, его колеса превратились в сверкающие яшмовые короны.
Делиль перестал выходить на связь.
Спины солдат все еще маячили впереди Сандерса, но Радек отстал, прихрамывая и то и дело останавливаясь, чтобы ощупать подошвы своих ботинок. Теперь Сандерсу стало ясно, почему была закрыта дорога на Порт-Матарре. Полотно шоссе превратилось попросту в ковер из стеклянных и кварцевых иголок пяти-шести дюймов высотой, в которых отражались испускаемые листвой цветные лучи света. Шпоры впивались в башмаки Сандерса, вынуждая его кое-как ковылять по обочине.
После того, как я годами выискивал одно имя за другим, я решил в открытую написать на форуме, бросив вызов всему сообществу, чтобы оно помогло мне найти недостающие тушки. Если Эдвин действительно был единственной паршивой овцой в этом стаде, писал я, почему бы им не поработать сообща над устранением урона собственной репутации?
— Сандерс! Вернитесь, доктор! — До Сандерса, словно слабое эхо в подземной пещере, донеслись отзвуки слов Радека, но спотыкающийся доктор не свернул с дороги, следуя замысловатым узорам, которые, вращаясь, разворачивались у него над головой, словно мандалы из драгоценных камней.
«Черное око алчности всплыло снова» – написал в ответ Аарон Остож, продавец перьев из Орегона, чьим семейным девизом было «Бог. Семья. Перья». Впервые я увидел его имя, когда он пошутил, что несколько клочков красногрудого плодоеда были «украдены из музея естествознания и проданы с 3000 % прибылью», за целых четыре месяца до ареста Эдвина.
Позади него взревел мотор, и мимо промчался «крайслер» Торенсена; тяжелые покрышки крушили кристаллы, облепившие поверхность. Обогнав доктора ярдов на двадцать, автомобиль, покачнувшись, остановился, мотор тут же замолк, и Торенсен выскочил наружу. Крикнув, он махнул Сандерсу рукой, чтобы тот возвращался назад — по туннелю из желтого и малинового света, в который превратил шоссе полог леса у него над головой.
Остож и все остальные были не рады, что кто-то опять поднял тему кражи из Тринга. Несколько человек начало жаловаться, что я просто пытаюсь «мутить воду». Один раздраженно предложил, раз я так беспокоюсь об этой истории, почему бы мне авансом не пожертвовать музею все деньги за свою новую книгу. Вэл Кропивницки сравнил меня с адвокатом, навязывающим свои услуги пострадавшему за процент, а потом добавил: «Может, мне просто надоела охота на ведьм? Может, мы просто все этим отравлены?».
— Назад! Идет вторая волна! — Дико оглянувшись по сторонам, словно в поисках кого-то, Торенсен припустил бегом за солдатами.
Бад Гидри, администратор сайта, был в бешенстве. Он сказал, что несмотря на все его усилия, тема кражи из Тринга может оставаться закопана «не глубже, чем на острие лопаты». Гидри объявил, что оставит мой пост до тех пор, пока он «не сползет вниз, тогда я замету его под ковер, пока он снова не всплывет».
Сандерс остался рядом с машиной. Лес ощутимо менялся, словно на него опускались сумерки. Панцирь, сковавший деревья и другую растительность, потускнел, потерял прозрачность. Хрустальный пол под ногами стал матовым и ощерился зубьями, которые на глазах превращались в базальтовые ножи. Исчезли сверкающие доспехи из цветного света, и на деревья надвигалось тусклое янтарное сияние, затеняющее усеянный блестками пол. Одновременно стало быстро холодать. Оставив автомобиль, Сандерс начал было пробираться по дороге назад (Радек по-прежнему что-то беззвучно кричал ему), но стылый воздух преградил путь, словно замороженная стена. Подняв воротник своего тропического костюма, Сандерс отступил к машине, подумывая, не укрыться ли внутри нее. Мороз крепчал, у доктора начало неметь лицо, руки казались хрупкими и бесплотными. Откуда-то донесся приглушенный крик Торенсена, мелькнула тень солдата, бегущего со всех ног между закованных в серый лед деревьев.
Однако вскоре он написал, что его засыпали личными сообщениями, требуя убрать объявление.
Почему это их так взволновало, подивился я. Я всего лишь попросил помочь вернуть экспонаты, украденные из музея. Я даже устроил так, что птиц можно было вернуть в Тринг анонимно.
Справа от дороги на лес наползала тьма, скрывая за собой силуэты деревьев, затем она внезапно переметнулась через шоссе. Острая боль пронзила глаза Сандерса, и он смахнул наросшие на глазных яблоках кристаллики льда. Когда зрение прояснилось, он увидел, что все вокруг него покрывает ускоряющий процесс кристаллизации густой слой инея. Острия на шоссе достигали в высоту уже более фута, напоминая собой иглы гигантского дикобраза, а сетка мха между деревьями стала более частой и менее прозрачной, так что стволы, казалось, съежились в пятнистые нити. Листья деревьев сливались в сплошную мозаику.
Так что всего через несколько часов Гидри объявил, что написанный мной пост будет удален: «Члены сообщества сказали свое слово. Обещаю, что если появится еще какое-нибудь упоминание этой темы, я удалю его немедленно».
Окна машины облепил толстый слой изморози. Сандерс взялся было за дверную ручку, но жуткий холод обжег его пальцы.
Гидри известил меня, что сорок один участник форума в частных сообщениях умолял его удалить мой запрос.
— Эй вы! Скорее! Сюда!
25
Голос, подхваченный эхом, доносился с подъезда к одному из домов у него за спиной. Оглянувшись в сгущающейся мгле, Сандерс разглядел массивную фигуру Торенсена, тот махал ему рукой с крыльца соседнего особняка. Казалось, что лужайка между ними относится к другой, менее мрачной зоне; трава сохранила здесь свою яркость и блеск, словно там оказался некий анклав, что-то вроде ока тайфуна.
Люди и перья
Сандерс бросился по дороге к дому. Воздух здесь явно был градусов на десять теплее. Добравшись до крыльца, он поискал глазами Торенсена, но шахтовладелец опять умчался в лес. Не решившись последовать за ним, Сандерс наблюдал, как приближающаяся стена мглы медленно пересекает лужайку, как ее пелена окутывает сверкающую над головой листву. На главной дороге «крайслер» уже оброс толстой коркой кристаллов, а его ветровое стекло расцвело тысячью хрустальных геральдических лилий.
Несколько недель спустя, когда Роберт Делиль наконец мне ответил, он поменял свои показания. Теперь он утверждал, что никаких бирок не было. Когда я задал вопрос про Кутюрье, Делиль ответил, что не слышал о таком. Чувствуя, что теряю его, я написал «Я просто хочу узнать, когда вы покупали у него тушки». Через пятнадцать минут он ответил «Ну, удачи» и больше от него никогда ничего не приходило.
В спешке обогнув дом, поскольку безопасная зона двигалась через лес, Сандерс пересек остатки заброшенного огорода, где доходившие ему до пояса растения из зеленого стекла вздымались вокруг, словно изысканнейшие скульптуры. Выжидая, пока застывшая на месте зона снова начнет свое перемещение, он пытался остаться в самом ее центре.
Может быть, Делиль купил у Кутюрье птиц из Тринга?
Весь следующий час он, спотыкаясь, брел через лес, не имея ни малейшего представления о направлении, шарахаясь из стороны в сторону от преграждавшей ему путь стены. Сандерс вступил в бесконечное подземелье, где самоцветные скалы смутно проступали сквозь призрачный мрак, словно огромные морские растения, а трава разбрызгивала белые фонтаны. Раз за разом он переходил дорогу. Острия доходили уже почти до пояса, и ему приходилось перебираться через их хрупкие стержни.
Я бы очень хотел это понять, но пока даже не знал, жив ли сам Кутюрье: Мари-Жози нашла некролог на французском о человеке с такой же фамилией. Кутюрье был для нас потерян, если, конечно, я не собирался прочесывать монреальские приюты для бездомных, морги и кладбища.
Мари-Жози, которой оставался всего месяц до родов, почувствовала мое раздражение и внесла ясность вопросом:
Однажды, когда он прислонился, чтобы передохнуть, к раздвоенному стволу векового дуба, с ветки у него над головой вдруг сорвалась огромная разноцветная птица и, зловеще крича, улетела прочь в ореоле света, каскадами изливавшегося из ее красно-желтых крыльев.
– А если он все еще жив и признается, что получил тушки от Эдвина? Что дальше? Разве они все равно уже не у него?
Наконец буря улеглась, и сквозь витраж лесного полога просочился бледный свет. Лес снова наполнился радугами, вокруг Сандерса разгорелось насыщенное, переливчатое сияние. Он шел по узкой дороге, которая, петляя, устремлялась к большому, колониального стиля, особняку, венчавшему собой на манер барочного павильона невысокий холм в самом центре леса. Преображенное морозом здание казалось нетронутым фрагментом Версаля или Фонтенбло, его пилястры и фризы сбегали с широкой крыши, словно застывшие потоки воды.
– Я бы тогда знал, наверное, – проворчал я, внезапно осознав, как мало я получаю отдачи от моей одержимости расследованием.
Дорога сузилась, огибая ведущий к дому склон, но ее спекшаяся корка, словно наст из полуоплавленного кварца, являла собой более заманчивую поверхность, нежели хрустальные зубья лужайки. Ярдов через пятьдесят доктор Сандерс наткнулся на усыпанную драгоценными каменьями гребную лодку, накрепко засевшую в полотне дороги; цепью из лазури она была пришвартована к обочине. Он понял, что идет по небольшому притоку реки и что под настом все еще бежит маленький ручеек. Из-за этого движения поверхность и оставалась здесь гладкой, без напоминавших шпоры шипов, сплошь покрывших лесную подстилку.
Пока он стоял рядом с лодкой, ощупывая кристаллы на ее бортах, к нему, пошатываясь, двинулась по насту огромная четвероногая тварь, наполовину вмурованная в землю; куски решетки из кристаллов свисали с ее головы и шеи, подрагивая, словно прозрачная кираса. Ее челюсти безмолвно заглатывали воздух, она изо всех сил передвигала свои скрюченные ноги, но так и не смогла продвинуться дальше нескольких дюймов от запечатлевшей абрис ее тела полыньи, в которую теперь стекала тонкая струйка воды. Окутанный сверкающим светом, истекающим из его собственного тела, крокодил напоминал сказочное геральдическое животное. Его слепые глаза превратились в огромные кристаллы рубина. Когда крокодил вновь потянулся к нему, доктор Сандерс ударил его по морде — и во все стороны разлетелись сковавшие пасть чудища влажные самоцветы.
Поначалу загадка кражи из Тринга была всего лишь головоломкой, отвлекающей меня от тяжести работы в «List Project». Я годами пытался заставить людей думать о десятках тысяч беженцев, спасающихся от войны, до которой нам больше не было дела. Моя компания в пользу радикального и быстрого решения, – вывоза наших переводчиков самолетом – потерпела катастрофическое поражение, и я знал, что начинаю жизнь, полную очень постепенных успехов, если мне повезет.
Теперь, прочесывая сеть в поисках каких-нибудь следов Кутюрье, я понял, что ввязался в очередную бесконечную борьбу. Я провозгласил себя спасателем музейных птиц несмотря на то, что даже сам музей признавал, что они потеряны для науки, и прекратил их искать. В полиции тоже получили признание вины и закрыли дело, и тоже прекратили расследование. Сообщество вязальщиков мушек не хотело иметь с моей задачей ничего общего.
Оставив крокодила вновь застывать, доктор Сандерс выбрался на берег и захромал прямо через лужайку к дому, сказочные башни которого смутно проступали над деревьями. Хотя доктор едва переводил дух и был на грани изнеможения, у него возникло какое-то странное предчувствие надежды и чаяний, словно он, как какой-то заблудший Адам, случайно наткнулся на забытые врата в запретный рай.
Из одного из верхних окон за ним наблюдал бородатый мужчина в белом костюме; ружье в его руках смотрело прямо Сандерсу в грудь.
Таблица из Тринга стала тем куском карты, который запустил мою экспедицию, но я находил только руины. Про шестьдесят четыре тушки, которые я хотел отыскать, я выяснил только, что останки пары из них находятся в Южной Африке у Рухана Нифлинга. Если Лонг помог продать Эдвину еще двадцать тушек, это снижало общее количество до сорока двух. Если тушки Кутюрье тоже были из Тринга, а подсчеты Делиля оказались верны, мне оставалось найти двадцать две штуки.
II
Но я каждый раз появлялся слишком поздно. Лонг уже продал все тушки, которые у него были. Даже если бы мне удалось установить связь птиц Кутюрье с Трингом, Делиль уже продал их с аукциона. Рухан готовился к вознесению на небо, и моя миссия его совершенно не беспокоила. Даже если Эдвину удалось меня обмануть, и тушки птиц все еще хранились в какой-нибудь камере долговременного хранения в Дюссельдорфе, я уже никогда об этом не узнаю, – после нашего разговора он больше мне не отвечал.
ОЗАРЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК
Единственное, что я видел своими глазами, – это перья, принадлежащие Лонгу, и я уже начал беспокоиться, что они никогда не вернутся в Тринг.
Хуже того, я узнал о других музейных кражах, совершенных вязальщиками мушек. За несколько лет до кражи из Тринга еще как минимум два музея естествознания – в Штутгарте и во Франкфурте – лишились десятков тушек красногрудых плодоедов и котинг. Виновником считался пожилой американский вязальщик мушек, который подрабатывал специалистом по борьбе с вредителями. Обрабатывая музей от насекомых, он якобы выносил тушки под своей белой спецовкой. Мари-Жози обеспокоено спрашивала, не собираюсь ли я отправляться разыскивать еще и эти.
Зеркала и убийцы
Все больше и больше хранителей музейных коллекций делились со мной историями о краже экспонатов, и мне подумалось о двух человеческих потоках, которые проходили через историю птиц из Тринга. В одном двигались Альфред Рассел Уоллес, Рик Прам, Спенсер, ирландский детектив, работавший под прикрытием, сотрудники музея, которые защищали его от немецких цеппелинов и Люфтваффе, а также ученые, исследовавшие каждую тушку, чтобы добавить еще одну крупицу к нашему пониманию мира.
Спустя два месяца, описывая события той поры в письме к доктору Полю Дерену, директору госпиталя для больных проказой в Форт-Изабель, Сандерс писал:
На протяжении столетий этих людей связывала вера в то, что данных птиц стоит сберечь. Когда-нибудь они помогут будущим поколениям, потому что поступь научного прогресса всегда сможет отыскать новый способ работы с теми же самыми старыми тушками.
…но более всего изумило меня, Поль, до какой степени я был готов к преображению леса — ко всем этим кристаллическим деревьям, развешенным словно иконы в пронизанных светом пещерах, к драгоценному узорочью листвы в витражных створках окон, сливающихся над головой в единую призматическую решетку, сквозь которую тысячью радуг сверкает солнце, к застывшим в гротескных позах птицам и крокодилам, напоминающим вырезанных из нефрита или кварца геральдических животных, — в самом деле впечатляющим оказалось, до какой степени я принял все эти чудеса, включив их в естественный порядок вещей как часть структуры мироздания. По правде говоря, поначалу я был ошарашен, как и всякий, кто впервые поднимается по Матарре до самого Монт-Ройяля, но после первого шока, вызванного лесом, изумления в первую очередь визуального, я очень быстро постиг суть явления, осознав, что все опасности являлись лишь ничтожной ценой, которую следовало заплатить за тот свет, которым он озарил мою жизнь. В самом деле, по контрасту все вне леса казалось мутным и вязким, выцветшим отражением этого блестящего образа, сомкнувшимся в серую сумеречную зону, напоминающую заброшенное чистилище.
В другом потоке двигались Эдвин и все участники «перьевого андеграунда», вместе со всеми столетиями мужчин и женщин, которые разграбляли небо и землю, чтобы добыть богатство и статус, движимые алчностью и желанием обладать тем, чего нет у других.
И мне начало казаться, что в войне между знанием и алчностью последняя побеждает.
Все это, дорогой Поль, само отсутствие истинного изумления, подтверждает мою убежденность, что этот иллюминированный лес каким-то образом отражает некий более ранний период нашей жизни, быть может, наши врожденные архаические воспоминания о некоем рае наших предков, в котором единство пространства и времени было запечатлено в каждом листике или цветке. Теперь уже всякому ясно, что жизнь и смерть означают в этом лесу отнюдь не то же самое, что в нашем обыденном, обделенном сиянием мире. Здесь мы всегда связывали движение с жизнью и течением времени, но из пережитого в лесу у Монт-Ройяля я вынес, что любое движение неотвратимо ведет к смерти, а время — ее слуга.
Быть может, единственным нашим достижением в роли венца творения явилось то, что мы привнесли с собой разделение пространства и времени. Мы и только мы наделили каждое из них независимым значением, своей собственной, не приложимой больше ни к чему меркой, и эти мерки нынче сковывают и ограничивают нас, словно длина и ширина гроба. Вновь слить их воедино — вот величайшая цель естественных наук, как мы с вами, Поль, могли убедиться в нашем совместном изучении вирусов в их полуорганическом, кристаллическом существовании. Они наполовину, только наполовину погружены в наш временной поток, словно пересекают его под углом… Частенько мне приходит в голову, что, исследуя под микроскопом у себя в госпитале ткани больных проказой бедолаг, мы смотрели на миниатюрную версию того самого мира, с которым мне суждено было столкнуться позже на поросших лесом склонах неподалеку от Монт-Ройяля.
Перед рождением нашего ребенка я совершил еще одну поездку, чтобы посетить поле боя похожей войны, которая шла сто лет назад: район Нью-Йорка, где продавались перья.
Однако все наши усилия уже запоздали. Сейчас, когда я пишу вам в пустоте и покое отеля «Европа» в Порт-Матарре, у меня перед глазами лежит заметка в номере «Пари-Суар» двухнедельной давности (Луиза Пере, молодая француженка, с которой я здесь нахожусь, изо всех сил стараясь угодить переменчивым капризам вашего бывшего помощника, целую неделю прятала от меня этот номер газеты), где сообщается, что весь полуостров Флорида в Соединенных Штатах — за исключением единственно магистрали на Тампу — закрыт и что на сегодняшний день около трех миллионов жителей штата переселено в другие районы страны.
Голуби, шныряющие по тротуарам Бродвея там, где он пересекает Гринвич-Виллидж, едва уступали дорогу торопящимся обладателям ног на каблуках и в кроссовках. Город изменился, в основном вытянувшись ввысь, но старые дома торговцев перьями отбрасывали те же холодные тени, что и сто двадцать лет назад, когда сто двадцать тысяч обитателей Нью-Йорка превращали крылатые драгоценности в шляпки.
Но помимо ожидаемого снижения цен на недвижимость и сокращения гостиничных доходов («О, Майами, — невольно повторяю я, — о, город тысячи соборов, встречающих под радугою солнце»), новости об этой необыкновенной миграции людей не повлекли за собой особых комментариев. Таков уж присущий роду людскому оптимизм, наша убежденность, что мы сможем пережить любой потоп или катастрофу, и большинство из нас, пожав разве что плечами, бессознательно отвернулось от важнейших событий во Флориде, пребывая в полной уверенности, что когда наступит кризис, найдутся и пути его урегулирования.
Я бродил вокруг, представляя, как на верхних этажах стоят огромные чаны с краской, а оптовые торговцы роются среди тысяч тушек, продающихся на килограммы. Охотники за перьями везли по улицам телеги с грузом новых птиц, упакованных в мешки в трущобах на Малайском архипелаге, по дороге отгоняя бродячих собак, желающих сжевать что-нибудь пернатое. Французские иммигранты, зарабатывающие на жизнь мастерством парижских плюмасье, красили перья и придавали им форму на чердаках доходных домов расположенного рядом Французского квартала. Жены и дочери слетались сюда с Аппер-Вест-Сайд в поисках новинок перьевой моды.
Я остановился возле узорных чугунных пилястров дома номер 652 на Бродвее, где «Ph. Adelson & Bro» когда-то показывали последние «коллекции эгреток, перья страуса и райских птиц». Внутри стояла очередь из школьников старших классов за буррито из «Чипотле».
И однако, Поль, теперь уже кажется очевидным, что истинный кризис давно позади. На последней странице того же выпуска «Пари-Суар» запрятана крохотная заметка об открытии сотрудниками обсерватории Института Хаббла в Маунт-Паломар новой «двойной галактики». Новость, лишенная всяких комментариев, уместилась в каком-то десятке строк, хотя из нее с неизбежностью следует, что где-то на поверхности Земли возникла еще одна зона — быть может, среди рассеянных по джунглям храмов Камбоджи, а может — среди населенных призраками лесов чилийских плоскогорий. А ведь всего год тому назад астрономы Маунт-Паломар выявили первую двойную галактику в созвездии Андромеды, большую приплюснутую диадему, которая, возможно, является прекраснейшим объектом во всей физической Вселенной, островную галактику М 31. Вне всякого сомнения, эти редкие видоизменения, разбросанные по миру, не что иное, как отражение далеких космических процессов огромного масштаба и размаха, впервые замеченных в спиральной туманности Андромеды.
Этот адрес я нашел в выпуске «Millinery Trade Review» 1899 года, где редакция возмущалась растущими успехами Одюбоновского общества и борцами за охрану окружающей среды, которые пытались опрокинуть их бизнес, осуждая их во имя свободного рынка за то, что те «пытаются диктовать американским женщинам, что им носить, а американским торговцам, – что они могут покупать, продавать и импортировать».
Затем приняли закон Лейси и остальные первые законы об охране природы, так что люди, заполнявшие подобные магазины птичьими тушками, были вне себя. «Эти ныне установленные дурацкие законы выполняются шляпной отраслью, – брюзжали редакторы. – Но все последующие встретят серьезное сопротивление».
Мы теперь знаем, что причину этих видоизменений следует искать в структуре времени. («Прикосновение времени — будто прикосновение Мидаса», — говорил Вентресс). Недавнее открытие антиматерии неминуемо предполагает существование антивремени как четвертого измерения отрицательного континуума. При встрече частицы и античастицы разрушаются не только их физические сущности, уничтожают друг друга и их противоположные временные величины, лишая Вселенную еще одного кванта из ее общего запаса времени. Именно случайные разряды подобного типа, вызванные к жизни возникновением в пространстве антигалактик, и привели к истощению временного запаса, находящегося в нашей собственной Солнечной системе.
«Behrman & Colton», «Max Herman & Company», «Velleman & Co. A. Hochheimer», – рано ли поздно все они сдались под напором изменчивой моды, новых законов, и, более всего, признанием общества, что в своем стремлении обладать красивыми птицами люди зашли слишком далеко.
Точно так же, как перенасыщенный раствор извергает из себя кристаллическую массу, так и перенасыщение материей в нашем континууме ведет к ее проявлению в параллельной пространственной матрице. По мере того как все больше времени «просачивается» прочь, продолжается процесс перенасыщения, в котором исходные атомы и молекулы производят пространственные повторения самих себя, субстанцию без массы, стараясь «закрепить» свое существование. Теоретически процесс этот бесконечен, и может статься, что в конечном счете какой-то один атом сумеет произвести бесконечный ряд своих повторений и наполнить таким образом собой всю Вселенную, из которой одновременно «истечет» все время, и наступит окончательный макрокосмический нуль, который не снился в самых безумных снах ни Платону, ни Демокриту.
Я перешел Бликер-стрит и остановился перед фасадом двенадцатиэтажного здания, где когда-то размещалась Нью-Йоркская торговая компания по поставкам и торговле шляпами, магазин «Изысканных головных уборов Аронсона» и Колониальная шляпная компания. Я читал о том, как тут, сразу после Первой мировой войны, была конфискована партия плюмажей райских птиц.
Теперь тут располагался магазин для животных. У двери, на большом плакате с изображением попугая было написано «Экзотические животные – вход со двора».
В скобках: читая все это у меня через плечо, Луиза комментирует, что я, возможно, дезориентирую Вас, Поль, преуменьшая те опасности, которые все мы пережили в хрустальном лесу. Ну конечно же, тогда они были как нельзя более реальны, свидетельством чему служат многие трагические смерти, да к тому же в тот первый день, когда я заблудился, я ничего не смыслил во всех этих материях, все мои познания ограничивались тем, что в своей двусмысленной и бессвязной манере поведал мне Вентресс. Но даже и тогда, когда я уходил от этого расцвеченного самоцветами крокодила прямиком к наблюдающему за мной из окна мужчине в белом костюме, ружье в руках которого смотрело прямо мне в грудь…
В темном и мрачном углу магазина, за лабиринтом натуральных кормов для кошек и спасательных жилетов для собак стояли четыре клетки высотой по колено. Присев рядом с ними, я обнаружил внутри двадцать синих и зеленых попугайчиков. Стоящее рядом объявление предлагало «выбрать разноцветного компаньона». В другой клетке на полу, уставившись на полку с когтеточками, немного неуверенно стояла японская амадина с ярко-оранжевым клювом, – всего за двадцать три доллара девяносто девять центов, или за двадцать один доллар девяносто девять центов, для членов магазина.
Мой телефон завибрировал: пришло сообщение от Лонга.
Откинувшись на когда-то мягкую спинку одного из расшитых кристаллами просторных диванов в расположенной наверху спальне, доктор Сандерс отдыхал после своей гонки через лес. Взбираясь по лестнице, он поскользнулся на одной из покрытых кристаллами ступенек, и тут же у него перехватило дыхание. Замерев на верхней площадке лестницы, Вентресс наблюдал, как он поднимается на ноги, как рассыпаются у него под руками кристаллические плитки. Лицо Вентресса, туго натянутую кожу которого теперь испещряли пятна, напоминавшие по цвету вены, абсолютно ничего не выражало. В его устремленных вниз глазах не промелькнуло ни искорки сочувствия, когда Сандерс, пытаясь сохранить равновесие, хватался за перила. Дождавшись, когда доктор наконец добрался до лестничной площадки, Вентресс скупым жестом указал ему на пол, а сам вновь занял позицию у окна, расчистив прикладом начавшие было зарастать разбитые оконные стекла.
Недавно он сообщил мне, что он чувствует себя Тони Старком из «Железного человека». В этом фильме Старк, мировой торговец оружием, оказывается ранен одной из своих же ракет, что заставляет его изменить свою жизнь и начать бороться со злом. Лонг радостно планировал основать движение экологичного вязания мушек и использовать свой статус мастера для популяризации обычных перьев и борьбы с пристрастием сообщества к экзотическим птицам, находящимся под охраной закона.
Доктор Сандерс стряхнул с одежды наросты инея, чертыхаясь, когда ему в руки, словно иглы, втыкались кристаллические занозы. Воздух в доме был холодным и неподвижным, но по мере того, как буря отступала, пересекая лес, процесс кристаллизации потихоньку шел на убыль. В этой комнате с высоченными потолками мороз преобразил буквально все. Создавалось впечатление, что зеркальные стекла в нескольких окнах рухнули на ковер, каким-то чудом расплавились и потом затвердели, и изысканные узоры персидских орнаментов проплывали под поверхностью стекла, словно дно какого-то благоухающего пруда из «Тысячи и одной ночи». Мебель покрывал все тот же стылый чехол, ножки и подлокотники выстроившихся вдоль стен кресел с прямыми спинками оказались изукрашены изысканными завитушками и гирляндами. Предметы в стиле Людовика XV походили на огромные осколки переливчатых леденцов, многократные отражения которых, как гигантские химеры, сверкали в граненом стекле стен.
Я был за него весьма горд, но когда он наконец-то набрался храбрости и заявил об этом на своей странице в Фейсбуке, его коллеги по вязанию мушек только посмеялись. Хорхе Мадераль, испанец, управляющий закрытой группой по покупке и продаже редких перьев в Фейсбуке, остался непреклонен. Он утверждал, что должен «чувствовать настоящую сущность перьев», «их историю».
Через противоположный дверной проем доктору Сандерсу была видна крохотная гардеробная. По всей видимости, он находился в главной спальне официальной резиденции, предназначенной для посещающих Монт-Ройяль высокопоставленных правительственных лиц или президентов горнодобывающих компаний. Комната, хотя и обставленная с большим изыском — вся мебель, казалось, сошла прямо со страниц каталогов больших универмагов Парижа и Лондона, — была лишена всякого отпечатка личности своего владельца. По какой-то причине широченная двуспальная кровать — с пологом на четырех столбиках, как догадался по пятну на потолке Сандерс, — из спальни исчезла, а всю остальную мебель Вентресс оттащил в одну сторону. Сам он по-прежнему маячил у открытого окна, глядя вниз на ручей, в котором были замурованы лодка из самоцветов и крокодил, и узенькая бородка придавала ему лихорадочный и затравленный вид. Согнувшись в три погибели над своим ружьем, он придвинулся поближе к окну, не обращая внимания на сброшенные им при этом с тяжелых парчовых занавесей куски кристаллического чехла.
На форуме ClassicFlyTying.com продолжали торговать тушками и перьями. На eBay было все так же просто купить и продать перья охраняемых видов.
Сандерс привстал, но Вентресс махнул в его сторону рукой:
«Тяжело убедить людей, чтобы они прекратили пользоваться чем-то экзотическим, – писал мне Лонг. Он был разочарован. – Надо мной просто смеются и не воспринимают меня всерьез». Я вспомнил слова Эдвина, когда-то сказанные мне, про его понимание человеческой природы: людей привлекает запретное. Когда я спросил, почему он не пользуется суррогатными перьями, – крашеными, чтобы походить на настоящие, он поморщился. «Понимание, что они фальшивые, гложет тебя изнутри… нас всех оно гложет… включая меня».
— Отдыхайте, доктор. Мы здесь немного задержимся. — Его голос звучал жестче, иронические нотки, придававшие речи некоторый глянец, теперь исчезли. Он отвел взгляд от ствола своего ружья. — Когда вы в последний раз видели Торенсена?
Соблазн был действительно велик.
— Владельца копей? — Сандерс показал в окно. — После того как мы бросились на поиски вертолета. Вы его ищете?
Я вспомнил историю Эдди Волфера, вязальщика мушек, у которого жила ошейниковая котинга. Несколько лет назад он лег в больницу на операцию по удалению опухоли мозга. Пока ему в череп вставляли титановую пластину, в дверь его дома постучали двое вязальщиков мушек, которые убедили его девушку продать им котингу. Птицу они убили и продали на следующей же выставке. «Эта птица была моим домашним животным, – жаловался Волфер на форуме, – у этих сукиных сынов денег больше, чем у самого Господа Бога, как можно быть таким жадным! Вы знаете, о ком я. Я считал вас своими друзьями!».
— В некотором роде. И что он делал?
Я написал Лонгу узнать, вернул ли он перья в Тринг.
Доктор Сандерс поднял воротник своей куртки, стряхнув покрывавшие ткань тонкие иглы инея.
«Скоро!» – ответил он.
— Он, заблудившись, как и все мы, носился кругами.
— Заблудившись? — Вентресс насмешливо фыркнул. — Этот тип хитер как лис! Он знает каждую лощину и щель в этом лесу как свои пять пальцев.
Спустя несколько лет после того, как все это началось, я снова оказался вместе со Спенсером в поисках форели в долине реки Рио-Гранде. В эту пору как раз вылуплялись из коконов синекрылые оливковые поденки[57] и всплывали на поверхность, надеясь высушить свои крылья и взлететь до того, как их сожрут. Я совсем разучился забрасывать удочку и провел половину времени, выпутывая своих мушек из растущих по берегам зарослей колорадской сосны и рисовидки. Спенсер, напротив, забрасывал наживку через заросли, словно из рогатки: зажав мушку, он направлял кончик удочки куда нужно, и закидывал леску даже через самый небольшой просвет.
Сандерс встал и направился к окну, но Вентресс нетерпеливо отмахнулся от него:
Через пять лет после того, как я впервые услышал от него имя Эдвина Риста, в Ираке успела закончиться одна война и начаться другая. Я влюбился в Мари-Жози, закрыл «List Project» и переехал в Лос-Анджелес. У нас родился малыш, здоровый и счастливый, чьи глаза загорались при виде колибри, порхающих вокруг кормушки за окном его комнаты. Его второе имя, – то же, что и у меня, – принадлежало моему деду, но также еще кое-кому, имеющему особое значение для нашей семьи, – Уоллесу.
— Держитесь-ка подальше от окна, доктор. — С внезапным проблеском былой иронии он добавил: — Пока я еще не собираюсь использовать вас в качестве подсадной утки.
Мы со Спенсером подолгу молчали, забрасывая наживку в воду, заводя мушки в глубокие омуты, следя, не блеснет ли под водой рыба и изучая размер поднимающихся поденок.
Не обращая внимания на предупреждение, Сандерс выглянул наружу. Словно следы шагов по покрытой росой траве, искрящуюся поверхность лужайки пересекали темные отпечатки его подошв, постепенно в процессе кристаллизации сливающиеся с бледно-зеленой поверхностью склона. Хотя основная волна уже миновала, лес все еще продолжал стекленеть. Абсолютная тишина окаменевших деревьев, казалось, доказывала, что пораженное пространство увеличилось во много раз. Повсюду, насколько хватало глаз, царил стылый покой, словно они с Вентрессом затерялись где-то в пещерах громадного ледника. Подчеркивая близость солнца, везде сверкала одна и та же лучезарная корона. Лес превратился в бесконечный лабиринт стеклянных пещер, герметически отгороженный от остального мира и освещаемый подземными светильниками.
Я рассказал Спенсеру про электронное письмо, которое только что получил от правнука Уоллеса, Билла. Он писал, что несколько лет назад его отец, которому исполнилось девяносто три года, был приглашен в Тринг, чтобы взглянуть на собранных Альфредом Расселом Уоллесом райских птиц. Когда открыли один из ящиков, в нем ничего не было.
Вентресс на миг расслабился. Задрав одну ногу на подоконник, он критически оглядел Сандерса.
— Неблизкий путь, доктор, но его стоило пройти, не так ли?
Спенсер усмехнулся. После того, как сообщество вязальщиком мушек негативно отреагировало на мою просьбу вернуть недостающие тушки, он сказал, что чувствует необходимость сделаться реформатором. Спенсер стал работать над книгой в духе Келсона, в которой, тем не менее, из всех викторианских схем создания мушек были изъяты экзотические виды птиц, под темные чары которых попало сообщество. Он был убежден, что мушек для лосося можно сделать такими же красивыми, используя дешевые и доступные перья.
Сандерс пожал плечами:
В лучшие дни, проводимые мной на реке, жизнь, полная светящихся экранов и вибрирующих устройств исчезала, и значение имели только температура воды, скорость потока, осторожность рыбы, правильность мушки и точность броска. Все это казалось таким чистым, нетронутым и полным надежды.
— Как бы там ни было, для меня его конец еще не настал: мне надо разыскать своих друзей. Тем не менее я с вами согласен — это потрясающий опыт. В этом лесу есть нечто чуть ли не омолаживающее. Вам не кажется…
— Конечно, доктор.
Доктор Прам обвинял вязальщиков викторианских мушек в том, что они отчаянно цеплялись за мир, которого больше не существовало, называя их «историческими фетишистами», пытающимися отыскать смысл в современном мире. Однако, услышав его слова, я понял, что в какой-то мере это относится и ко мне. Реки, в которых я ловил рыбу, были со всех сторон запружены дамбами. Многие были загажены сельскохозяйственными отходами и сточными водами из шахт и ферм.
Вентресс повернулся обратно к окну, махнув рукой, чтобы Сандерс замолчал. На плечах его костюма неярким многоцветным палимпсестом переливался иней. Он обшаривал взглядом хрустальную растительность вдоль ручья. После паузы он сказал:
Даже форель, которую мы ловили, не была исконной обитательницей этих рек. В 1883 году ее завезли из Шварцвальдского региона Баден-Вюртемберга, чтобы запустить в наши водоемы. За право закидывать им мои мушки я платил департаментам охоты и рыболовства штатов, которые управляли рыбными хозяйствами, выращивали эту форель и выпускали ее в воду.
— Дорогой мой Сандерс, позвольте вас уверить, не только вы чувствуете это.
Мы со Спенсером брели вверх по течению, высоко в небе над нами кружил ястреб. Вокруг него сновали мелкие птицы, пытаясь вцепиться ему в крылья или хвост, но он продолжал летать, терпеливо выжидая.
— Вы уже бывали здесь? — спросил Сандерс.
– Вчера мне звонил Роджер Плюрд, – сказал Спенсер, который был в курсе, что несколькими годами ранее, на симпозиуме по вязанию мушек этот человек, не особенно скрываясь, пытался мне угрожать.
— Вы подразумеваете эффект deja vu? — Вентресс огляделся по сторонам, борода скрадывала мелкие черты его лица. Доктор Сандерс заколебался.
– Да?
— Нет, в прямом смысле, — сказал он.
– У него были тонны огненного шалашника на продажу.
Вентресс не обратил на это внимания.
– Серьезно?
– Но когда я сказал, что собираюсь с тобой на рыбалку, он положил трубку.
— Все мы бывали здесь, доктор, как вскорости поймет каждый, — если только на это хватит времени. — Последнее слово он произнес с особой, свойственной только ему тягучей интонацией, напоминающей похоронный звон колокола. Вентресс вслушался, как замирают последние отзвуки его голоса — отражаясь от хрустальных стен, словно затихающий реквием. — Но при этом я чувствую, что как раз оно-то у нас всех и иссякает, доктор, — вы не согласны?
Скрывающаяся во мне ищейка немедленно захотела выбраться на берег и вскочить в самолет, чтобы как можно быстрее добраться до дверей Плюрда, но я знал, что все было кончено. Даже если бы я отправил в Тринг точный список из пяти сотен имен тех, кто купил разделанные останки их птиц, ничего бы не произошло. Музей не стал бы гоняться за перьями, бесполезными для науки.
Доктор Сандерс пытался растереть свои руки, чтобы вдохнуть в них хоть каплю тепла. Пальцы казались хрупкими и бесплотными, и он невольно оглянулся на пустой камин, раздумывая, снабжена ли дымоходом эта ниша, витиевато украшенная с обеих сторон большущими золочеными дельфинами. И все же, несмотря на морозный воздух, доктора знобило скорее от возбуждения, чем от холода.
Так мы и пробирались, карабкаясь через поваленные деревья, показывая друг другу ничего не подозревающую форель. Ледяная вода заставляла цепенеть ноги и делала тяжелыми сапоги, но мы продолжали двигаться вверх по течению в поисках мечущихся в воде золотистых бликов, под кронами колорадских сосен, над которыми кружили вороны, как будто бы река была бесконечной.
— Иссякает время? — повторил он. — Я об этом еще не думал. И как вы это объясните?
— Неужели это не очевидно, доктор? Разве ваша собственная «специальность» не дает ключа к разгадке? Конечно же, проказа, как и рак, прежде всего болезнь времени, результат перенапряжения в попытке превозмочь эту особую среду, разве не так?
Той осенью обитатели мира викторианских мушек со всего света садились на самолет, чтобы отправиться на 26-й ежегодный симпозиум по вязанию мушек, который снова проходил в отеле «DoubleTree» в Сомерсете, Нью-Джерси.
Доктор Сандерс кивал в ответ на слова Вентресса, наблюдая, как оживилось его напоминающее череп костистое лицо, стоило ему заговорить об этом предмете, который он, по крайней мере на первый взгляд, казалось, презирал.
— Это все теория, — согласился он, когда Вентресс закончил. — Это не…
Чак Фуримски, его директор и главный промоутер, описывал свое детище как «самый желанный магазин сладостей для вязальщиков мушек… где еще больше всего, – больше магазинов с мушками, больше витрин… больше секретов вязания». На симпозиуме собирались быть Джон Маклейн, Роджер Плюрд и еще сотня знаменитых вязальщиков.
Темой фестиваля был девиз «Нам всегда недостаточно».
— Недостаточно научно? — Вентресс откинул назад голову. Повысив голос, он провозгласил: — Взгляните, доктор, на вирусы: кристаллическая структура свидетельствует, что они не живые, но они и не мертвые, — и однако они невосприимчивы ко времени! — Он провел рукой по подоконнику и сгреб полную горсть хрустальных зерен, а затем разбросал их по полу, словно стеклянные шарики. — Мы с вами скоро им уподобимся, Сандерс, как, впрочем, и все живое. И будем не живы и не мертвы!
В Сомерсет не сбегутся агенты Службы охраны дикой природы. Вместо этого они сосредоточены на ловле торговцев рогом носорога и слоновой костью, что хорошо смотрится в заголовках. Канадский студент, которого недавно поймали на границе с пятьюдесятью одной черепахами, прикленных скотчем к его ногам, – которые предназначались на продажу любителям китайского черепахового супа, – получил пять лет тюрьмы. В своем заявлении он благодарил судебную систему США за то, что она «остановила тьму моей алчности и невежества».
Под конец своей тирады Вентресс отвернулся и снова принялся придирчиво оглядывать лес. На левой щеке у него, словно далекая молния, предвещающая конец грозы, подергивался мускул.
Но посетители симпозиума «Нам всегда недостаточно» знали, что они в безопасности. Те, у кого остались украденные Эдвином тушки, всего лишь обрезали бирки, чтобы скрыть следы и спастись от закона. Те, кто покупал куски птиц или отдельные перья знали, что ничто не способно связать их добычу с преступлением.
Из тушек они извлекали крылья, грудины и шейное оперение.
— Почему вы ищете Торенсена? — спросил доктор Сандерс. — Из-за его алмазных копей?
Из кусков они извлекали отдельные перья.
— Не будьте идиотом, — грубо бросил через плечо Вентресс. — В этом лесу драгоценные камни повсюду, доктор. — Он презрительно соскреб пригоршню кристаллов с ткани своего костюма. — Если хотите, я насобираю вам алмазов Хоупа на целое ожерелье.
Скупые вязальщики мушек прятали их в нафталиновых ящиках, чтобы любоваться наедине с собой. Другие, понимавшие, что Тринг и правоохранительные органы уже давно ничего не ищут, открыто продавали их и обменивались друг с другом, пока основная часть птиц не растворилась в кровеносной системе «перьевого андеграунда».
— Что вы здесь делаете? — ровным голосом спросил Сандерс. — В этом доме?
Вскоре воровство птиц из музеев снова стало на форуме предметом для шуток. Когда один из участников опубликовал свое фото рядом с чучелом бенгальского флорикана в Лондонском музее естествознания, другой прокомментировал: «Этому флорикану повезло, что он за стеклом. Я прямо вижу ужас в его глазах».
— Здесь живет Торенсен.
Другой участник загрузил фотографии птичьих чучел, сделанные во время недавнего визита в Академию естественных наук в Филадельфии – котинг, солдатских ара и райских птиц.
— Что? — Сандерс еще раз недоверчиво оглядел претенциозную мебель и зеркала в золоченых рамах, припоминая здоровяка в синем костюме за рулем «крайслера». — Я видел его всего несколько мгновений, но мне кажется, что все это не в его духе.
Заголовок гласил «Вызываю секретного агента Эдвина Риста».
— Вот именно. Никогда не встречал такого дурного вкуса. — Вентресс кивнул сам себе. — А поверьте, как архитектор чего я только не повидал. Весь этот дом — жалкое посмешище. — Он указал на один из диванов с островерхой инкрустированной спинкой, которая превратилась в сверкающую пародию на картуш в стиле рококо, перевитый напоминающими козлиные рога гирляндами. — Людовик Девятнадцатый, не иначе…
В январе 2016 года снег скрипел под ногами почтальона, идущего через стоянку с посылкой для доктора Прис-Джонса. Неподалеку дети втаскивали санки по пологим холмам Трингского парка, чтобы скатиться еще раз. Изо рта подбадривающих их родителей вместе с криками на январский мороз вырывался пар. В самом музее дети прижимали ладони к стеклам, разглядывая чучело белого медведя, чтобы потом умчаться смотреть носорога.
Увлекшись остротами в адрес отсутствующего Торенсена, Вентресс повернулся спиной к окну. Глядя мимо него, Сандерс увидел, как увязший в ручье крокодил пытается приподняться на подгибающихся ногах, будто намереваясь вцепиться в невидимого прохожего. Прервав Вентресса, Сандерс показал на крокодила, но его опередил чужой голос:
Адрес на конверте был написал ровными печатными буквами. Обратного адреса не было. Почтовая марка оказалась норвежской.
— Вентресс!
Когда сотрудник музея вскрыл посылку, там не было никакого письма. Просто пластиковый пакет с застежкой, полный перьев, – черных с оранжевым и ярко-алых. После недолгого обсуждения сотрудник понес их по длинному, тихому коридору к хранилищу, проходя мимо заспиртованных птиц викторианской эпохи, десятков тысяч яиц и скелетов, коллекции исчезающих или уже вымерших видов, дарвиновских вьюрков и тех шкафов, в которых когда-то хранились птицы Уоллеса, остановившись, наконец, перед дверью с табличкой PYRODERUS SCUTATUS.
Он вытащил ящик, в котором лежала куча пакетов вещественных доказательств. Туда была сложена посылка из Норвегии, и ящик с тихим стуком закрылся.