– С нами, – кивнул Филарет, переступая порог темной комнаты. – Принеси светильник из коридора, одного там хватит за глаза.
Мал кивнул, и его мощная фигура скрылась за расщепленным косяком. Вот уже несколько лет здоровяк по собственной воле служил Филарету верой и правдой. А тот хоть и не поощрял добровольный обет, но и не прогонял схимника. У каждого свой Путь, и, если человек сделал выбор, нехорошо лишать его Пути…
Данила невольно почесал в затылке. Интересно, зачем все-таки его сюда Филарет привел?
Комнаты не было. Снаряд нео ударил в угол здания и обрушил две стены внутрь помещения. Данила и отец Филарет стояли на небольшом пятачке, свободном от мусора. Остальное пространство довольно обширной комнаты было завалено битым кирпичом, кусками штукатурки, обломками мебели… А прямо напротив зияла огромная дыра, через которую открывался замечательный вид на колокольню Ивана Великого, почти не пострадавшую от обстрела из требучетов – так, сколы кое-где, но это мелочи, к завтрему мужики все подправят. Интересно все-таки, на купола полюбоваться привел его сюда старец или еще для чего? Но, памятуя, что Филарет ничего просто так не делает, Данила молчал, терпеливо ожидая разъяснений.
Однако старик ничего пояснять не стал. Взял у подоспевшего Мала светильник, жестом отослал слугу-телохранителя прочь и, подойдя к куче мусора, поманил Данилу пальцем – подойди, мол.
Дружинник повиновался. При его приближении Филарет довольно ловко концом посоха отбросил в сторону большой обломок фанеры, прикрывавший помятый стальной ящик, вывернутый из стены ударом снаряда. То ли снаряд нео изуродовал старинную схоронку, то ли Мал разок приложил ее своей дубиной, но толстенная дверца ящика висела на одной петле, а внутри виднелись какие-то папки и отдельные листки бумаги.
– Правильный был сейф, с прибором автоматической откачки воздуха при закрытии, – сказал отец Филарет. – Иначе бумага бы не сохранилась за двести лет.
Данила задумчиво почесал подбородок и сделал глубокомысленное лицо. Мол, все понял, жду продолжения.
Старик присел на корточки, положил посох рядом с собой и принялся осторожно извлекать из ящика пожелтевшие от времени листы. Похоже, за две сотни лет ящик все-таки разгерметизировался и в него проник воздух. От неосторожного движения Филарета несколько бумажек прямо на глазах рассыпались в прах.
– Экий я неловкий! – с досадой в голосе произнес Филарет. – Старость проклятая, руки уже не держат ничего.
«Угу, – подумал про себя дружинник. – Давешний опричник надолго запомнит, как эти старые руки его посохом приласкали».
– Я ж только одну страницу прочел и сразу понял, что это такое, – продолжил Филарет, распрямляясь. – Фанеркой прикрыл от лишних глаз, Мала поставил сторожить и пошел тебя искать. Буковицы-то помнишь еще? Грамоту не забыл за делами воинскими?
Данила пожал плечами.
– Да вроде помню, отче. Вы ж учили-то. Такое не забывается. Хорошая наука, в детстве привитая, – она на всю жизнь.
Старик хмыкнул.
– Как был хитрец с малолетства, так и остался. Давай, доставай бумаги да раскладывай на полу, только осторожно. А я посвечу.
Насчет посветить было нелишне – солнце уже почти зашло. Данила управился быстро. Руки настоящего воина приучены к тонкой работе. Чтоб мечом врага поразить, не столько дурная сила нужна, сколько точность, скорость и умение филигранно владеть своим телом. Потому что стрелу пустить на сто шагов нео в глаз, что точным уколом клинка сердце врага достать, что листочки высохшие на полу разложить осторожно – для хорошо обученного дружинника задача одинаковая.
Филарет вновь опустился на колени и, чуть не касаясь светильником древних бумажек, принялся вглядываться в текст. Данила на это дело смотрел без интереса. Мало ли в Кремле старинных схоронок было найдено. В основном деньги прятали предки в стенах и в земле на черный день. Встречались порой и старые манускрипты, при первом же прикосновении рассыпавшиеся в пыль. Пару лет назад библиотеку царя Иоанна Грозного нашли. Беготни было в Семинарии, кипешу, разговоров. А толку? Много книг всяких было в той библиотеке, свитков, рукописей. Да только ученые мужи так ничего прочитать и не смогли. Дотронешься до такой книги, а она, словно из пылинок сложенное видение, тут же в прах распадается. В итоге пыль подмели, языками отчесали положенное, и сейчас в обширном схроне той библиотеки хранят картошку…
– Смотри, – ткнул пальцем отец Филарет в один из листочков. – Это то, что я прочитать успел.
Данила наклонился, пробежал глазами текст. Наверху справа красным написано: «Совершенно секретно». Слева – печатка круглая, красная с колосьями и звездочкой наверху, под ней черным пропечатано и подчеркнуто: «Народный комиссариат государственной безопасности». И число стоит «28 июня 1941 года». А посередке: «ЦК ВКП(б). Товарищу Сталину. Направляем расшифровку агентурного сообщения, полученного НКГБ СССР из Берлина. Разослано т. Сталину, т. Молотову. Народный комиссар государственной безопасности СССР В. Меркулов».
И далее текст: «Крамер – Максу. Доктор Ханс Альтхофф из Третьего управления расовых исследований приступил к разработке психофизического оружия в рамках проекта “Тор”, аналогичного советскому проекту “Сознание”, что подтверждает реальность и действенность использования в военных целях торсионных полей. В связи с ухудшением обстановки на фронте для скорейшего введения в действие установки “Сознание” предлагаю использовать в качестве колебательного контура Кольцевую дорогу, проектное задание на которую, по моим сведениям, в настоящее время уже составлено специалистами института “Союздорпроект”».
Сказать, что Данила ничего не понял, – это ничего не сказать. Ну да, историю изучали в детстве. Сорок первый год двадцатого века дата памятная, в то время война шла. Но что такое психофизическое оружие, торсионные поля, колебательный контур… Все равно что темный живой лес, через который без огнемета не продраться…
– Дальше читай, – ткнул Филарет в другую бумажку.
Данила перевел взгляд. Печатка такая же, как и на предыдущем листке, и тоже красным «Совершенно секретно». Впрочем, то же самое пропечатано на всех страницах, аккуратно разложенных на полу. Интересно, какими судьбами этот ящик попал в стену и был тщательно заштукатурен? С какой целью кто-то делал этот схорон в Грановитой палате? Теперь этого уже никогда не узнать…
«12 июля 1941 года. Государственный комитет обороны. ЦК ВКП(б). Приказываю в срочном порядке начать строительство Кольцевой дороги вокруг г. Москвы. При строительстве использовать материал Д1 в масштабах, не несущих ущерба для эксплуатационных качеств дороги и при этом отвечающих целям проекта “Сознание”. Председатель ГКО И. Сталин».
Данила пожал плечами. Тогдашний московский князь приказал дорогу построить из какого-то неизвестного материала. И что дальше?
– Не обессудь, отче, – взмолился дружинник. – Не понимаю. На другое учился.
– Погоди, – отмахнулся от него Филарет, жадно рассматривая буковицы на листках и перескакивая с одного текста на другое. Читать с такой скоростью Данила не умел и, махнув рукой про себя на это дело, стал ждать, чем закончится исследование.
– Так-так, – бормотал про себя старик. – Вот оно как, значится… Ага… Сюда смотри!
Данила обреченно посмотрел на очередной документ. Вернее, не документ, а лист бумаги, который, кажется, в древности назывался «газета». Филарет ткнул в абзац:
– Читай!
– Читаю, – обреченно вздохнул Данила. И начал по складам:
– «По предложению И. В. Сталина 13 января 1947 года Совет министров СССР принял постановление “О строительстве в Москве многоэтажных зданий”. В постановлении описаны планы по строительству восьми высотных зданий…», не могу больше, отче! Я ж больше мечом да пулеметом, потому и не семинарист, а дружинник! Объясни, зачем я здесь? Читать ты и без меня зело горазд. Если надо, давай я лучше посвечу, а ты уж сам как-нибудь поработай с до…документами.
Выговорив сложное слово, Данила словно камень с плеч скинул. Отца Филарета он уважал с детства, и сказать ему слово против было трудно неимоверно. Но, как говорится, терпение кончилось… Эх, обидится, наверно, старик…
Но Филарет ничуть не оскорбился. Напротив, усмехнулся довольно, потер руки.
– Не серчай, парень. Увлекся я маленько. Такое исследование не каждый день случается. Но если я прав, может, получится Кремль от набегов мутантов избавить. В общем, слушай. Долго я собирал по крупицам правду и, похоже, наконец добрался до истины.
В тридцатых годах двадцатого века великий сербский ученый Николай Теслов передал правительству СССР свои работы по стоячим волнам и торсионным полям. Германские шпионы выкрали у него чертежи некоторых приборов, и ученый решил таким образом уравновесить силы между Россией и Германией, с бешеной скоростью наращивающей военный потенциал. В результате СССР начал работу над проектом «Сознание». Целью проекта был контроль над сознанием вражеских воинов посредством торсионных полей. Правда, довести его до конца не успели. Не верили многие в теории Теслова, как и в возможность войны с Германией. Но когда война все-таки началась, «верю – не верю» закончилось, и любое оружие стало на вес золота. Немцы рвались к Москве, и остановить их нужно было любой ценой. В ход шло все, вплоть до музейных пушек и безумных идей Теслова.
Ты видел приказ. Дорогу из особого материала вокруг Москвы построили всего за месяц. Помимо того, что она использовалась для экстренной переброски войск и военной техники, чем способствовала успешному проведению контрнаступательной операции и разгрому фашистов под Москвой, было у нее и еще одно назначение…
Данила уже ничего не понимал. Отец Филарет сейчас говорил иным языком, не так, как говорили кремлевские. Признаться, за стенами Кремля и у самого Данилы речь несколько менялась, нахватался от Снайпера словечек разных и древних речевых оборотов. Но внутри периметра среда влияла, что ли… Новые слова забывались, и вновь вылезал с детства всосанный с молоком матери слегка тягучий кремлевский говор. Нынче же весьма странно было слышать из уст старого монаха-учителя хоть и почти везде понятные, но в то же время чужие слова…
– На московских заводах в обстановке строжайшей секретности был собран первый излучатель торсионного поля. Установили его на самой высокой башне Кремля, Троицкой, выведя передатчик прямо в шпиль. А колебательным контуром, собственно передающей антенной, стала Кольцевая дорога.
– А чего, в тогдашней Москве выше зданий не было? – поинтересовался Данила. Из речей отца Филарета понимал он хоть и не все, но суть уловил.
– Может, и были, – кивнул старик. – Да только тогдашние бояре с князем здесь сидели, в Кремле. И руководить процессом хотели напрямую, чтоб прям из кабинета можно было своим войскам посылать волны, поддерживающие воинский дух, а среди врагов сеять страх и панику.
Сработал тогда передатчик или нет – неизвестно, однако вражью силу под Москвой остановили, прям, считай, возле той самой Кольцевой дороги. А через полтора года после окончания войны князь приказ издал построить вокруг Кремля восемь высоченных домов-башен со шпилями.
– Излучатели тех полей, что на мозги людские влияют?
– Точно, – кивнул Филарет. – Проект так и назывался «Кольцо-Сознание». Вот смотри.
Концом посоха старик принялся рисовать что-то на пыльном полу.
– Это Кремль, – ткнул он в многогранную фигуру, начертанную в пыли. – Здесь, здесь и здесь построили три башни, расположив их треугольником, вершина которого смотрела на запад. Думаю, такую мощь нагородили на западном направлении чисто на всякий случай, чтоб больше германцы не сунулись, а американцы даже не думали сунуться. Тут, – старик ткнул посохом в точку на юго-западе, – одну построили. Держать Украину, Белоруссию и позже страны Варшавского договора. С востока тоже три башни возвели для контроля над восточными республиками и Китаем. Восьмую, самую высокую, которая многократно усиливала бы сигнал других излучателей, достроить не успели – князь умер.
– А почему с севера и юга ничего не возводили? – поинтересовался Данила.
– Так там контролировать особо нечего было, – улыбнулся старик. – На севере все свои, а за ними – Ледовитый океан. На юге – то же самое, и далее моря, Азовское с Черным. Остаточного излучения Кольцевой дороги было вполне достаточно для контроля за этими областями. Правда, думаю, мощи Излучателей все равно на весь мир не хватало, потому на Украине в восьмидесятых годах построили еще одну установку «Кольцо-Сознание», охватывавшую все Западное полушарие Земли. Правда, похоже, в результате диверсии та установка была взорвана.
– Чернобыльская авария?
– Да… – несколько растерянно кивнул Филарет. – А ты откуда знаешь?
– Снайпер рассказывал. Правда, немного. И неохотно.
– Понятно… – задумчиво протянул старик. – Ты говорил, что он пришелец то ли из прошлого, то ли вообще из другого мира. И как раз с Украины. Возможно, это все не случайно.
Данила пожал плечами.
– Может, и не случайно. Только вряд ли, отче, мы об том узнаем в ближайшее время. Но все равно я никак в толк не возьму, меня-то как к этой истории пристегнуть?
– Думаю я, не случайно мутанты прут на Кремль, – тихо произнес Филарет. – В старых книгах написано, что постоянное и неконтролируемое воздействие торсионных полей порождает агрессию у живых существ, одновременно притягивая их к передатчику. Сейчас это воздействие усилилось. Мне книжник Борислав рассказал кое-что. След Буки, двуногой твари из прошлого, включил Садовое кольцо. Бориславу с товарищами своими удалось его потушить, но чую я – после этого на востоке неладное твориться начало. Может, тот след включил не только защитный контур Садового кольца, но и что-то еще, намного более страшное. Мои доверенные люди все архивы подняли, все доступные и недоступные места в Кремле перевернули – а передатчик найти так и не смогли. Как и источник питания. Хотя источник может быть и неблизко. Теслов знал, как передавать энергию без проводов…
– Ясно, – кивнул Данила. – Сказка есть такая. Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что.
– Потому я тебя и позвал, – хмыкнул отец Филарет. – Если кто может совершить такой подвиг, то только ты. Вместе со своими друзьями.
– Фыф с Настей? – удивился Данила. Вот уж не думал дружинник, что отец Филарет воспринимает всерьез маленького шама и красавицу кио.
– Не только. Я бы на твоем месте взял с собой небольшой отряд, человека три-четыре. Мало ли что в дороге случиться может… А теперь скажу немного о том, что я еще знаю. В те годы, когда разрабатывался проект Кольцевой дороги, в Измайлово под огромным стадионом был построен секретный бункер Сталина. На острове, расположенном посреди огромного пруда. Причем этот бункер соединялся с Кремлем отдельной специальной семнадцатикилометровой веткой подземного метро.
– А на острове-то зачем? – удивился Данила. – Тоннель копать труднее же в разы.
– Могу лишь только предположить, – пожал плечами отец Филарет. – Много воды нужно было либо для защиты острова, либо для охлаждения реактора. Как и здесь, в Кремле, кстати, который со всех сторон окружен водою – Москвой-рекой и теперь лишь частично подземной Неглинкой.
– По метро семнадцать километров не пройти, – сказал Данила. – Километр-полтора еще бы пробились с боем через руконогов. Больше – нереально. Ни патронов, ни людей не хватит.
– Никто и не разрешит трогать старые подземные завалы, – покачал головой старик. – Кто знает, что оттуда полезет. Да и запечатаны входы в метро наглухо, тебе ли не знать. Так что идти придется поверху. Карту я тебе нарисую, а дальше все от тебя зависит.
Данила снова задумчиво поскреб подбородок.
– Понимаю, большую цену я прошу тебя заплатить за проверку моей теории, – с неожиданным надрывом в голосе произнес отец Филарет. – Но если я прав, неоценимую услугу окажешь ты Кремлю. Возможно, для того, чтобы отключить генератор Теслова, достаточно лишь повернуть рубильник. И тогда все прекратится. И атаки мутантов, и непонятные явления типа гнойников, ледяных гейзеров и Полей Смерти, которые неизвестно откуда взялись и продолжают появляться.
Дружинник пожал плечами.
– Как скажешь, отче. Мне-то не привыкать. Только вот, боюсь, Фыф с Настей откажутся помогать Кремлю. Их же тут врагами сочли и чуть жизни не лишили.
Старик опустил голову, нервно теребя бороду узловатыми пальцами.
– Тут ты прав, – глухо произнес он. – Но идеально нигде никогда ничего не бывает. В людях всегда поровну и хорошего, и плохого. И балансирует то плохое-хорошее словно на весах. То одно перевесит, то другое. Когда твои друзья сюда попали, весы качнулись не туда…
– Не соглашусь, отче, – мягко перебил Данила Филарета. – Бывает, что у некоторых на тех весах гнилья столько, что за ними добра и не разглядеть. А бывают люди, у которых и весов-то нету никаких, один свет изнутри. Как у вас, например. И когда такой человек попросит какую безделицу, ради него не грех и сходить незнамо куда. А гниль нам не привыкать из чужих душ мечом выковыривать. Потому как иначе с нею никак не сладить.
Старик поднял глаза на дружинника. Слабый огонек светильника выхватил на мгновение из полумрака одинокую слезинку, скатившуюся по морщинистой щеке.
– Ради меня не надо, сынок, – прошептал он. – Не заслужил. А вот ради людей постарайся еще разок. Вовек не забуду…
По ночам на кремлевских улицах зажигали фонари. Не столько для свету, сколько ради традиции. Коль горят фонари на ночных улицах, а факелы – на стенах, значит, стоит Кремль, не сдался. И живы люди в нем. И поживут еще назло всякой нечисти, что глядит в ночи на те огни и скрежещет зубами в бессильной ярости.
Впрочем, не только традиция была причиной ночного освещения. Во-первых, гигантские рукокрылы опасались низко летать над огнями. Во-вторых, все же иной раз требовалось пройти по улице ночью, и при этом не очень хотелось влезть сапогом в кучу фенакодусова дерьма. Да и, случись ночной штурм, все сподручнее бежать на стены по освещенным улицам, нежели толкаться во тьме, пытаясь при помощи огнива зажечь факел. В общем, практически одни плюсы, если не считать еженощного расхода дефицитного турьего жира, которым и заправляли ночные фонари.
Данила шел обратно к Кавалерийскому корпусу в обход рощи живых деревьев. Это отца Филарета хищные ветви не трогают, а простому дружиннику лучше поостеречься, пока такого авторитета среди дендромутантов не заработал.
Шел Данила, задумавшись крепко, что и неудивительно. Карту ему отец Филарет и вправду нарисовал угольком на обратной стороне наиболее сохранившегося листка. А остальные, собрав их горкой, неожиданно полил горящим жиром из светильника. Старая бумага занялась мгновенно, словно была из пороха сделана. На недоуменный вопрос Данилы старик пояснил:
– Если удастся наша задумка, то надо ли будет кому объяснять, почему мутанты больше на Кремль не лезут? Ну а не удастся, так и нечего людям головы морочить. Ты, Данила, иди и ни о чем не думай. А что князю сказать насчет того, куда ты ушел, то моя забота.
Сейчас Данила шел и думал о том, кто ж такой на самом деле отец Филарет, что к его словам сам князь прислушивается, хотя вроде бы положено наоборот? А еще он думал о семи таинственных Излучателях, которые никто из кремлевских в глаза не видел. Хотя – стоп! Может, и видел. Вроде тот парнишка, книжник из Семинарии, путешествовал вдоль Садового кольца. А судя по довольно подробной карте, мастерски нарисованной отцом Филаретом, как раз чуть ли не на самом Садовом стоят аж три высотки-Излучателя! Вот бы того семинариста найти и расспросить, что да как! Вдруг не надо будет идти к черту на кулички, а проще окажется найти те высотки да тупо антенны с них посрубать. Или пороху взять с собой, найти да взорвать передатчики, что в подвалах тех Излучателей запрятаны. Хотя отец Филарет говорил, что кремлевский передатчик так до сих пор не нашли. Значит, и там не все так просто. Но, с другой стороны, совсем уж легких путей не бывает, почему не попробовать?..
Поток мыслей дружинника прервало какое-то движение на другом конце Ивановской площади, которое Данила поймал краем глаза. Заметил бы и ранее, да задумался шибко.
Вдоль величественного здания Военной школы параллельным с Данилой курсом двигалась группа людей, явно направляясь к зданию Сената. И люди-то все были знакомые…
Быстрым шагом Данила пересек площадь.
– Не пойму я тебя, Савелий, – произнес дружинник вместо приветствия. – И что у тебя за служба такая поганая, людей под автоматами по Кремлю ночью водить? Я б давно на твоем месте или в стрельцы перевелся, или удавился бы от такой позорной работы.
– Преступников ловить не позор, – сказал подьячий, бросив на Данилу хмурый взгляд, не сулящий ничего хорошего. – А ты иди подобру-поздорову куда шел. Если за тебя отец Филарет заступился, это еще не значит, что с твоим делом покончено.
Данила вздохнул, окинув взглядом всю группу. Савелий, двое опричников с ним и давешний семинарист с руками, заведенными за спину. Угу, кандалы на парнишку нацепили, зря, что ль, опричники их на поясе таскают.
– А Борислав-то чем провинился? – поинтересовался Данила. – Тем, что вестов привел, которые сейчас Форт восстанавливают? Или что Садовое кольцо потушил, из-за чего мы успели с караваном к Кремлю прийти вовремя?
– Я уже говорил и повторять не буду, – зарычал подьячий. – А ну уйди с дороги! Именем князя нашего…
Данила уже отметил, что автоматы опричников как смотрели стволами в землю, так и не сместились с этой обширной цели ни на вершок. Видать, пошатнулся изрядно авторитет подьячего после того, как один из опричников на глазах у всех бросил службу. Да и судя по тому, что книжника конвоировали только двое, возможно, что и остальные слиняли.
Дружинник приблизился вплотную к подьячему и, аккуратно взяв его за бороденку, дернул ее книзу. Потому и осталось неизвестным, что именно Савелий хотел провозгласить именем князя. Челюсть подьячего со слюнявым «чавк!» вслед за бородой отъехала книзу, обнажив редкие, порченные кариесом зубы. Данила глянул на них, словно фенакодуса проверял на пригодность к воинской работе, после чего сокрушенно покачал головой.
– Такой гнилой пастью княжье слово и дело провозглашать великий грех. А ну отпусти мальчонку, пока я тебе башку не свернул!
– Не надо, дядька Данила, – неожиданно подал голос книжник. – Я за свои дела перед князем и Кремлем сам ответ держать буду.
– О как! – подивился дружинник. – Ну смотри. Если подьячий не брешет, за двух раненых опричников с тебя спросят по полной.
– Пусть спрашивают, – упрямо тряхнул головой Борислав. – Когда я стилосы в людей метал, знал, на что шел. По крайней мере, теперь ты Садовое свободно пройдешь. А я более от суда бегать не хочу. Пусть будет что будет.
– А с чего ты взял, что я пойду через Садовое? – сказал Данила, от удивления отпуская бороденку подьячего. Савелий клацнул челюстью и тихонько застонал – не иначе, язык прикусил и временно от боли застыл на месте, зажмурившись и став похожим лицом на сморщенный плод шагай-дерева.
– Пойдешь, – вздохнул книжник. – У вас, дружинных, на лицах написано, когда вы в поход собираетесь. Решительность шалая во взгляде появляется. Ты только высотки стороной обходи. Думаю, они мутантов притягивают. Возле МИДа толпы нео кучкуются, а то здание, что на Красных воротах, сплошь хищными корнями оплетено, причем каждый корень толщиной с жука-медведя. Другие не видел, но, думаю, там то же самое…
– Наговорились? – прошипел наконец-то пришедший в себя подьячий. – Уйди с дороги, Данила, в последний раз добром прошу.
– А то что будет? – поинтересовался дружинник. – Укусишь меня, и я от яда сдохну?
Сказал – и все-таки отступил в сторону. Что ж, если семинарист решил стать героем, его дело. По Закону за нападение на опричников при исполнении, пожалуй, в Тайном приказе могут не ограничиться плетьми да отсидкой в сыром подвале, а вспомнить про старинную казнь через отсечение головы, которую уже лет сто не применяли. Исходя из чего Данила считал, что сейчас вполне можно было под шумок свернуть подьячему головенку да подкинуть тело в живую рощу. Опричники бы и слова не сказали, им, видать, такая служба самим поперек горла. Но семинарист сам принял решение, и вмешиваться в чужую судьбу против воли человека никто не имеет права.
Дружинник глянул еще раз на перекошенное от злобы лицо подьячего, плюнул себе под ноги, развернулся и пошел обратно к Кавалерийскому корпусу. Следовало хотя бы часа два поспать перед походом, потом полчаса на сборы – и вперед, пока не рассвело. Потому как с рассветом частенько возникают не только лишние вопросы, но и лишние проблемы.
Фенакодуса звали Буркой. Данила всех своих боевых зверюг так называл. Этот был четвертым по счету. Прежние погибли, спасая хозяина. Данила всегда удивлялся, как может сочетаться в жутком с виду мутанте звериная ярость по отношению к врагам с безграничной преданностью хозяину и любовью к человеческим детям. Мелкие вообще «лошадок» за большие игрушки держали – когда до них добирались, конечно. Вообще-то не положено к фенакодусам никому подходить, кроме хозяина. Взрослого мужика мутант может и куснуть. А кус у него жуткий. Разинет пасть, смахивающую на старинный чемодан, хлоп – и руки нет. Или головы, если цапнет удачно. Но это зверя сильно разозлить надо. Только кто ж будет злить фенакодуса? Лишь тот, кто с головой не дружен. А такому голова и ни к чему…
Нового Бурку Данила объездил как раз перед экспедицией. Дело привычное. Вспрыгнул на спину, дал кулаком меж ушей, сдавил коленями бока мутанта так, что ребра затрещали, – и все, покорился зверь, способный в одиночку противостоять нескольким вооруженным нео. Фенакодус, конечно, тварь сильно опасная, но предки-то у нее все-таки лошади, которых поколениями объезжали прапрадеды Данилы. Генетическая память штука серьезная…
Морда, больше похожая на динозаврью, чем на лошадиную, потянулась к дружиннику. Чутко дрогнули ноздри. Фенакодус зверь подозрительный. Глазам верит, но понюхать-то все равно надо. Уловил ноздрями знакомый запах, приоткрыл пасть с жуткими зубищами, будто улыбнулся, и тихонько заржал. Признал. И конечно, угощения просит.
Данила вытащил из кармана кожаных штанов кусок вяленого мяса, протянул. Длинный язык мелькнул меж клыков, аккуратно смахнул с ладони угощение. А отец Филарет говорил, что до Последней войны лошадей угощали морковкой да сеном. Честно говоря, не верится как-то. Реально ли такую зверюгу сухой травой прокормить? Разве только возами ее в фенакодуса загружать. Да и где той травы взять столько?
Все это Данила крутил в голове, пока седлал Бурку. Движения привычные, руки сами все делают. Можно и о прошлом поразмышлять, как оно все было до той проклятой войны. А вот о будущем думать решительно не хотелось. Получается, снова он Кремль покидает будто тать в ночи, без благословления князя. Многие могут счесть за бегство. И потом действительно вспомнить всё: и плен у шамов, и выкуп тот злосчастный, и смерть Ратмира. Подьячий уж точно постарается, чтоб вспомнили. Но, с другой стороны, отцу Филарету отказать в просьбе никак невозможно. Даже мысли такой у Данилы не возникло. И не просто потому, что Учитель с малолетства думать приучал, мозгами своими словно оружием пользоваться. Просто не раз убеждался дружинник: Филарет лучше других знал, что нужно Кремлю. И пока еще ни разу не ошибся…
Данила взял оседланного фенакодуса под уздцы и вывел из стойла. Все готово. В переметных сумах харч на неделю, в ножнах – меч, в специальных гнездах на широком поясе – метательные гвозди. За спиной небольшой кавалерийский щит, из-за щита торчат древки трех сулиц, коротких метательных копий. Нарезной огнестрел нынче оружие строгой отчетности, выдается лишь по специальному распоряжению князя. А дульнозарядные пистоли Данила решил с собой не брать. Не лежала больше душа к музейному оружию, после того как пострелял из «Вала» и «Корда». Так что пусть лучше будут под руками верный меч да металки, пока не удастся вновь раздобыть настоящее огнестрельное, от которого душа поет, а враги превращаются в решето. Хотя в такую удачу верилось слабовато. Дважды подряд так везти не может…
Задумчивый, весь в мечтах об утраченной огневой мощи, вышел Данила из конюшни, ведя за собой Бурку… и остановился, словно на стену напоролся. Бурка, сопереживающий хозяину, тоже весь в своих конячьих мыслях, не затормозил сразу. Ткнулся ноздрей в окольчуженную спину Данилы, всхрапнул недовольно и, выглянув из-за плеча хозяина посмотреть, в чем дело, оскалился. Хорошо б, чтобы прям сейчас хозяин скомандовал «взять!». Не пришлось бы жевать сушеное мясо на завтрак.
Но хозяин молчал, сам несколько озадаченный.
Перед ним на коленях стоял давешний опричник, тот самый, который нереально для человека поперек себя шире. Как увидел Данилу, выходящего из конюшни, так и рухнул, будто ему по подколенным сухожилиям оглоблей вдарили. Дружинник не успел ничего сказать, как опричник прижал правую руку к сердцу и воскликнул:
– Учитель, укажи мне Путь!
Тут Данила вконец обалдел. Ритуальную фразу обращения неофита к Мастеру знали все, да не каждый рискнул бы произнести такое без соответствующей причины. Мастеров в Кремле традиционно было девять: Учитель боя на мечах; Мастер копья и алебарды; огромный как скала Мал, Мастер дробящего оружия и личный телохранитель отца Филарета; Мастер огненной стрельбы, обучавший работе с фузеями и пушками; Мастер рукопашного боя без оружия; Мастер выживания на открытой местности, обучавший, как живым в развалинах остаться; Мастер конного боя, учивший, как с фенакодусом ладить и верхами биться, а также сам отец Филарет, Верховный Духовный Наставник, с детства прививавший юнакам сознание воина, без которого любые боевые навыки так, пустое место.
Был еще Хранитель Утраченных Знаний, учивший плаванию в специальном бассейне, в который подается вода из подземного ключа. Он же обучал обращению с автоматом Калашникова и другим доступным огнестрельным оружием прошлого. Пока патронов не было, тренировались на дезактивированных музейных, лишь нынче с появлением действующих образцов немного проще стало. Также машину водить учились дружинники – если это можно так назвать. Машин-то не осталось, потому обучение проходило на муляже-кабине ГАЗ-66. На педали давишь, руль крутишь, а зачем все это – непонятно. Пока со Снайпером Данила не поездил, так и не мог взять в толк, что к чему…
Тут все более-менее понятно. Но жил в Кремле и десятый Мастер, Устин, о котором ничего особо известно не было. Пришел давно, еще когда люди на поверхность только в противорадиационных костюмах выходили, поговорил с тогдашним князем. Говорят, показал ему, что умеет. И издал князь указ – кого новый Мастер в ученики к себе наметит, тот обязан все бросить и идти обучаться или дитёнка своего в обучение отдать, ежели на него Мастер глаз положит. Причем независимо от того, дружинник ты, пахарь или мастеровой, чем был занят до этого и хочешь ли идти незнамо к кому учиться не пойми чему или нет.
Сперва народ переполошился на предмет как и что, а потом успокоился. В ученики к себе Устин набирал в основном малолетних детишек, из которых вырастают далеко не первые дружинники и Мастера, а парни хитрые, в основном тощие, которые при случае не прочь спереть снедь какую-нибудь, что плохо лежит, и сожрать в укромном уголке в одну харю. Словом, таких, от которых бывает больше проблем, чем толку.
Говорят, мучил новый Мастер учеников нереально, руки-ноги им тянул-выкручивал, суставы выворачивал, в мышцы гадость какую-то колол, от которой учеников крючило, словно от падучей болезни. И гонял при этом день и ночь, словно голодный био крысособак. В общем, не позавидуешь. И при этом объявил через глашатая: мол, пацаны, которые не достигли пятнадцати годов и сами захотят обучаться, приходите, посмотрим. Только на колени придется встать и произнести: «Учитель, укажи мне Путь!» – после чего дороги назад не будет. Ну да, как же. После эдаких слухов даже среди самых отъявленных шалопаев дурней не нашлось.
Тем не менее через пару месяцев после прихода Устина в Кремль последовал новый указ князя: сформировать в Стрелецком приказе отряд пластунов, подразделение внешней разведки. Мол, будут те пластуны в одиночку ходить за кремлевские стены в развалины, добывать сведения о передвижениях кланов нео и другую полезную информацию. Дружинники тогдашние, конечно, взбеленились было, но потом успокоились. Воевода пояснил, что одно дело конная разведка боем, где доблесть и воинская выучка важнее всего. И совсем другое – искусство незаметно пролезть там, где ни люди, ни нео не ходят, подсмотреть все что нужно и живым обратно с докладом вернуться. Дружинники, знамо дело, поворчали еще для порядку, а потом махнули руками на новые веяния. Начальству виднее. Хотят из людей глазастых ужей делать – пусть делают. Главно дело, дружинные дела и свободы остались без изменений, а на остальное наплевать с самой высокой Троицкой башни, чтоб дольше до земли летело. Вот так с той поры в Кремле пластуны и появились.
И вот теперь стояла на коленях перед Данилой эта нереальная орясина и, похоже, просилась в ученики.
Дружинник почесал подбородок, припоминая, не приложил ли он детинушку головой об какой-нибудь старый кирпич. Да нет, вроде культурно все было, без мозговых увечий. Дыхалку разве что помял да кадык, может, прищемил. Но от этого вроде как маковку снести не должно.
– Ты не перебрал с горя, детинушка? – поинтересовался на всякий случай Данила. – Тебе с такими речами к Мастеру Устину идти надо.
– Я и пришел к Мастеру, – не вставая с колен, проговорил опричник. – Ползать по развалинам, словно змей, я желания не имею. А Мастер-рукопашник учит только, как нео в глаза пальцами тыкать да по яйцам им ногами стучать.
– И правильно учит, – мягко произнес Данила, словно с упрямым дитём разговаривая. – Не надо бояться того, кто изучает тысячу приемов. Опасен тот, кто изучает один прием тысячу раз.
– Ты про безоружный бой знаешь больше любого Мастера, – стоял на своем опричник. – Люди говорят, тебя пришелец из Иномирья обучал, которого Снайпером кличут. Обучи меня! Верой и правдой служить стану, сапоги чистить, за фенакодусом ухаживать, еду готовить. Только научи!
Данила вздохнул. Ехать надо, а от «ученика», похоже, не отвяжешься.
– Хорошо, – сказал он. – Сапоги себе я сам почищу, к Бурке не подходи, если не хочешь без головы остаться. А насчет еды я тебя за язык не тянул. Иди, собирайся, полчаса тебе времени.
На самом деле Данила рассчитывал, что через полчаса он уже будет далеко от кремлевских ворот. Но номер не прошел.
– Дык я собрался уже, – осклабился опричник, поднимаясь с колен и поворачиваясь боком.
О как! В складках свободной рясы опричника Данила и не заметил лямок огромного рюкзака, который за необъятными плечами разглядеть было нереально.
– Ладно, – махнул рукой Данила. Слово сказано, деваться некуда. – Звать-то тебя как?
– Орясой нынче люди прозвали, – осклабился опричник.
– То нынче, что понятно, – кивнул Данила. – А ранее?
– Федькой Потешниковым, – с неохотой проговорил новоявленный ученик.
– Ясно. Оружие есть какое?
– А как же?
Федька завел руку за спину, дернул за рукоять, торчавшую на треть из нижней части рюкзака. На землю, змеясь, упал бич, плетенный из тонких полосок турьей шкуры. Кончик бича утолщен, словно голова хищной змеи.
Данила неопределенно повел бровью. Шалапуга оружие дельное, если, конечно, умеешь им владеть. Уловив сомнение во взгляде дружинника, Федька осклабился вновь, показав несколько крупных зубов, торчащих из десен словно зубья поломанных грабель, щелкнул бичом. Кучка рукокрылого дерьма, прилепившаяся к верхней крышке ближайшего фонаря, разлетелась брызгами. Хорошо, что в глаза никому не попало, только Бурке на лапы маленько и Даниле на сапоги.
Дружинник вздохнул.
– Н-да. Насчет сапог-то я, похоже, погорячился. Помимо шалапуги что есть с собой?
– Жратвы на две недели, нож, одеяло, новые сапоги, – с досадой в голосе проговорил Федька. Понятное дело: только в ученики взяли – и так опростоволоситься.
– Фенакодус имеется?
– Нету, – потупился Оряса. – Не положено. Из Пахарей я. Всю жизнь мечтал в дружину попасть…
– И потому в Поле Смерти залез? – закончил Данила, еще сам не веря в собственное предположение. – Хотел в дружину, а попал в опричники?
На удивление, Оряса промолчал, лицо его пошло пятнами.
Данила был удивлен неимоверно. Неужто такое и вправду возможно, чтоб человек смог прожечь себя в красном Поле Смерти? Там же дохнут четверо из пяти нео, желающих стать вожаками клана! Что ж, если это действительно так, парень достоин уважения. Хоть, похоже, умом не блещет, но упорства в достижении цели ему не занимать.
– А если и залез? – закончив мяться и багроветь щеками, выпалил Федька. – Зато теперь могу вровень с твоим фенакодусом бежать от привала до привала.
– Ладно. Куда я еду, знаешь?
– Не знаю. Мне без разницы, – повел могучими плечами Оряса. – Куда Учитель, туда и я.
Данила кивнул. Что ж, опричник сделал свой выбор, больше говорить не о чем. И так задержался с ним на десять минут против расчетного времени.
Одним движением дружинник взлетел в седло, слегка сдавил коленями бока Бурки. Умная зверюга, покосившись на Федьку недобрым глазом, тронулась с места рысью. Крепкие когти застучали по деревянному настилу неширокой дороги, проложенной меж Большим и Кремлевским дворцами. Оряса побежал следом неожиданно легко для такой туши. Что ж, посмотрим, насколько хватит прыти опричнику. В случае ежели приврал, ждать его никто не будет.
Данила рассчитывал незаметно проехать в тенечке вдоль Патриарших палат, свернуть за колокольню Ивана Великого и тайными, одному ему известными тропками через Тайницкий сад добраться до Спасской башни. А там уж с охраной ворот договориться как получится. Если же не получится, то оставить Бурку в Кремле, а самому вернуться в плотоядный сад, отыскать заветный люк и знакомым подземным ходом пройти под кремлевской стеной. В прошлый раз выход из тоннеля завалило взрывами мин, но сейчас то место вроде как расчистили весты, ремонтирующие Форт. Нашли они ход или нет – вопрос, но попытаться можно…
Однако добраться до ворот без дальнейших приключений не получилось.
Из-за колокольни со стороны Ивановской площади послышался еле слышный перестук фенакодусовых когтей по деревянной мостовой. Судя по звуку, ехали трое-четверо всадников. И быть это мог только стрелецкий патруль, который вполне закономерно поинтересуется, какого ляда дружинник в полной воинской сброе и с переметными сумами у седла делает посреди ночи на улице.
Данила аж скрипнул зубами от досады. Единственное открытое место на его маршруте преодолеть не удалось. Надо же было патрульным именно в это время и именно здесь проехаться! Но судьба есть судьба. Данила слегка натянул поводья, и фенакодус послушно перешел с рыси на шаг. Еще не хватало, чтобы подумали, будто дружинник от стрельцов бегать вздумал.
Не сказать чтобы Данила недолюбливал воинов из Стрелецкого приказа. Люди то были достойные, без сомнения. Регулярно, изо дня в день нести охрану кремлевских стен по графику «через день на ремень», то не каждому дано. Труд монотонный, но ответственный донельзя. Всего Стрелецкий приказ насчитывал пятьсот человек, которые делились на десятки. В десяток входили начальники Башен и девять их помощников, основной задачей которых были охрана стен, Башен и ворот Кремля. Гарнизон охраняемой Башни включал в себя пять человек, еще пятеро дефилировали туда-сюда вдоль зубцов стены по правую руку от Башни. Итого на двадцать кремлевских Башен приходилось двести человек за смену. Смен всего две, в которых задействовано четыре сотни человек. Еще сотня – резерв на случай болезни стрельцов, естественной убыли личного состава вследствие штурмов и так далее. Также функцией резерва являлось патрулирование улиц самого Кремля.
Естественно, что стрельцы меж собой ворчали, мол, мы как заведенные каждый день со стен на улицы и обратно, а дружина только в тренировочном зале Арсенала мечами друг с дружкой машется себе в удовольствие да за ворота на прогулки катается. Дружинники же подшучивали над стрельцами, мол, работенка у мужиков «не бей лежачего». Стой себе на стене, в носу ковыряй, вдаль смотри, наслаждайся пейзажем. Вот мы, настоящее войско Кремля, в любом бою первые, и только на нас вся надежда. В общем, извечная «любовь» представителей разных силовых структур друг к другу, мол, мы – это да! А вы так, погулять вышли.
И сейчас Данила усиленно прикидывал, что бы такое сказать «друзьям»-стрельцам, чтоб отстали побыстрее. Только вряд ли они отвяжутся. «Башенники» и «стеношники» народ вредный до безобразия, особенно когда не на объекте, а в патруле. Тут им лучше в неурочное время вообще на глаза не попадаться…
На открытое место выехали три конных силуэта, в поводу у самого рослого – один оседланный фенакодус без всадника. Только вот странно, что не стрелецкие шапки на патрульных, а островерхие шлем-каски, которые могут быть только…
– Далече собрался, Данила?
– Уффф… – выдохнул дружинник, узнав голос. – Чтоб вам всем икалось до Иванова дня.
– Не признал, что ль? – усмехнулся рваной щекой Никита, въезжая в полосу света, падающую от ближайшего фонаря. – А это что за жук-медведь с тобой? Не тот ли, которому ты трендюлей выписал, из-за чего тебя чуть в сенатские подвалы не упекли?
Данила отметил краем глаза, как начали раздуваться от гнева щеки Орясы, и усмехнулся про себя. Против Никиты в полной сброе Федька со своей шалапугой все равно что щенок против матерого волкодава. Темный переулок – это тебе не площадь перед Кавалерийским корпусом, где все на виду. Случись чего, ночь все спишет…
Похоже, это осознал и Оряса. Глянул на Никиту, на Тимоху, сидящего рядом на фенакодусе, – и вдруг яриться на диво быстро перестал, сдулся и сделал вид, что сказанное вообще к нему не относится. Да и Тимоха внезапно ни с того ни с сего потемнел лицом, на Орясу гневно глянул, явно хотел сказать что-то, но смолчал, пересилив себя. В другое время Данила, может, и заинтересовался бы – похоже, знают друг друга дружинник и его новоиспеченный ученик, и второй явно Тимоху если не побаивается, то стесняется, что ли… что, впрочем, не помешало ему возглавить шайку опричников, пытавшихся отжать у дружины Кавалерийский корпус. Но сейчас явно не до выяснения отношений, дело делать надо.
– Вас-то сюда каким ветром занесло? – вместо ответа поинтересовался Данила.
– Да вот, решили фенакодусов размять, – с невинным видом ответил Тимоха.
– Угу, в полной сброе оно в самый раз, – кивнул Данила.
– Через три минуты этим маршрутом проедет стрелецкий разъезд, – проговорил так и не выехавший на свет третий силуэт голосом Степана. – Потому, если ты к Спасским воротам решил проехаться, хорош трепаться и поехали.
Поняв, что разъяснений он не дождется, Данила кивнул и тронул поводья Бурки. Лишь проезжая Ивановскую площадь, поинтересовался:
– А зачем заводного фенакодуса взяли?
– Думали, ты пешком двинешь через Тайницкий сад и наружу. Только верхом оно быстрее получится.
С таким доводом трудно было не согласиться. Интересно только, откуда они про подземный ход узнали? Но решение загадок лучше до поры отложить, пока есть дела поважнее.
– Ну а коль ты верхом…
На скаку Степан бросил повод заводного фенакодуса Орясе. Тот поймал ловко, словно ждал. И с не меньшей сноровкой для такого грузного тела взлетел в седло. Данила усмехнулся одобрительно. Дружиннику за такой прыжок Мастер конного боя выдал бы на орехи по полной программе. Но для бывшего Пахаря у Орясы весьма неплохо получилось с фенакодусом управиться, видно, что парень не одного тура довел до нервного срыва, тренируя навыки верховой езды.
Верхами оно действительно получилось быстрее. Не прошло и двух минут, как кавалькада уже почти доехала до Спасских ворот. Данила по пути прикидывал: даже если отец Филарет все рассказал Степану и тот в курсе задумки Духовного Наставника, все равно слова дружинного десятника будет маловато, чтобы стрельцы выпустили такую толпу из Кремля. У одного Данилы был шанс попытаться уболтать сторожей, пусть даже и мизерный – все-таки авторитет у него среди простого народа в Кремле имелся. Но целый отряд вооруженных всадников – это совсем иное…
Впереди показались надвратные фонари Спасской башни, специально прикрепленные так, чтобы свет падал на площадку возле ворот. Для стрельцов с башни, стен и с углового поста за Военной школой любой подъезжающий как на ладони. А сами они в тени, стреляй – не хочу.
– Стоять! Кто такие?
– Ну вот, началось, – пробормотал про себя Данила. Хотя иначе и быть не могло…
– Свои, – отозвался Степан.
– Свои в такое время дома спят, десятые сны смотрят. Кто такие, спрашиваю?
Голос был грубый, хриплый, что называется «с трещинкой». Но тот, что перебил его, был еще паскудней.
– Преступники это, служивый. Слово и дело!
«Слово и дело» – присказка старинная и страшная. Говорят, пятьсот лет назад такое выкрикивали княжьи люди, обнаружившие государственного преступника или несчастного, кто им таковым показался. После чего человека можно было считать мертвецом – из следственных подвалов мало кто возвращался. Потом, после смерти тогдашнего князя, говорят, одумались, но через триста лет все повторилось. Снова по всей Руси убивали людей сотнями – за слово, за взгляд, который кому-то не понравился, и этот «кто-то» взял да донес. Тогда говорили: «Лес рубят – щепки летят». Этого Данила понять не мог, как ни силился. Судя по тому, что рассказывал отец Филарет, свой народ тогдашний князь вырубал под корень, а попадали под топор истинные враги или нет – неизвестно. Страшной сказкой казались такие истории. Но вот сейчас, похоже, все повторяется.
– Слово и дело!
Краем глаза Данила увидел, как в окнах Военной школы блеснули несколько автоматных стволов. Значит, засада. Значит, знали все опричники и просто ждали, когда дружинники сами заедут в расставленные сети. Теперь всё. Стоит подьячему своим мерзким голосом произнести единое слово – и поляжет весь дружинный отряд, словно молодая трава под кислотным дождем.
– Ну что ж, арестуй меня, подьячий, – неожиданно веселым голосом громко сказал Степан. – Только сначала подойди, покажу чего.
– Все, что ты можешь показать, я в подвале Тайного приказа посмотрю, – вновь раздался голос из-за угла Школы. Видать, Савелий прятался за мешками с песком, на которых были установлены два стеношных стреломета, угрожающе направленных на дружинников. – Взять их!
– А вот это ты погоди, подьячий, – прозвучал в темноте тот самый голос «с трещинкой». – Ты в Сенате распоряжайся, ежели Тайный дьяк позволит. А в своем карауле я командую.
На свет из темноты вышел невысокий мужик в длинном, ниже колен тегиляе, усиленном квадратиками стальных пластин. Не кольчуга, конечно, одежка стрелецкая, но метательное копье нео на излете удержит. Другое дело, что обезьяны тоже не дураки и копья свои швыряют во время штурма, подобравшись поближе к стенам… Еще на стрельце была плотная шапка с опушкой, рукавицы, как и тегиляй, усиленные железом, и толстые сапоги. Из оружия – кривая сабля на поясе и длинноствольный пистоль за поясом. В руке стрелец держал бердыш – насаженный на длинное древко боевой топор с лезвием, искривленным полумесяцем. В умелых руках оружие страшное. Особенно при обороне удобно таким и рубить, и колоть лезущих на стены нео. А при случае использовать специальную выемку на обухе в качестве упора для фузеи или пистоля.
На шапке стрельца красовался вышитый знак – островерхая башня. Значит, сам начальник Спасского караула.
– Степан, ты, што ль? – спросил стрелец, прищуриваясь, словно из пищали целился.
– Я.
Десятник поднял стальную полумаску, защищавшую глаза и нос на манер забрала.
– А чего ночью-то шастаете? Случилось чего?
– Случилось, – сказал Степан, осторожно доставая из кармана кожаных штанов свернутую в трубочку бумагу. – Держи.
Начальник караула Спасской башни принял свиток, развернул…
Из-за мешков вышел подьячий. Даже при скудном свете фонарей было видно, что лицо его бледно, словно вылепленная из мякиша маска, которую слегка перекосило от ярости.
– От преступников бумаги принимаешь? – прошипел он в лицо стрельцу. – Правосудию препятствуешь? Недолго же тебе осталось ходить в начальниках…
– Да ну? – поднял густые брови стрелец. – Ты, подьячий, то ли белены обкушался, то ли рехнулся вконец. Это видел?
Со своего места Данила видел, как стрелец ткнул прямо в нос Савелию лист, с которого на нитке свисала большая блямба из красного сургуча. При виде этой блямбы подьячего перекосило сильнее, отчего он стал похож на морока, что шляются возле Полей Смерти в надежде поживиться свежим мясом.
– Пропуск… В любое время впускать и выпускать через любые ворота Кремля… И княжья печать… Откуда? – выдавил он наконец. – Не подделка ли?
– Слушай, подьячий, иди уже, да? – скривился начальник караула, словно случилось ему только что хлебнуть прокисшего квасу. – Я, конечно, понимаю, должность у тебя важная. Но, по-моему, лучше бы ты, как твой батька Незван, ветеринаром стал, туров за яйца щупал. Толку, думаю, поболее было бы – хоть туры б довольные ходили.
Расхохотались все. Дружинники, сидящие в седлах, невидимые в ночи стрельцы на стенах, опричники, наконец показавшиеся слева в окнах Военной школы. Даже Бурка Данилы тихонько заржал, обнажив жутковатые с виду зубищи.
Савелий сжал кулаки в бессильной злобе, скрипнул зубами, аж до Данилы донеслось, развернулся и, не глядя ни на кого, пошел прочь.
«С такого скрипа можно вообще без последних жевалок остаться», – усмехнулся про себя дружинник, вспомнив подгнившую пасть подьячего. Вот ведь, действительно, жил бы себе человек спокойно и правильно, за турами ходил, как отец его. Пользу приносил и животине, и людям, имея от каждого из кремлевских почет и уважение. А сейчас бредет от Спасской башни, словно крысособака побитая, и его же опричники смеются ему в спину. Странно. Неужели есть в этом удовольствие какое, чтоб людей ловить, в кандалы заковывать, суд над ними чинить? Отец Филарет сказывал, мол, не судите, да не судимы будете. И вот, пожалуйста, идет себе человек, решивший, что он судить других вправе, а внутри него злоба клокочет и пожирает его, словно смертельная опухоль. Что, в общем-то, неудивительно. Сам себя приговорил подьячий к наказанию, выбрав свой путь. И нет страшнее приговора…
– Ушли – да и хрен с ними, – сказал стрелец, когда Савелий скрылся за углом Военной школы, а из окон, отсмеявшись, словно ночные тени исчезли опричники. – Не по нраву мне эти нововведения. Как бы беды не вышло. Парнишку вот из Семинарии заарестовали сегодня, сам видел. Не к добру…
– Нам бы за ворота, – мягко перебил начальника караула Степан.
– Да, конечно, ясное дело, – спохватился стрелец. И громогласно скомандовал в темноту: – Яшка, Иван, куб отодвигайте. Петька, у ворот снаружи чисто?
– Чисто, – раздался слегка приглушенный расстоянием голос. – Нео поди заняты, вшей друг у дружки на ужин выискивают.
– Тогда отпирай ворота.
Двое стрельцов, появившиеся из темноты, словно привидения, сноровисто откатили вбок по специально проложенным рельсам огромный стальной куб. Такие громоздкие конструкции уже много лет подпирали все ворота Кремля изнутри на случай, если нео вдруг изобретут таран или науськают какого-нибудь био попробовать тяжеленные створки на крепость.
Тихонько загудели невидимые механизмы. Спасские ворота неторопливо раскрылись, ровно настолько, чтобы между створками мог проехать один всадник.
– Ну что, поехали, – сказал Степан, опуская забрало шлем-каски.
– Мы – да, ты нет, – сказал Данила.
– Не понял.
Степан натянул поводья взявшего было с места фенакодуса, отчего зверюга недовольно всхрапнула.
– Я уеду, ты уедешь. А кто дядьке Еремею помогать станет? Кто Тимохиным ровесникам, недавно Посвящение прошедшим, воинскую науку шлифовать станет? Кто придержит горячие головы, мудрым советом от копий да дубин нео убережет? Ветеранов-то в Кремле почти не осталось…
– А что, мои ровесники, ёшкина кошка, не такие же дружинники, как остальные? – заворчал было Тимоха, но десятник осадил его одним движением руки.
– Твоя правда, Данила, – сказал Степан. – Мне когда отец Филарет княжий пропуск давал, сказал то же самое. Признаюсь, ослушаться я хотел, с вами поехать. Но коль вы в один голос одно и то же говорите, так и быть, останусь. Да и за подьячим присмотреть надо, а то, я смотрю, больно резво он взялся свои новые обязанности выполнять.
– До встречи, друже. Удачи, – произнес Данила, пожимая руку старого друга.
– До встречи, Степан, – криво улыбнулся Никита, очень постаравшись придать изуродованному лицу соответствующее моменту выражение.
– До встречи, десятник! – весело бросил Тимоха. Лицо парня с едва пробившимися усами лучилось от счастья – еще бы, второй дальний поход за стены Кремля, это вам не хухры-мухры! Будет о чем девкам рассказать.
– До встречи, братья, – тихо проговорил Степан. – Удачно вам добраться до МКАДа.
И, развернув фенакодуса, легким движением коленей послал боевого мутанта в обратный путь, туда, где гигантской перевернутой чашей маячил силуэт Царь-колокола.
– До чего добраться? – переспросил Тимоха. Но Данила не ответил, лишь развернул Бурку и направил его в ворота.
«Степан знает о проекте отца Филарета. И княжий пропуск старик доверил ему, не мне. Хотя понятно, почему не мне. Подозревал, что Савелий все-таки попытается меня остановить, и просчитал все на два хода вперед. Но почему ночью, тайно? Неужто вправду пропуск поддельный?»
Вопросов было много, гораздо больше, чем ответов. Но сейчас те безответные вопросы остались позади, за старинными зубчатыми стенами Кремля. Впереди же лежал путь в неизвестность, к разгадке тайны МКАД, в которой видел будущее жителей Кремля отец Филарет.
Фыф
Луч восходящего солнца все-таки пробился сквозь плотные заросли вьюна и коснулся единственного века на лбу спящего мутанта. Тот недовольно заворчал во сне и попытался перевернуться на другой бок. Попытка почти увенчалась успехом, но что-то твердое больно впилось в бок.
Глазные щупальца, безвольно свисающие книзу из слепых глазниц, рефлекторно дернулись. Одно из них довольно чувствительно хлопнуло по щеке – и спящий окончательно проснулся.
– Твою мать! – с чувством произнес Фыф, вытаскивая из-под себя раритет – пустую стеклянную бутылку с выцветшей, пожелтевшей от времени этикеткой, на которой еще можно было разобрать буквы «Водка пшеничная».
– Офигенное, твою мать, утро! – добавил шам, взял бутылку за горлышко, но тут же передумал швырять ее об стену, как планировал только что. Как-никак, антиквариат, а чудом сохранившиеся предметы старины шам уважал. К спиртному Фыф всегда был неравнодушен, а вот страсть ко всякому древнему старью обнаружилась у него недавно, как и удивительная способность управлять ростом растений. Вот, например, из побегов вьюна всего за четыре часа занавески на окне вырастил, чтоб свет в глаза по утрам не бил. Правда, Настя говорит, что пьянство, собирательство древностей и увлечение ботаникой случаются исключительно от безделья. Но на то ж она и баба, чтоб ворчать и мужику почем зря мозги пылесосить. Функция у них такая, природой заложенная вместе с инстинктом детишек рожать и сиськами их кормить, причем даже если те детишки уже давно выросли и нуждаются не в грудном молоке, а в опохмелке по утрам после бурно проведенной ночи.
Ворча и потирая отдавленный бок, Фыф слез с жестких стальных нар, оставшихся в Бутырском замке с незапамятных времен. Мрачное место, честно говоря, этот замок. Длинные коридоры, темные, сырые камеры, из которых за столько лет так до конца и не выветрились как въевшийся в стены запах человеческого пота, так и тягостные эманации тоски тех людей, что годами сидели в этих камерах. Не захочешь – запьешь с горя. Тем более что спиртного было в избытке…
После того как Снайпер отдал замок своим друзьям-нео, Ррау и Гроку, два клана нео – Рарги и Крагги – объединились в один. Новый клан назвали Раррами. Правда, Ррау сразу же ушел вместе со своей потерявшей разум сестрой на поиски лекарства для нее. Потому главой клана стал Грок, весьма добродушный для нео обезьян, правда, порой подверженный вспышкам неконтролируемого гнева. Например, он здорово взбесился, когда значительная часть клана, несогласная с тем, что с людьми можно дружить и прокручивать общие дела, откололась и потащилась куда-то в направлении Кремля. Не исключено, что на очередной штурм, о чем много гундосил заводила-раскольник, раздобывший себе где-то вместо шлема пустой череп «Раптора».
Грок поорал-поорал, побил себя в грудь кулачищем, посмотрел в преданные глаза притихшей от страха оставшейся части электората, плюнул в сердцах и, завернувшись в старинную плащ-накидку, с горя завалился спать прямо на земле.
В общем, замок превратился в обезьяний лагерь. Жрать кормовых Фыф запретил строго-настрого – как-никак, с их помощью они отстояли Бутырку от нашествия руконогов. Потому нео охотились в развалинах на хоммутов, рукокрылов и лысых ежей, коих возле замка водилось во множестве. Отоспавшийся Грок упросил Фыфа и Настю остаться в замке хотя бы на несколько дней, обещая обильную кормежку и самые лучшие камеры для полноценного отдыха. Не без корыстного интереса, конечно. Похоже, Грок опасался, что раскольники вернутся с подкреплением. Как-никак, Бутырка не Кремль, и взять ее будет значительно проще. И про способности Насти, и про то, как шам один силой мысли управлял двумя десятками кормовых в бою с руконогами, обезьяний вожак как-то прознал, проникся и решил по возможности подольше удержать таких славных бойцов в замке. Так, чисто на всякий случай.
Настя с Фыфом особо и не противились. По большому счету, изгнанникам своих народов идти было особо и некуда. А тут почет, уважение (неважно, что от обезьян, все равно греет душу) и жратва от пуза. Что еще нужно? Вот только скучно…
Настя-то нашла себе занятие. На заднем дворе тюремного замка оборудовала нечто вроде полигона и целыми днями упражнялась в метании копий, заточек, камней, дротиков. Пращу себе сделала, копьеметалку соорудила. На вопрос «на фига оно тебе надо?» пояснила, что времена нынче тяжелые, патронов нет, а когда есть, то они быстро кончаются, потому надо совершенствовать первобытные навыки. Фыф проворчал, что при ее уже имеющихся талантах подобная тяга к самосовершенствованию проявляется исключительно от безделья. Что, кстати, вредная кио незамедлительно ему вернула, увидев шевелящиеся занавески на окнах шамьей камеры. Н-да…
Метать железные палки в соломенные чучела Фыфу было неинтересно. У Насти это всяко лучше получалось, а ударить глазными щупальцами в грязь перед кио не хотелось. К тому же если надо кого замочить, то сделать это можно и без грубой силы, просто и элегантно. Есть способы…
Но мочить было некого. И делать – нечего. Дисциплинированные нео исправно несли караул на стенах, днем и ночью ревя с башен и стен свое «Не надоело?». Кормежка была однообразной (мясо с мясом и мясо на десерт плюс два раза раз в неделю какие-то горькие корешки, чтоб зубы от цинги не выпадали), но сытной. Спи сколько хочешь, делай что хочешь, только из замка не уходи, пожалуйста, дорогой, Грок сильно обидится. Так вежливо пояснили Фыфу часовые у ворот, когда он вознамерился прогуляться в окрестностях замка. Можно было, конечно, тем часовым ментально мозги запудрить, но Фыф не стал этого делать. Если живешь на всем готовом в доме отдыха, зачем прессовать обслуживающий персонал, который искренне заботится о том, чтобы тебе было хорошо?
В общем, со скуки принялся Фыф обследовать стены и подвалы замка. Конечно, не обстукивать старинную кладку, а просто мысленно сканировать, сидя на месте в позе древнего буддистского монаха. Например, недавно таким макаром шам древний клад с золотом и кремневыми ружьями отыскал. Все на пользу пошло. Данила с подачи Снайпера золото на какой-то рынок отвез, где обменял его на пушки для Кремля и мечи со стрелами для бутырских нео. Два дня назад заехал на обратном пути, завез обещанное оружие. Так что теперь обезьяны гордо шастали по стенам, вооруженные до зубов, с кремневыми ружьями на плечах и с мечами у пояса, все как у людей. Некоторые под такое дело даже нечто вроде штанов себе скроили и напялили, прикрыв волосатые задницы. Явно косили под Грока, который теперь кроме как в хэбэ и с пулеметом на плече перед подчиненными не появлялся. Нео завистливо шептались, что вожак прибарахлился козырными шмотками и оружием где-то на северо-западных складах, мол, вот бы и нам… Правда, Грок утверждал, что мечтать не вредно и что там, где он все это взял, больше нету и не будет. Но подчиненные верили слабо…
А Фыф между тем методично сканировал замок на предмет отыскания всяких интересностей. Работа, кстати, не из легких. Стены-то старинной кладки, когда кирпича не жалели, клали от души. Правда, такого изобилия, как в первый раз, не попадалось. Небольшой тайник с екатерининскими деньгами в стене обнаружился. Правда, схрон оказался не с золотом, а с бумажными купюрами, покрытыми толстым слоем плесени. То, что это бывшие деньги, удалось понять, лишь просмотрев все заплесневелые слои до самой середины. Но свернутые в плотный рулон уцелевшие банкноты все равно ни на что не годились. Гнилые по краям, трухлявые в середине, ткни – и развалятся в мокрую пыль. Фыф даже вскрывать тайник не стал.
Зато с удовольствием вскрыл второй, в полу первого этажа.
Бес его знает, кто сидел в том помещении – то ли охрана тюрьмы, то ли особо привилегированные заключенные, но из-под тяжелой, плотно подогнанной крышки мини-погреба, искусно замаскированного кафельной плиткой, Фыф извлек четыре ящика водки. Сами ящики, понятно, давно превратились в кучу трухи, но стеклянные, плотно закупоренные бутылки, разлитые в далеком двадцатом веке, сохранились идеально. Странно, что тайник так и не тронули до самой Последней войны. Правда, вполне может быть, что старый персонал уволили или посадили за что-нибудь еще при Советском Союзе, а новый просто не знал про секрет.
– Водку явно не ключница делала, – удовлетворенно произнес шам, прямо на месте опорожнив старинную поллитру.
Спиртное шамы всегда уважали. У себя на Острове частенько гнали самогон, усиливающий ментальные способности чуть ли не вдвое. Но на этом волшебные свойства алкоголя заканчивались, а вот последствия заквасов были самыми что ни на есть человеческими. И череп ломило по утрам, и сушняк присутствовал, и со страшной силой тянуло на опохмел… Но разве могут такие мелочи испугать настоящего воина?
– Искусство требует жертв! – решительно произнес Фыф, швырнув в угол стеклянный раритет, после чего перетащил все бутылки в свою камеру на втором этаже. Что, кстати, Настя решительно не одобрила, после того как увидала шама на следующий день с жесточайшего бодуна.
– Ты это чего? – опешила кио, увидев набрякшие мешки под глазными щупальцами и мутный взгляд мутанта.
– Бдил, – коротко отбрехался шам. Но, подумав, добавил с усилием: – За кормовыми.
– Вижу, – задумчиво протянула Настя. – И, похоже, перебдел. Или недобдел. Кстати, сейчас надо бы тебе бднуть сто грамм, чтоб в себя прийти, и на будущее заканчивать с эдакими ночными бдениями.
– Поучи меня, женщина, – проворчал шам, про себя отметив, что кио его хамство понравилось. Аж щеки порозовели от удовольствия. Странно. Похоже, Насте понравилась идея считать себя не боевой машиной, а обычной бабой, которая – ну подумаешь! – всего-то и отличается от хомо улучшенной реакцией, танталовым скелетом и двумя милыми способностями: протыкать чужие организмы штыками, спрятанными в предплечьях, либо поджаривать их огненной струей, изрыгаемой из милого ротика с пухлыми губами. Называется, выбирайте из двух зол меньшее. М-да…
– И поучу, если это для твоей же пользы, – неожиданно мягко произнесла кио.
Фыф задумчиво посмотрел на нее.
– Насть, а ты коня, то есть фенакодуса на скаку остановить сможешь?
Кио пожала плечами, не подозревая подвоха.
– Да не вопрос. Ладонью в ноздри и…
– Я понял. А в горящую избу войдешь?
– Понятно, – проворчала Настя. – Тоже скачал с ОКНа старинный фольклор? Кстати, «и шаму башку оторвет» вместо избы к сегодняшнему моменту лучше подходит. Пожалей себя, алкаш несчастный, от тебя ж перегаром несет, хоть закусывай.
И ушла на полигон метать свои железяки. А Фыф пошел за новой бутылкой. Надо ж, в конце концов, настоящему воину расслабиться хоть когда-нибудь…
Но сегодняшнее пробуждение было по-настоящему хреновым. Болело все тело, словно по нему толпа нео дубинами молотила. Даже глазные щупальца ныли и тянули голову книзу.
Фыф доплелся до окна, отодвинул живые шторы, глотнул свежего воздуха, поймал руками вдруг поплывший в сторону подоконник… и понял, что все, пора завязывать. Бросив напоследок тоскливый взгляд на полтора десятка полных бутылок, выстроившихся в ряд под стальными нарами, шам покинул свою камеру и, пошатываясь, спустился в тюремный двор.
Пара вооруженных нео, проходящих мимо, посмотрели на маленького шама с искренним сочувствием. Новые люди тоже могли при случае вылакать неслабое количество бормотухи, которую их племя варило из корней горюн-травы. Правда, Грок строго-настрого запретил подчиненным квасить на посту. А тем, кто не на посту, дозволил принимать внутрь не больше кружки в день для расслабления организма.
– Огненная вода кончилась? – участливо поинтересовался один из нео.
– Здоровье кончилось, – честно признался Фыф.
– Это плохо, – покачал головой второй «новый». – Здоровье пропьешь – удачу пропьешь.
И оба пошли дальше, беседуя о влиянии огненной воды на вкус печени убитого врага.
– Философы, блин, – прошептал Фыф, направляясь к колодцу, вырытому прямо посреди двора.
После ведра ледяной воды, вылитого на лысую голову, стало немного легче. После второго – лучше намного, правда, шам промерз до трясучки.
– В-все, – твердо произнес он, постукивая зубами. – С-слово шама. С с-сегодняшнего дня, даже если с-спиртовой родник найду…
– Трревога! – раздался громовой рев караульного нео с Часовой башни.
– Тррревога!! Тррррревога!!! – эхом разнесся клич по стенам и башням, подхваченный десятком луженых глоток охранников-нео.
И сразу все вокруг Фыфа пришло в движение. Словно из-под земли откуда-то во дворе появилось множество нео. Некоторые деловые, сосредоточенные и при оружии, но большинство с бестолково вылупленными глазами – кто спросонья, кто просто от неожиданности.