– Вас пытались…

– Одиннадцать лет в заключении, – отвечает Дэни. – Быстро научишься класть все на место. А то, что хочешь сберечь, на ночь будешь прятать.

Я проследовал за ним через полуподвальный вход небольшого дома на две семьи. Готткин показал мне на дверь. — Зайди сюда, малыш, — сказал он мне. — Я сейчас буду.

– Хорошо, что тюрьма приносит хоть какую-то пользу! – И я перехожу в маленькую гостиную.

– Понятно. Кажется, вы снова спасли мне жизнь. Это уже превращается в норму, даже не знаю, как вас благодарить. Я бы хотел уйти отсюда.

Я посмотрел ему вслед, пока он взбегал по лестнице на верхний этаж, затем повернулся и вошел в указанную комнату. Открывая дверь, я услышал голоса на верхнем этаже. Я остановился на пороге, в изумлении разглядывая комнату. Она была оборудована под небольшой, но полностью оснащенный спортзал: брусья, груша, конь, перекладина, гири. На небольшом кожаном топчане у стены лежало несколько пар боксерских перчаток. На всех стенах комнаты были развешаны фотографии. Я стал их разглядывать. Это были снимки г-на Готткина, но он там был совсем другой. На нем были трусы и боксерские перчатки, а на лице у него свирепое выражение. А я и не знал, что он боксер.

– Черт, – бормочу я, отводя взгляд от светло-серого диванчика, покрытого засохшей кровью.

– Вы же… ранены…

На небольшом столике у топчана зазвонил телефон. В нерешительности я посмотрел на него. Он зазвенел снова. Когда он прозвенел еще раз, я снял трубку и только было собрался ответить, как услышал голос г-на Готткина.

Дэни проходит вперед и осматривает место убийства.

Гольцов улыбнулся, распахнул халат: бинта на его теле не было, а на том месте, где совсем недавно красовался послеоперационный шов, виднелся небольшой розовый шрамик.

На втором этаже, очевидно, был параллельный аппарат.

– Много крови, – информирует она спокойно, – но нет особого беспорядка. На обивке отсутствуют ножевые порезы, ничто не свидетельствует о борьбе. Так что, похоже, хватило одного удара…

– Все нормально, я вылечился. Оказывается, это совсем просто. Идемте. Или необходимо получить разрешение местных властей?

Я стал слушать. Никогда раньше я не пользовался параллельным аппаратом и боялся положить трубку, чтобы не прервать связь. Теперь говорил женский голос. — Сэм, — говорил он, — какой же ты дурак набитый, что подвез меня вместе с мальчишкой.

Я, стоя у стены, энергично растираю шею.

Из координаторской выскочила медсестра, в изумлении всплеснула руками:

– Кто-то вошел через кухню, подобрался к ней сзади и, прежде чем она опомнилась, прикончил, – предполагаю я.

Я узнал голос и продолжал слушать.

– Вы куда, больной?! Вам надо лежать!

– Следов взлома нет, – говорит Дэни.

Голос у Готткина был умоляющим. — Но, детка, — сказал он, — я больше не могу терпеть, мне надо тебя видеть, слушай, я схожу с ума.

– Рад слышать, что ты проверила это, пока я отвлекал констебля. Думаешь, Лангдон сама пригласила убийцу в квартиру? Если так, то они, вероятно, были знакомы. Наркотики? Сделка прошла неудачно?

– Мы его забираем, – сказал Максим. – Здесь ему находиться небезопасно.

Голос у мисс Шиндлер стал жестким. — Я же сказала, что все кончено, и так оно и есть. Дура я, что связалась с тобой с самого начала. Если бы об этом узнал Джефф, то нам был бы каюк.

– Не исключено. И кто-то узнал, как были убиты Ник и Саймон, и убил ее тем же способом, чтобы запутать полицию.

– Но он ранен! У него…

— Детка, он никогда не узнает. Он слишком поглощен своими уроками.

– Но гораздо вероятнее, – возражаю я, – что этот «кто-то» был связан с ней и с теми убийствами. И еще с Хадли.

– Рана зажила. – Гольцов на мгновение показал медсестре свою грудь со шрамиком. – Не волнуйтесь, я могу ходить самостоятельно. Только верните мне мою одежду.

Он даже не знает, какой сегодня день. Как ты только могла выйти замуж за такого обормота?

Часть комнаты отделена занавеской; отдернув ее, я вижу тщательно застеленную узкую тахту и одежду, аккуратно развешанную на открытой вешалке.

– Я не могу, гардеробная закрыта… – растерялась медсестра.

— Да уж не дурней тебя, Сэм. Когда-нибудь Джефф Роузен будет директором. Он пойдет дальше тебя, — как бы оправдываясь сказала она. — А ты же кончишь тем, что тебя выгонят.

– Роскошью тут и не пахнет, – говорю я, вставая на колени и вытаскивая выдвижной ящик для белья. – Чистые полотенца и запасная подушка.

– Мы откроем, – сказал Максим, – при вас.

Готткин теперь стал поуверенней — Но, детка, он ведь даже не обращает на тебя внимания. С этой вечерней школой и всем прочим, у него просто нет времени уделять внимание такой женщине как ты, и сделать ее счастливой.

– Но…

– Жизнь на грани выживания, – говорит Дэни.

— Сэм, — слабо запротестовала она.

– Ведите!

Я поднимаю на нее взгляд.

Голос по телефону у него был твердым. — Вспомни, что ты говорила в последний раз, Сейл? Как это было у нас? Никогда ничего подобного не было.

В тоне Максима было столько начальственной уверенности, что медсестра повернулась и безропотно повела их за собой.

– У Ника не было и такой.

Ты помнишь, это говорила ты сама? А я помню. Мне трудно даже вспоминать об этом. Приходи, детка, ты мне нужна.

Через несколько минут вылечившийся чудесным образом раненый и его сопровождающие покинули больницу.

Я переползаю к изголовью тахты и дергаю второй ящик. Его загораживает тумбочка. Я заглядываю в нее, но там нет ничего, кроме романа Э. Л. Джеймс. Я отодвигаю тумбочку в сторону и вытаскиваю второй ящик. Он пропах заплесневелыми газетами. Я сразу узнаю их. Общенациональные издания десятилетней давности. Перебирая их, я снова и снова натыкаюсь взглядом на все ту же фотографию: моя мама тем вечером на берегу Темзы.

— Не могу, Сэм. — Теперь голос у нее был умоляющим. — Я же сказала...

Максим думал сначала вернуться в гостиницу и дождаться утра, но потом решил не рисковать и вызвал подчиненных:

Это сообщения о маминой смерти.

— Неважно, что ты сказала, Сейл, — прервал он. — Приходи. Я оставлю открытой дверь внизу, и ты можешь просто нырнуть туда. Наступила пауза, затем в трубке с трудом раздался ее голос.

– Полундра! Всем сбор в холле гостиницы!

— Ты меня любишь, Сэм?

– Я кое-что нашел, – и я раскладываю газеты на тахте.

В три часа ночи группа собралась в холле. Увидев свободно передвигавшегося Гольцова, члены группы опешили, но задавать вопросы не решились.

— Безумно. Ты придешь?

– Возвращаемся, – коротко сказал майор. – Так как все в машине не поместимся, двое будут добираться своим ходом.

Я почти зримо почувствовал ее нерешительность, затем ее голос тихо произнес: « Я буду там через полчаса, Сэм.»

Дэни внимательно всматривается в мамино лицо. Перевернув страницу таблоида, я снова вижу печально известный снимок: улыбающиеся Ник и Саймон стоят в обнимку со своими убийцами. День триумфа, который теперь вызывает только ужас.

– Почему двое? – проворчал Кузьмич. – Один только не уместится…

— Буду ждать, детка, — с улыбкой сказал Готткин.

Я отворачиваюсь, и Дэни гладит меня по спине.

– Останешься ты и… – Максим огляделся, – и ты. – Его палец указал на Писателя.

— Я люблю тебя, Сэм, — сказала она, и со щелчком телефон замолк. Они положили трубки. Я тоже. На лестнице послышались шаги, и я повернулся к фотографиям на стене.

– Как ты? – спрашивает она.

– Понятное дело – самых беззащитных отобрал.

Позади меня открылась дверь, и я обернулся.

– Видеть ребят здесь, в этой комнате… – отвечаю я, едва сдерживая дрожь в голосе. – С ней. Как будто она все еще имеет над ними власть.

– Помолчи! – оборвал Кузьмича Штирлиц. – Что случилось, командир? Почему кли… господин Гольцов здесь?

Г-н Готткин, — сказал я, — я и не знал, что вы боксер.

Раздается стук в кухонную дверь, и, услышав, как она открывается, я принимаюсь быстро закидывать газеты обратно в ящик.

– Он залечил рану самостоятельно. А поскольку мы не знаем, кто его хочет… гм-гм, нейтрализовать и какие силы брошены на это мероприятие, лучше перестраховаться.

Лицо у него пылало. Он быстро глянул на телефон, затем снова на меня.

– Извините, сэр, – окликает меня констебль.

– Может быть, мы хотя бы доспим? – неуверенно проговорил Кузьмич. – Ночью ловить тачку до вокзала стремно. Да и там неизвестно сколько торчать…

— Да ответил он. — Я хотел показать тебе свои снаряды, и если тебя заинтересует, то буду давать тебе уроки. Мне кажется, у тебя есть данные для большого боксера, малыш.

– Одну минуту, – отвечаю я.

– Доспите. К обеду чтоб были в Управлении.

— Ух, г-н Готткин, хочу, — быстро ответил я. — Начнем сейчас?

Дэни торопливо выходит из гостиной в кухню.

– Само собой, – обрадовался лейтенант. – А все же интересно, как ему удалось залечить рану?

— Да я бы рад, малыш, — он несколько смутился, — но тут возникло одно непредвиденное дело, и я не могу. Я тебе завтра в школе скажу, когда можно начать.

До меня доносятся ее слова:

Никто Кузьмичу не ответил.

— М-да, г-н Готткин, — разочарованно протянул я. Он положил мне руку на плечо и повел к двери. — Извини, малыш, дело. Понимаешь?

– Мы уже почти закончили.

Заняли места в кабине.

Я улыбнулся ему из дверей. — Конечно, г-н Готткин, понимаю. Завтра все будет в порядке.

Когда я заталкиваю в ящик последние газеты, из «Таймс» выпадает конверт. Я сразу узнаю мамин почерк. Сунув письмо во внутренний карман куртки, я тихо задвигаю ящик и возвращаю на место тумбочку.

За руль Максим посадил Штирлица, сам вместе с Гольцовым сел сзади:

— Да, малыш. Завтра. — Готткин быстро закрыл дверь.

– Поехали.

– Все в порядке, констебль? – спрашиваю я, быстро минуя его и направляясь к задней двери квартиры.

Я быстро перебежал улицу и вошел в проулок. Уселся так, чтобы была видна его дверь, и стал ждать. Прошло примерно пятнадцать минут, прежде чем она прошла по улице.

– Не заблудиться бы, я тут не ориентируюсь, – буркнул Герман Людвигович.

– Да, сэр. Я просто хотел вам сказать, – говорит он, когда мы с Дэни уже начинаем спускаться по ступенькам, – что созвонился с инспектором Каваной. Он хотел бы встретиться с вами здесь, на месте преступления, через полчаса.

Она шла быстро, не оглядываясь, пока не дошла до двери. Затем она посмотрела в обе стороны и нырнула в дверь, закрыв ее за собой.

– Сейчас налево, – подсказал Гольцов с отрешенным видом; он о чем-то размышлял, не вмешиваясь в разговоры окружающих, но не терял нить разговора. – На перекрестке еще налево, там дальше я скажу, куда ехать.

– Прекрасно, – отвечаю я уже снизу. – Сейчас только кофе купим – и сразу назад.

Я посидел там еще минут пятнадцать и затем встал. Г-н Готткин очень удивился бы, если в знал, как много я понял. Какой день! Сначала бой в школе, а теперь это. А мисс Шиндлер к тому же была замужем за г-ном Роузеном, учителем математики. У меня появилась новая уверенность в своих силах. Стоит мне только сказать слово, и они все пропали.

Ночное движение в Муроме было несравнимо со столичным, поэтому выехали за город беспрепятственно. Одно время Максиму казалось, что их преследует какая-то белая отечественная «Лада», однако вскоре она свернула, и больше за кормой «Хендэ» никто не засветился.

– И еще одно, сэр: после вашего вчерашнего звонка у него создалось впечатление, будто вы – женщина.

По пути мне попался пожарный гидрант. Я легко перепрыгнул через него.

– О чем думаете? – спросил Максим, когда Муром остался позади.

До чего же хорошо, что Пол задержался!

Глава 39

Гольцов очнулся, провел ладонью по лбу, смущенно улыбнулся:

Краем глаза я вижу, как Дэни оборачивается через плечо, пока я веду ее через двор к проулку позади домов.

Глава 6

– Не поверите… детство вспоминал. Такая ночь ясная, звезды… а я часто в школе телескоп брал домой, любил на звезды смотреть.

– Доволен? – спрашивает она, когда мы выходим на центральную улицу Фарсли.

У меня устали руки. Пот стекал по лбу на глаза, и мне жгло их. Я смахнул пот тыльной стороной перчатки и повернулся к учителю. Голос у него был хриплый, и он тоже обливался потом.

Я достаю из кармана конверт и показываю ей. В ее глазах мелькает понимание того, что я сделал, и она сердито прищуривается:

Шаман, сидевший впереди, рядом со Штирлицем, оглянулся. Его взгляд был полон подозрений, и Максим понял, что бурят чувствует биополе Гольцова. Но доставать сканер и включать не стал.

— Держи левую, Дэнни. И бей. Резко! Не размахивай, как балерина. Бей с плеча. Быстро! Смотри, вот так. — Он повернулся к груше и ударил по ней левой. Рука у него двигалась так быстро, что даже сливалась. Груша бешено билась о доску. Он опять повернулся ко мне. — Теперь бей меня — быстро!

– Ты с удручающей легкостью врешь, выдаешь себя за полицейского, а теперь еще и крадешь улику с места преступления!

– Может быть, расскажете все же, почему вас преследуют эти типы?

Я снова поднял руки и осторожно пошел вокруг него. Это продолжалось уже две недели, и я уже достаточно научился, чтобы быть с ним осторожным.

– Три прекрасных навыка, – говорю я, улыбаясь.

Арсений Васильевич потускнел, откинулся на сиденье. Молчал несколько минут.

Он был суровым учителем, и если я делал ошибку, то, как правило, приходилось расплачиваться ударом в челюсть.

– Это не смешно, Бен.

– Вы уверены, что вам это нужно знать?

Он кружился со мной, перчатки у него слегка двигались. Я сделал обманное движение правой рукой. В мгновение ока я заметил, что он следит взглядом за ней, и закатал ему левой в лицо точно так, как мне было сказано.

– Давай-ка поскорей к машине, – отвечаю я, доставая ключи и бегом пускаясь под горку, к парковке. – Мы будем на автостраде задолго до появления инспектора Каваны.

– Уверен! – твердо сказал Максим. – Это нужно не столько мне, сколько вам. Если мы не будем знать, что происходит, мы не сможем защитить вас от бандитов.

Голова у него дернулась от удара назад, и когда она вновь пошла вперед, на скуле у него был красный ушиб. Он выпрямился и опустил руки.

Я отпираю машину, и Дэни открывает дверцу со стороны пассажира. Она молчит почти до самого выезда на кольцевую.

– Это не бандиты – линоры, носители определенной программы. Они люди толпы, люди стаи, которых легко запрограммировать. – Гольцов криво улыбнулся. – А я люблю простых, искренних, скромных и добрых людей, твердых в своих убеждениях. Их нельзя купить или заставить предать, они переходят на другую сторону только добровольно. Часто – не понимая, что делают.

— Хорошо, малыш, — удрученно сказал он. — На сегодня хватит. Ты быстро схватываешь.

– Что будет, когда он позвонит Барнздейл?

– Я тоже люблю простых и добрых. – Максим загнал нетерпение поглубже, чтобы не спугнуть собеседника. – Люди толпы, как правило, не имеют души, они в какой-то степени биороботы.

Я благодарно вздохнул. Устал. Потянул шнуровку на перчатках зубами.

– Это же мог оказаться кто угодно, – отвечаю я. – Зачем бы тебе притворяться собой? В этом нет смысла.

Гольцов посмотрел на него с любопытством:

— На следующей неделе кончаются занятия в школе, Дэнни, — г-н Готткин задумчиво посмотрел на меня. Мне удалось снять одну перчатку. — Знаю.

– Кто-то подделал даже мои белокурые кудряшки?

– С чего вы взяли?

— Собираешься на лето в лагерь? — спросил он. Я отрицательно покачал головой. — Нее. Я буду помогать отцу в магазине.

– Ему пришлось нелегко, согласен.

– Иногда мне удается почитать кое-какую специфическую литературу, открывающую другие горизонты. Может быть, именно поэтому я и работаю в Отделе.

— Мне предложили на лето должность спортивного инструктора в одном из пансионатов в Кэтскилльских горах, — сказал он. — Я мог бы тебя устроить посыльным там, если хочешь. Мне хотелось бы продолжить уроки.

– А кто мог знать, что мы с Барнздейл работаем над этим делом?

– Каком отделе?

— Мне тоже, г-н Готткин, — заколебался я и стал разглядывать свои перчатки, — но не знаю, разрешит ли мне отец.

– Какого черта Барнздейл вообще торчит в Лондоне? Вот все и прохлопала!

– Я уже представлялся, вы забыли. Наша служба занимается контактами с экстрасенсами, изучает паранормальные способности людей. На вас мы вышли по указке сверху, начальство вдруг выдало координаты и послало группу в Жуковский.

Он сел на топчан. Окинул меня взглядом.

– Сбавь-ка скорость, – говорит Дэни, когда я выжимаю шестьдесят. – Нам не нужно, чтобы нас остановили. И не забывай про камеры.

– Я не экстрасенс.

— Сколько тебе лет, Дэнни?

– Есть, мэм, – отвечаю я.

– Но «Беркут» реагирует на вас!

— Тринадцать, — ответил я. — У меня был Бар-Мицва в этом месяце.

– Ты, похоже, не воспринимаешь все это всерьез!

– Я не экстрасенс, – повторил Арсений Васильевич, не уточняя, что такое «Беркут». – Я экзор.

Он удивился. — Только-то? — разочарованно протянул он. — Я думал, ты старше. Ты больше ростом, чем большинство пятнадцатилетних ребят.

– Я научился не переживать из-за житейских мелочей. Я хочу выяснить правду, и мне не важно, какой ценой я этого добьюсь. Барнздейл, конечно, сможет арестовать меня, если захочет, но тогда вся пресса забросает ее дерьмом. Я хочу узнать, что случилось с моей мамой, и убийца Абигейл Лангдон мне в этом поможет.

– Вот и расскажите об этом поподробнее.

— Я все-таки спрошу отца, — поспешно сказал я, — Может он и разрешит мне поехать с вами.

– Пойди расскажи это Барнздейл. Ты ее недооцениваешь.

Готткин улыбнулся. — Да, малыш. Так и сделай. Может и разрешит.

Гольцов снова замолчал на несколько минут.

До автострады мы едем молча; лишь обогнав военную колонну, движущуюся на юг, я поворачиваюсь к Дэни и прошу достать мою куртку. Она без звука вытаскивает куртку с заднего сидения.

Ровно гудел двигатель, шуршали шины, лучи фар выхватывали впереди асфальт дороги, изредка отражаясь от столбов и указателей по обочинам.

– Карман на молнии, – говорю я.

Наконец Гольцов заговорил:

– Ты уверен, что хочешь сделать это сейчас? – спрашивает она, положив конверт себе на колени.

– Я экзор – оператор внешней коррекции… как я им стал, вам знать необязательно, это случилось давно. В мои обязанности входит поддержание психоэнергетического равновесия на Карипазиме, в одной… м-м, в одной из метавселенных Мультиверсума.

Я бросаю взгляд на конверт, адресованный Дэми Портер.

Штирлиц оглянулся.

– Мамин почерк я всегда узнаю.

Машина вильнула.

– Давай прочтем его, когда остановимся? Это же улика.

Я бросил кусочек мяса под стол Рекси и посмотрел на отца. Казалось, он был в хорошем настроении. Он только что икнул и отпустил ремень. Он размешивал сахар в стакане с чаем.

– Не отвлекайся, – недовольно буркнул Максим, прочитавший во взгляде капитана: а не болен ли головой наш клиент?

– Нет, давай прямо сейчас, – говорю я, перестраиваясь, чтобы обогнать белый фургон. – Я хочу знать, что писала моя мама. Если ты не хочешь этого делать, я справлюсь сам.

– Где это? – спросил Максим.

— Папа, — нерешительно начал я.

Дэни медленно берет конверт и аккуратно вынимает из него письмо. Я узнаю почтовую бумагу – кремовую, с нашим адресом, напечатанным сверху. Мама всегда предпочитала писать письма от руки. Дэни разворачивает послание, и я вижу, что это один-единственный листок, исписанный с одной стороны.

– Вам показать пальцем? – иронически осведомился Гольцов.

Он глянул на меня. — Да?

– Ты хочешь, чтобы я прочла его вслух?

Максим покраснел от досады, радуясь тому, что в кабине темно.

— Учитель физкультуры летом будет работать спортинструктором в одном из пансионатов за городом, — торопливо проговорил я, — и он говорит, что может устроить меня посыльным, если я хочу.

– Да, если не трудно, – отвечаю я.

– Я имел в виду – на Земле, на другой планете…

Отец продолжал помешивать чай, пока я смотрел на него. — Ты говорил матери об этом? — спросил он.

– Уважаемая Абигейл, – начинает Дэни, – прежде всего я хочу еще раз поблагодарить вас за то, что вы ответили на мое письмо. Для этого вам понадобилось набраться смелости, и я вам за это признательна. Ваши письма я, как и обещала, уничтожила.

– Даже не в соседней галактике. Карипазим действительно является метавселенной, а где она располагается, я не знаю. Думаю – за пределами нашей собственной метавселенной. Я связан с ней лишь энергоканалом. Был связан.

В это время как раз из кухни вышла мать. Она посмотрела на меня.

В прошлый раз я уже писала вам, что у меня нет таких денег, какие вы просите. Но я понимаю, насколько вам сейчас нелегко, и думаю, что смогу помочь вам иначе.

– Что же случилось?

— Говорил мне что?

Гольцова в очередной раз охватил ступор, будто он проваливался куда-то, в иное время или иное пространство.

Я сожалею о том, что не пришла вам на помощь, когда вы были ребенком. Я начинаю понимать, насколько вы были несчастны и в каком вы были отчаянии. Жаль, что я не знала вас тогда. Я помогла бы вам найти другой способ дать выход вашему гневу на тех, кто окружал вас. Прочитав ваше письмо, я начала понимать вашу враждебность к Хадли и некоторым людям, которые по-прежнему живут там.

Я повторил то, что сказал отцу.

– Я отказался сотрудничать с…

— А что ты сказал ему? — спросила она меня.

Поэтому я снова пишу вам. Я уверена, что вы скрываете тайну, которую вам велели хранить до конца вашей жизни. Как мать, потерявшая ребенка, я знаю, что такую ношу тяжело нести одной. Я не могу помочь вам так, как вы просите, Абигейл. Но я полагаю, что могу помочь вашему ребенку. Просто расскажите мне то, что знаете.

– С кем?

— Я сказал, что собираюсь помогать отцу в магазине, но он велел все равно спросить.

Ваша Клэр Харпер.

– С Диспетчером…

Она глянула на отца и опять повернулась ко мне.

– Кто это?

6

— Тебе нельзя ехать, — окончательно заявила она, взяла посуду и отправилась снова на кухню.

– Тот, кто отвечает за деятельность экзоров и линоров… внешних и внутренних линейных операторов.

Я был разочарован, хотя она ответила именно так, как я и предполагал.

– И он послал команду, чтобы вас отрезвить? – догадался Максим.

Родительская любовь – непреодолимая сила. Она никогда не слабеет.
Я посмотрел на стол.

– Команды такой нет, просто в людей всаживают программы…

Отец позвал ее назад. — Мэри, — мягко сказал он, — не такая уж это плохая и мысль.

– И они делают дело! Никто и ниоткуда! А потом снова превращаются в обычных людей… или умирают.

Глава 40

Она обернулась и нему. — Ведь уже было решено, что этим летом он будет работать в магазине, там он и будет работать. Я не собираюсь отпускать его на все лето одного. Он еще ребенок.

– То есть как – умирают? – не поверил Гольцов.

Яотодвигаю от себя недоеденный сэндвич с сыром. Мы с Дэни сидим напротив друг друга в придорожном кафе, высоко над автомагистралью М1, и Дэни неторопливо ест салат с киноа. Шум несущихся под нами автомобилей сливается со звоном столовых приборов и тихим гулом разговоров. Но мы с Дэни молчим.

Отец медленно отхлебнул чаю. — Он не такой уж ребенок, раз пойдет работать в магазин. Ты же знаешь нашу округу. К тому же, ему очень полезно будет провести лето за городом. — Он опять повернулся ко мне. — Пансионат хороший?

– Очень просто, перестают дышать. Если вы правы и в этих людей внедрены были некие программы действия, то они вполне могли иметь и финальные файлы самоликвидации.

Я чувствую холодок, возникший между нами после чтения маминого письма. Для Дэни это письмо – улика в деле об убийстве, и я ее подставил. Я же уверен, что если бы не наша поездка в Фарсли, этого письма никто бы не нашел. Никто бы не узнал настоящей причины, по которой мама решила связаться с Абигейл Лангдон. Теперь я понимаю, что мамино желание написать Лангдон не имело отношения к искуплению вины или к прощению. Мама была уверена, что Лангдон родила ребенка, и надеялась, что его отцом был Ник. У меня возникли новые вопросы к Мадлен и к миссис Вокс, и я вовсе не собираюсь останавливаться.

— Не знаю, папа, — с надеждой сказал я. — Я его не спрашивал.

– Боже мой! – прошептал Гольцов. – Я совсем не думал… Так вот почему погибли те люди…

– Могла ли твоя мать сохранить письмо от Абигейл Лангдон? – прерывает наконец наше молчание Дэни.

— Разузнай все толком, Дэнни, — сказал он, — а затем мы с матерью будем решать.

– Какие?

– Нет. Она всегда выполняла свои обещания, – отвечаю я.

Я сидел на крылечке, когда они вышли из дома. Отец остановился передо мной.

– Ко мне приходила милиция… тогда, наутро после того вечера, ко мне пришли двое из милиции и сообщили о трупах в машине… я грешным делом подумал сначала, что это вы их…

– Ты все ее вещи перебрал?

— Мы идем в Ютику в кино с г-ном и г-жой Конлон, — сказал он. — Не забудь лечь спать в девять часов.

– Не мы.

– Да, – отвечаю я.

— Хорошо, папа, — пообещал я. Я не хотел делать ничего такого, что могло бы пошатнуть мои шансы поехать за город с г-ном Готткиным.

– Теперь я понимаю…

– Должно быть, это было нелегко, – говорит Дэни, помолчав.

Отец пересек проулок и позвонил Конлонам. На крыльцо вышла Мими в пальто. Я вопросительно посмотрел на нее. — Ты тоже идешь? — спросил я.

– Да уж, дела вокруг вас разворачиваются серьезные. Думаю, вам будет лучше отсидеться какое-то время у нас.

– Разборка маминых вещей стала еще одной попыткой начать новую жизнь. Под конец мы с миссис Кранфилд сделались своими людьми в благотворительной лавке «Метеор».

Мне в общем-то было все равно. У нас с ней были неважные отношения со дня Бар-Мицва. Она хотела, чтобы я ей рассказал, что мы с Мардж делали в котельной, а я ответил, чтобы она выяснила это у своей подруги, если уж это ей так интересно.

– Я понимаю…

Я встаю и убираю со стола тарелки.

— Мы с Мардж идем, — важно сказала она. — Папа мне разрешил. — Она надменно спустилась по ступенькам.

– Только я вас прошу, не рассказывайте нашему начальству о своей… э-э, «внешнекосмической» деятельности. Запросто можете заработать реноме психа.

– Пойду прихвачу кофе в дорогу, – говорю я. – Тебе взять?

Конлоны тоже вышли на крыльцо. Мардж с ними не было. Мими спросила:

Гольцов пожал плечами:

– Спасибо, не надо, – говорит Дэни. – Я в туалет. Встретимся у машины.

– Ну и что? Или вы тоже мне не верите?

— А разве Марджори-Энн не идет, г-жа Конлон?

Подойдя к стойке, я вижу, как Дэни пересекает зал и спускается вниз. Я заказываю кофе, расплачиваюсь телефоном и тут же набираю номер Элизабет Вокс. Пока бариста взбивает мне молоко, я слушаю автоответчик: голос миссис Вокс сообщает, что в настоящее время она не может мне ответить, но перезвонит, если я оставлю сообщение. Я отключаюсь и посылаю несколько коротких эсэмэсок, кивнув бариста, который предлагает добавить в мой капучино шоколад.

Максим усмехнулся:



– Если бы не ваша дочь, наверное, решил бы, что у вас крыша поехала. Но, как говорил классик: «Вселенная более необычайна, чем мы можем представить». Почему бы и нет? Я не вам верю, а в то, что мир наш более сложен, чем принято считать.

— Нет, Мими, — ответила она. — Она устала и идет спать пораньше.

Я был в Фарсли сегодня утром

– Спасибо.

— Может и ты останешься дома, Мими? — нерешительно спросила мать.

Я знаю, почему мама писала АЛ

– Не за что.

— Но ты же разрешила мне, — умоляюще произнесла Мими.

Почему вы мне не сказали?

Еще помолчали.

— Пусть идет, Мэри, — сказал отец. — Мы же обещали ей. Вернемся к одиннадцати.

Вы тоже знали про ребенка?

Гольцов вздохнул, сказал с прорвавшейся тоской, не обращаясь ни к кому в особенности:

Я проследил, как они все уселись в отцовский «пейдж». Машина отъехала.

Я сейчас с полицейским