С моста она посмотрела вверх по реке на городские эллинги – там уже вовсю кипела жизнь. За ними виднелись Хадли-Коммон и роща по дороге в Сент-Марнем. На северном берегу высилась башня со стеклянным фасадом – жилые апартаменты класса люкс. А внизу – гастроном, полный органических овощей и дорогих вин. Идеально подходит богатым покупателям – тем, кто по дороге с работы хочет купить на ужин что-то такое, что легко приготовить.

И он же в прошлый Хэллоуин идеально подошел вооруженным налетчикам.

Проскочившие мимо нее в масках монстров, они мало чем отличались от школьников. Поглощенная мыслями о бутылочке вина, которой она намеревалась отметить конец долгой смены, Дэни едва на них взглянула.

Они не заметили, что она вошла вслед за ними.

Дэни была в полицейской форме.

Увидев ее, они запаниковали.

Сверкнуло лезвие, потом еще одно.

Покупатели закричали.

Они взяли заложников. К спине Дэни приставили нож.

Сейчас у нее в голове снова зазвучали сирены – далеко не в первый раз за прошедшие пять месяцев. Она что-то тогда сделала не так?

Ей вспомнилось лицо отца с морщинками у глаз, когда он улыбался.

– Никогда не сомневайся в себе, Дэни, – сказал бы он. – Ты можешь стать кем угодно, если захочешь.

Она резко развернулась и пошла обратно через мост к полицейскому участку. Не сбавляя шага, поднялась по трем ступенькам и вошла внутрь, полная решимости начать все заново.

Глава 5

Свет в комнате почти непереносимо яркий. Я рывком сажусь, беру телефон и включаю экран. Часы показывают, что на работу я уже опоздал. Скажу Мадлен, что утром подбирал материалы для следующей статьи. К тому же сегодня четверг и половина наших авторов уже готовится к выходным.

Я оглядываю комнату. Моя одежда раскидана по полу, пустой бумажник валяется рядом с часами, которые мама подарила мне на восемнадцатилетие. Голова продолжает кружиться, поэтому я падаю обратно на подушку и пялюсь в потолок. У меня начинают течь слезы, и я нажимаю пальцами на уголки глаз. Глубоко дыша, сбрасываю одеяло и тут же слышу, что в ванной течет вода.

Секундой позже дверь ванной открывается и в комнату влетает миссис Кранфилд. У меня бы язык не повернулся назвать миссис Кранфилд помощницей по хозяйству, особенно учитывая, что я не плачу ей ни пенни, и тем не менее она реально помогает мне держать дом в порядке. Она и ее муж – два замечательных человека, которые очень помогли мне после маминой смерти. Правильнее всего было бы назвать их моими приемными родителями. Без них мне было бы очень плохо, хотя – как и любые родители – временами они немного раздражают.

– Проснулся, значит, – говорит миссис Кранфилд. – Ну и грязища у тебя в ванной.

– Грязища? – откликаюсь я, пытаясь натянуть одеяло обратно.

– Чего я там не видала!

Она проходит по комнате и, подобрав с полу мои трусы, кидает их на кровать.

– Видно, тебя снова вырвало, когда ты в дом вошел. Надо будет мне зайти попозже и привести там все в порядок.

– Снова?.. – осторожно переспрашиваю я.

– Ну, сначала тебя вырвало у нас под окнами, когда ты возвращался домой. Джордж сейчас отмывает из шланга нашу клумбу с ломоносами.

– О господи! Простите, – пристыженно говорю я, пытаясь дотянуться до трусов.

– Бен, честно: твой унитаз – просто ужас. Страшно представить, когда ты его мыл в последний раз.

Прежде чем сесть, я все-таки умудряюсь натянуть под одеялом трусы.

– Миссис Ка, я уже встал, поэтому, думаю…

Она, вряд ли меня слушая, раздвигает шторы.

– Я тут уберусь, пока ты будешь в душе. А внизу у меня завтрак на подходе.

Спорить с миссис Кранфилд бесполезно.

– Ну и видок, – говорит она, когда я встаю.

Я понимаю, что надел трусы задом наперед.

– Когда ты в завязке, выпивка ударяет по тебе сильнее, чем обычно. У тебя нет привычки, как у моего Джорджа.

Я быстро прохожу в ванную и закрываю за собой дверь.

– Что бы сказала твоя мама?! – кричит она вслед.

Горячий душ не очень-то прочищает мне мозги, а когда я возвращаюсь в спальню, мои мученья продолжаются. Миссис Кранфилд уже сняла постельное белье и подобрала с пола одежду. Распахнула окна – комната сразу ожила. Я беру из шкафа футболку и, натягивая ее, подхожу к окну. Весеннее солнце пробудило Хадли-Коммон: в траве разбросаны нарциссы, кругом цветет вишня. Над тропинкой, ведущей от места на обочине, где каждые десять минут останавливается автобус, к темному тенистому входу в рощу, образовался полог из веток.

На углу улицы я вижу мистера Кранфилда, который точно так же, как и десять лет назад, возится со своими цветами. Сколько я его знаю, он всегда был наполовину на пенсии, а в этом году решил окончательно уйти из «Оптики», которую держал почти двадцать лет. Мы с ним стараемся раз в пару недель выбираться на матч в ричмондский регбийный клуб. Мистер Кранфилд никогда не казался мне большим фанатом регби, но мы начали ходить туда много лет назад, когда моего друга Майкла Ноулза взяли в первую команду Ричмонда. Он пробыл в ней всего один сезон, а потом переехал в Бат и стал играть в премьер-лиге, но мы с мистером Ка продолжали болеть за местную команду. Я думаю, что основное удовольствие во время игры мистер Ка получает, расспрашивая меня о подробностях историй, которые мы публикуем на нашем новостном сайте. Ему всегда хочется докопаться до подноготной свежего политического скандала. Мне нравится проводить с ним время, хотя весь матч он без устали болтает.

Я смотрю, как он направляется к разбитым возле его дома овощным грядкам. Жилище Кранфилдов – крайнее в нашем ряду, поэтому им достался дополнительный участок, который мистер Ка старательно возделывает с тех самых пор, как въехал в этот дом. В руках он держит вилы с подвязанным веревкой черенком и выглядит точно так же, как в то утро десять лет назад. Разве что прибавил пару лишних фунтов да седые волосы чуть поредели, а в остальном я наблюдаю ту же сцену, что и тогда.

Слышно, как в кухне хлопочет миссис Кранфилд. Тем утром, после ухода полицейских, когда я одиноко стоял в прихожей, миссис Кранфилд вошла в дом через заднюю дверь. Пройдя через кухню, она села рядом со мной у подножия лестницы и обнимала меня, пока я рыдал. Не знаю, как бы я продержался в тот день без нее.

Я спускаюсь по лестнице и захожу в кухню, где меня встречает запах свежесваренного кофе и жарящегося бекона.

– Теперь ты выглядишь поприличнее, – одобрительно говорит миссис Кранфилд. – С чего это ты вчера так нагрузился?

– Работа, – отвечаю я, беря кофейник. – Я ввязался в спор, а потом сглупил: решил выпить, чтобы успокоиться.

– Вот сам себе и навредил. От выпивки только хуже, – говорит миссис Кранфилд, вручая мне сэндвич с беконом, и взбирается на барный стул, заменивший мамины стулья в стиле шейкер.

– И зачем ты их только купил, – ворчит она, хватаясь за стол-остров, чтобы не упасть.

Увидев, что я едва сдерживаю улыбку, она смеется.

– Не с моими телесами сидеть на этих новомодных штучках.

– По-моему, у вас прекрасная фигура.

– Умеешь подольститься, – усмехается она.

Именно миссис Кранфилд несколько лет назад убедила меня заново обжить этот дом. Когда мама умерла, я вернулся в Манчестер, бросил пить и умудрился закончить университет с приличными отметками. На следующий год я отправился путешествовать. Пока я был в США, ко мне на несколько недель прилетел мой старый школьный друг Майкл и мы с ним съездили на карнавал Марди Гра в Новом Орлеане. Я и так-то не пил после маминой смерти, а увидев, как Майкл прошел сквозь стеклянную стену бассейна (после чего провел две недели в больнице Луизианского университета), еще больше укрепился в неприязни к алкогольным возлияниям.

Приехав обратно в Англию, я впервые устроился на настоящую работу – и из Хадли до нее было рукой подать. Я понял, что пора мне возвращаться домой. Сначала было трудно, потому что я убедил себя, будто не смогу пройтись по центральной улице Хадли без того, чтобы меня не узнали. Но со временем понял, что большинство людей настроено доброжелательно и вовсе не хочет меня обидеть.

– Из-за чего спор-то был?

– Угадайте.

Миссис Ка улыбается. Она наслушалась историй о моих перипетиях с начальницей.

– Мадлен хочет, чтобы я написал о маме по случаю десятой годовщины, – говорю я и, увидев, что миссис Кранфилд собирается что-то сказать, быстро добавляю: – Я отказался!

– Совести у нее нет, – говорит она, неодобрительно прищелкнув языком. – Заставлять тебя снова во всем копаться! Как будто от этого кому-то полегчает. Черт-те что!

Я делаю глоток кофе и улыбаюсь.

– Считаете, мне надо стоять на своем?

Миссис Ка поднимает брови.

– А ты сомневаешься?

– Мин думает, что так я смогу закрыть все неясные вопросы.

– Мин, конечно, милая, но, знаешь…

– Меня все мучает, что было бы, не будь у меня тогда похмелья, поговори я с ней перед ее уходом или пойди за ней. Может, все сложилось бы иначе.

– Бен, мы с тобой про это сто раз говорили. Ты ни в чем не виноват, перестань себя грызть, – шепчет миссис Кранфилд, встав со стула и сжимая мою руку.

Она подходит к раковине и принимается яростно скоблить сковородку.

– Руки обожжете, – говорю я, потому что над водой поднимается густой пар, но она все равно продолжает тереть посудину.

Я подхожу к ней и поворачиваю кран.

– Чище уже не будет. Эти отметины у нее навсегда.

Миссис Ка вытирает руки полотенцем и оглядывает меня.

– Расскажи, как ты провел вечер. Ты сказал, что с тобой была Мин?

– Мин и другие коллеги.

– Так Мин – просто коллега?

– Коллега и друг, вот и все.

– А остальные коллеги – тоже просто друзья, или это только про Мин?

– Ну хватит! – смеюсь я, возвращаясь к кухонному островку и выдавливая кетчуп на сэндвич с беконом.

– Ладно-ладно. Я больше ни о чем не спрашиваю, – миссис Кранфилд шутливо поднимает руки, как бы сдаваясь. – Может, уже хватит кетчупа-то?

Я снова давлю на бутылку.

– Когда ты впервые обедал у нас с Джорджем, то ел все только с кетчупом.

– Мне было десять лет!

– Некоторые вещи не меняются.

В тот день мама собралась на свое первое собеседование после того, как решила опять начать работать. Я рано вернулся из школы, потому что у учителей было занятие по повышению квалификации, и Кранфилды предложили приглядеть за мной. Маме пришлось согласиться, хотя они и поселились рядом с нами всего за две недели до этого. Пока миссис Кранфилд занималась распаковкой вещей, мистер Кранфилд повел меня на реку, чтобы обучить основам рыбной ловли. Но стоило ему открыть банку с живыми личинками, как этот первый опыт стал для меня и последним.

– Она была так счастлива, что снова работает, – говорит миссис Ка, и я вспоминаю, как обрадовалась мама, получив через пару дней письмо с приглашением на работу.

– Она хотела только одного: заботиться о тебе.

Миссис Ка делает паузу.

– И она была мне таким хорошим другом, – ее голос дрожит. – Но теперь у меня на первом месте ты – ради тебя и твоей мамы.

Вымыв свою чашку, миссис Ка добавляет:

– Приходи к нам в воскресенье обедать. Если хочешь, захвати с собой кого-нибудь.

Она направляется к задней двери, а я, смеясь, обнимаю ее.

– Спасибо, – говорю я.

– За что? – спрашивает миссис Ка. – Я делаю то, что должна.

И, махнув мне рукой, она шагает по тропинке к своему дому.

Я подливаю себе кофе и распахиваю двери в задний дворик. Сев на ступеньки, освещенные лучами весеннего солнышка, я открываю на экране телефона наше новостное приложение. В разделе о знаменитостях сообщается, что девушка – из числа младших членов королевской семьи – вывалилась из ночного клуба в обнимку с джентльменом явно не герцогского вида. На главной странице – отсылка к истории о гибели трех человек под упавшим в центре Ноттингема краном. Потом – к истории о женщине, найденной мертвой в своей квартирке на окраине Лидса. Перехожу по ссылке, чтобы узнать подробности. Полиция пока отказывается от комментариев, но не исключает варианта «смерть произошла при подозрительных обстоятельствах». Каждый мало-мальски сведущий журналист понимает, что женщина скорее всего была убита, но полиция еще не готова это подтвердить.

Я продолжаю перебирать заголовки новостей и вдруг замираю – на меня смотрят мамины глаза.

вспоминаем клэр харпер. десять лет спустя

За две недели до маминой годовщины Мадлен анонсирует статью, которую мне еще только предстоит написать. Ее нахальство не перестает меня удивлять.

Я смотрю в телефон. Эту мамину фотографию я хорошо знаю. Она была сделана прохладным летним вечером за год до ее смерти; мама в своем любимом свитере сидит на берегу Темзы на фоне тускнеющего неба. Тот вечер я провел вне дома, а когда возвращался по берегу реки, увидел ее – одинокую, освещенную уползавшим в лес бледным солнцем. Мама не заметила, как я сфотографировал ее телефоном, – сделал вот этот снимок полностью умиротворенной женщины. Потом мы сидели рядом и разговаривали о поездке в Бордо, где она только что побывала с двумя подругами. О том, как они каждый день заезжали в новую винодельню, а потом допоздна наслаждались вином на своей террасе. Снимок запечатлел вновь обретенное ею чувство свободы, которое подарило это путешествие. После ее смерти я выбрал его для СМИ.

Под фотографией – несколько ссылок на связанные материалы. Одна – на статью, написанную несколько лет назад в рамках серии о мужественных женщинах. Я перечитал ее; моя мама – героиня статьи – представала человеком весьма достойным и сильным.

Скролля текст, я останавливаюсь на фотографии моего брата Ника и его лучшего друга Саймона Вокса. Этот снимок стал символом их истории и получил печальную известность по всему миру. Одетые в форму своей школьной команды, Ник и Саймон, победно улыбаясь, стоят на краю поля ричмондского регбийного клуба. Рядом, положив руки мальчикам на плечи, стоят две их одноклассницы.

Две четырнадцатилетние девочки, которые несколько недель спустя варварски убили их обоих.

Глава 6

Ожидая возвращения Ника, я торчал около наших ворот и видел, как эти девочки лежали на выжженной солнцем траве Хадли-Коммон. При появлении автобуса они оживились: стоило номеру 29 затормозить у бордюра, как обе они вскочили на ноги. Из автобуса с рюкзаками за плечами вышли Ник и Саймон. Глядя из-за ограды нашего сада, я наблюдал за их короткой беседой.

Потом одна из девочек танцующей походкой двинулась прочь, и ее волосы развевались, освещенные вечерним солнцем. Она протянула руки подруге и увлекла ее за собой. Вдвоем они, кружась, пересекли лужайку перед густой рощей, отделявшей Хадли от соседнего Сент-Марнема. Они все кружились и кружились, до меня доносились их голоса.

Поколебавшись мгновенье, Ник и Саймон бросились вдогонку.

Увлекшись слежкой, я перешел дорогу перед домом и ступил на пересохшую землю. Трава была ломкая и хрустела под ногами. Я почувствовал давящий зной нескончаемого школьного лета. Маячившие передо мной фигуры Ника и Саймона расплывались в солнечном мареве. Я старался сохранять дистанцию, но вскоре мне пришлось бежать, чтобы не потерять их из виду. Как всякий любознательный восьмилетка, я хотел знать, куда они идут.

Запыхавшись, я подбежал к заросшему проходу в рощу. Судорожно глотая сухой воздух, нагнулся и пробрался внутрь. И тут же ощутил, что жара рассеивается: завеса листьев задерживала солнечные лучи.

Я крался вперед, чувствуя, как по спине медленно стекает струйка пота.

В роще было тихо. Ветви замерли – ни ветерка. Слышен был только хруст хвороста у меня под ногами. Я напряженно вслушивался, пытаясь понять, куда мне теперь направиться. Но как раз в это время вдоль верхнего края рощи с грохотом пронесся поезд.

Я подождал.

Снова прислушался. Ничего, кроме моего дыхания, не было слышно… пока издалека не донесся крик, эхо которого разлетелось по лесу. Ник бы взбесился, если бы поймал меня, но я ступал на цыпочках, пригнувшись и скрываясь за кустами. Я шел к таившейся в гуще леса небольшой полянке, где мой брат часто прятался с друзьями.

Я крался по извилистой тропинке и, продравшись сквозь подлесок, вышел наконец на поляну. Ослепленный потоком света, я покачнулся. Шея горела на солнцепеке.

Поляна была пуста.

Я, поднимая пыль, поддел ногой окурки. Не найдя брата и все больше изнывая от жажды, я решил вернуться домой.

Вдалеке прозвенел смех. Потом еще раз.

Потом – восторженный вопль.

Я сразу понял, где они: на небольшом холме в дальней части рощи, ближе к Сент-Марнему, в тайном месте Ника. Чтобы подобраться туда незаметно, нужно было карабкаться по заросшей насыпи вдоль железной дороги. Когда я продирался через чертополох, мне в руку впилась колючка. Я выдернул ее и увидел, как по ладони стекает струйка крови. Я прикусил губу, чтобы уменьшить боль.

Когда я оказался у подножия холма, в лесу опять стало тихо. Я начал взбираться вверх; ноги заскользили по пыльной земле. Тщетно пытаясь за что-нибудь ухватиться, я сползал все ниже и ниже, пока не уцепился за сухой корень и не остановился. Вскарабкавшись на вершину и отряхиваясь, я посмотрел на свою любимую футболку. Она вся была в сухой земле и крови.

Я начал медленно красться вперед.

Один.

Два.

Три неуверенных шага. Потом я остановился.

Я перестал дышать.

На дальней стороне холма лежали Ник и Саймон. Голые, с раскинутыми руками. Ногами в мою сторону.

В замешательстве я двинулся вперед.

Мой крик разорвал тишину.

Глава 7

Дежурный сержант улыбнулась ей, и, проходя мимо нее в женскую раздевалку, Дэни Каш вынуждена была напомнить себе, что надо дышать. Трудно даже представить, что пять месяцев назад она чувствовала себя здесь как дома. Открывая дверь, она взглянула на доску объявлений. Свободные места в ричмондском полумарафоне, курсы пилатеса, тай-чи, вечеринка по случаю двадцать первого дня рождения практиканта. Когда Дэни исполнился двадцать один год, она тоже повесила на доску объявлений такое приглашение. Она поступила на службу всего за пару неделю до этого, и на вечеринке у реки собралось множество новых друзей.

Дэни направилась к своему шкафчику, гадая, сколько сослуживцев пришло бы на ее вечеринку теперь. Вид замочка ее обескуражил. Она попробовала одну комбинацию цифр, потом вторую и, наконец, третью: день рождения Мэта. Ей стало еще хуже – как она могла забыть!

Мэт поразил ее при первой же встрече. Этот сержант был явно птицей высокого полета: ему прочили со временем должность начальника. На него – с его немаленьким ростом, коротко стриженными светлыми волосами, модной небритостью и голубыми глазами – просто нельзя было не обратить внимание. Он был на восемь лет старше Дэни, но для нее это не имело значения. Большая часть сотрудников благоговела перед ним. И она тоже.

Однажды, в дождливый вечер понедельника, когда ей меньше всего хотелось думать о спортзале, она – следуя своим новогодним обязательствам – все-таки потащилась в центр досуга Хадли. Сотрудникам городской полиции клубные карты продавали со скидкой, поэтому в большинстве залов приходилось потеть рядом со старшими офицерами. На групповых занятиях по силовым упражнениям Мэт оказался прямо позади Дэни – она обернулась, чуть улыбнувшись. И в конце занятия снова слегка улыбнулась. Выйдя из раздевалки, она обнаружила, что он ждет ее на скамейке в холле.

Возможно, третий джин с тоником в пабе напротив Хилл-парка был ошибкой. Мэт сказал, что сам пьет только двойной, и заказал ей то же самое. Тем вечером они оказались в квартире, которую он снимал на вершине холма, около девяти, и хотя Дэни была пьяна, ей понравилось то, как яростно Мэт проник внутрь ее. На следующее утро он повел себя более нежно, и, уходя, Дэни уже мечтала о новой встрече. В участке они не разговаривали, но ближе к вечеру он подмигнул ей, и в ту ночь они снова были вместе. В конце лета они провели неделю на пляже в Хорватии, и Дэни, потягивая терпкое местное белое вино, даже принялась размышлять об их совместном будущем.

Открыв свой шкафчик, она немедленно почувствовала вонь. Пять месяцев ее кроссовки и нестираный костюм пролежали взаперти. Стараясь не дышать, она вытащила их и выбросила в мусорную корзину возле умывальников.

– Не ожидала снова встретить тебя здесь.

Дэни выпрямилась и, обернувшись, увидела констебля Карен Кук. Форма Кук почему-то всегда казалась на полдюйма туже формы любой другой сотрудницы.

– Поговаривали, что ты не справляешься, – продолжала Кук, противно улыбаясь.

Она никогда не скрывала своей неприязни к Дэни. Дэни считала, что это связано с тем временем, когда ее, Дэни, отец был тут начальником, но злобный тон Кук все равно ее ошеломил.

Дэни ничего не ответила и направилась к своему шкафчику, однако Кук преградила ей путь.

– В участке поговаривают, будто у тебя, как и у твоего папаши, сдали нервы.

Дэни вспыхнула и стиснула зубы, но все же выдержала взгляд Кук.

– Ты облажалась, – сказала Кук, смотря на Дэни с ненавистью.

Дэни протиснулась мимо нее и взяла тряпку, лежавшую возле раковины; держа тряпку под горячей струей, Дэни чувствовала, что Кук стоит у нее за спиной.

– У твоего папаши, по крайней мере, хватило тогда ума уволиться. Ты тут никому не нужна.

И Кук, навалившись на Дэни всем телом, прошептала ей в ухо:

– Мы тебе не доверяем.

Внезапно она резко бросила Дэни на раковину, вцепившись одной рукой в шею, а другой сильно надавив на спину. Дэни почувствовала, как в грудь ей под давлением веса Кук врезается край раковины. Задыхаясь, она отчаянно попыталась освободиться, – однако противница схватила ее за ремень и швырнула на зеркало.

– Тебе нужно найти другой участок. Да побыстрее!

Дэни стремительно развернулась и толкнула Кук на шкафчики, прижав к ее лицу мокрую тряпку.

Тут открылась дверь раздевалки и Дэни, обернувшись, увидела детектива-сержанта Лесли Барнздейл. Откинув тряпку, Дэни молча прошла через комнату назад.

– Доброе утро, девушки, – спокойно сказала Барнздейл.

Дэни поняла, что начальница оценивает ситуацию.

– С возвращением, констебль Каш. Сегодня вы работаете со мной. У нас вызов от коллег из Западного Йоркшира. Будьте готовы выехать через пять минут.

– Есть, мэм, – откликнулась Дэни, закрывая свою сумку в шкафчике.

– Кук, вы немного промокли, – сказала Барнздейл. – Предлагаю привести себя в порядок, и я по-прежнему жду от вас два отчета за прошлую неделю.

Барнздейл вручила Кук мокрую тряпку, шагнула в кабинку и закрыла за собой дверцу.

– Есть, мэм, – ответила Кук, взяв охапку бумажных полотенец. – Я с тебя глаз не спущу, – шепнула она Дэни. – И передай привет Мэту; мы все надеемся, что он скоро вернется.

Дэни схватила констебля за рубашку.

– Да иди ты! – сказала она, оттолкнула Кук и вышла из комнаты.

Глава 8

Спустя тринадцать месяцев после убийства Ника и Саймона обе подруги – Абигейл Лангдон и Джоузи Фэрчайлд – были осуждены. Ни одна из них так и не раскаялась. Они жесточайшим образом убили мальчиков, которые должны были войти в десятку лучших учеников года.

Суд установил, что школьницы заманили Ника и Саймона в рощу. Не думаю, что я тогда до конца понимал все, что говорилось, однако же меня попросили дать свидетельские показания по видеосвязи. Помню, мне задали вопрос, видел ли я, чтобы девочки целовали мальчиков, пока они вчетвером шли через парк. Я едва не рассмеялся, потому что был уверен, что Ник вовсе не хотел бы, чтобы его увидели целующимся с девочкой, но, понимая серьезность ситуации, я просто покачал головой.

Меня ни разу не просили рассказать, что я увидел, когда нашел тела мальчиков. Фотографии были приобщены к делу, но прессе запретили раскрывать наиболее вопиющие подробности.

В тот кошмарный летний день, сбежав с холма, я от страха заблудился. Вместо того чтобы нестись к дому, я помчался напролом через рощу и оказался в Сент-Марнеме. Я бежал до тех пор, пока не очутился на берегу пруда с утками, расположенного в центре городка. Запыхавшись и растерявшись, я упал на землю и рыдал, пока не почувствовал на своем плече чью-то руку. Я вскочил. Рядом со мной стоял мужчина; он попробовал взять меня за руку. Я посмотрел на него и закричал, что мой брат мертвый, мертвый лежит в лесу. Он велел мне подождать и бросился к домам, стоявшим на берегу пруда. Мне так хотелось оказаться как можно дальше от этого страшного места, что я снова побежал, – на этот раз по дороге, соединяющей Сент-Марнем с Хадли.

Теперь я знаю, что это расстояние составляет почти милю. От страшной летней жары я в тот ужасный день совсем ослабел и, не в силах двигаться, свернулся калачиком на обочине. Мне тогда было всего восемь, поэтому мне показалось, будто я пролежал там в одиночестве очень долго, но на самом деле полицейская машина, должно быть, подъехала через несколько минут. Когда меня посадили на заднее сиденье и повезли в Хадли, я весь дрожал. Мне же еще предстояло рассказать маме, что я видел.

Через три дня девочек арестовали и предъявили им обвинение. Их залитую кровью одежду нашли у Абигейл Лангдон под кроватью. После того как подружки были осуждены, их имена обнародовали. На сделанных полицией снимках обе они глупо улыбались в камеру, ни о чем, по-видимому, не беспокоясь. Садисты и ритуальные убийцы, они стали объектом ненависти, символом развращенности современной молодежи.

Сразу после приговора их направили в два разных центра строгого режима для малолетних преступников. На машину, которую везла одну из девочек, по дороге напали: сбросили на нее с эстакады бетонный блок. Пришлось перекрыть шоссе, чтобы обеспечить безопасность перевозки. Когда прокомментировать события попросили премьер-министра, он призвал к спокойствию, но его слова о важности семейных ценностей потонули в общенациональной жажде мести.

Через два дня после убийства Ника объявился мой отец. Решив, что он вправе разделить наше горе, мама пригласила его вернуться в дом, который он покинул, когда мне было всего три. Правда, время от времени он внезапно возникал и с преувеличенным энтузиазмом дарил нам абсолютно неподходящие подарки. Спустя три недели после моего седьмого дня рождения, вернувшись домой из школы, я увидел его на лавочке возле парка. Окликнув меня через дорогу, он вручил мне копию формы «Челси». Когда он рассердился на мою неблагодарность, Ник отвел его в сторону и объяснил, что мы болеем не за «Челси», а за «Брентфорд».

– Почему он этого не знал? – спросил я Ника вечером, пока мы с ним делали уроки за кухонным столом.

– Его долго не было.

– Но мы же всегда были за наших!

– Так и есть, – ответил Ник, и в следующие выходные они с мамой впервые сводили меня на игру «Брентфорда».

Майку «Челси» я так никогда и не надел.

Я думаю, что возвращение отца действительно принесло маме временное облегчение. На фоне нового острого горя то, что произошло между ними годы назад, вроде бы забылось. Но я его совсем не знал. Рядом с ним я оставался трехлетним ребенком, ждущим у окна возвращения папы из очередной командировки. Из одной такой поездки он не вернулся, и я не мог ему этого простить.

Через четыре дня после похорон Ника он ушел.

Первый год был для мамы непереносим. Убийство любимого сына, суд над убийцами и навязчивое внимание журналистов – я часто думаю о том, как она вообще смогла все это пережить. Ее горе должно было быть всепоглощающим, и я помню то чувство безысходности, которое мы с ней испытывали, когда сидели за нашим кухонным столом рядом с пустым стулом Ника. По вечерам мама ковырялась в своей тарелке, делая вид, что ест. Обнимая ее перед сном, я чувствовал каждую ее косточку и боялся сжать ее слишком крепко, чтобы не сломать.

Охваченная горем, мама пыталась, как она мне позже рассказывала, просто выжить, сосредоточившись на текущем мгновении. Но меня она старалась вернуть к нормальной жизни. Мне нужно было постоянное подтверждение того, что я в безопасности и что она все время рядом и оберегает меня. Первые недели после смерти Ника я боялся выйти из дому. Боялся хоть на минуту потерять маму из виду. Каждый вечер она лежала рядом со мной, пока я не засыпал, и для нее это было во многом так же утешительно, как и для меня. Следующий школьный семестр я пропустил, но за несколько недель до Рождества стал нагонять школьную программу дома. А потом, морозным январским утром, мои лучшие друзья – Холли и Майкл – пришли к нам вместе со своими мамами. Крепко держась за мамину руку, я пошел по опушке парка, а затем вдоль реки к начальной школе, расположенной у другого конца городского моста. На полпути Майкл внезапно помчался вперед, и я взглянул на маму. Она отпустила мою руку, и я вместе с Холли побежал за ним. Мгновенье спустя я обернулся и помахал маме, которая шла под руку со своими подругами.

Каждый день после уроков она ждала меня возле школьных ворот, и мы возвращались домой вместе. Я отказывался ходить куда-то, кроме школы и дома. Моя любовь к Хадли-Коммон исчезла, и даже призыв сыграть в футбол не мог выманить меня из-за кухонного стола.

Через несколько месяцев после суда шум в прессе почти улегся, и мама попыталась убедить меня вернуться к жизни обычного десятилетнего мальчика. Почему бы нам снова не пойти на матч «Брентфорда», предлагала она. Этот клуб был совсем не такой знаменитый, как основные лондонские команды, но мы с Ником болели за него с детства – он стал для нас как бы членом семьи. Хотя Ник больше увлекался регби, нам нравилось ходить на матчи втроем. Я по-прежнему оставался фанатом футбола, но без Ника упорно отказывался от любых игр. И только когда «Брентфорд» стал лидером в своей лиге и перед ним замаячил переход вверх, меня снова охватил азарт. Однажды в пятницу вечером мама, к моему удивлению, принесла домой два билета на завтрашний матч.

Когда на следующий день наши принялись забивать один гол за другим, я обнял маму и впервые хотя бы отчасти почувствовал то, что чувствовал, пока Ник не умер. Идя со стадиона, я держал маму за руку и говорил о матче, без конца обсуждая забитые нами голы. Я страшно хотел знать, когда мы снова пойдем на футбол, и, думаю, именно в тот день мама поняла, что со мной все будет в порядке.

Спустя год мы оба уже почти пришли в себя. Маме нравилась ее новая работа, а я вернулся к учебе в школе и стал играть в юношеской команде «Брентфорда»: сначала в категории «до 14», а потом – «до 16».

После смерти Ника мама упорно искала пути для постепенного возвращения к жизни. Поддерживаемая друзьями и соседями, она заставляла себя налаживать связи с окружающим миром, заводить новые привычки. Ее глиняные поделки смешили меня до слез. Я до сих пор храню кривобокую кружку, которую она расписала мне в подарок в честь победы «Брентфорда». Она с удовольствием ездила на кулинарные классы в Хэмпстед и после каждого занятия гуляла по этому живописному району со своими новыми друзьями. Одним теплым весенним вечером мама даже решилась поплавать в тамошнем знаменитом пруду, но, подхватив простуду, поклялась больше так не рисковать.

Впрочем, что бы она ни делала и как бы ее ни поддерживали, я знаю, что порой она все равно чувствовала себя страшно одинокой. Бывали дни, когда даже просто выйти из дома ей удавалось лишь ценой неимоверных усилий. Прогулка по Хадли-Коммон представлялась чем-то невозможным: встреча с окружающим миром была невыносима. Но я видел, что она не избегает трудностей и полна решимости их преодолеть.

Для мамы смерть Ника была потерей любимого сына. Для меня – уходом терпеливого супергероя. Учил ли он меня читать, сидя за кухонным столом, тренировал ли мои навыки пенальти или внушал трепет прыжками в воду с вышки, – я всегда видел в Нике образец для подражания. После его гибели мама всячески стремилась заполнить образовавшуюся пустоту. Она тратила массу времени на то, чтобы защитить меня, чтобы не дать мне потеряться в жизни. Она поддерживала меня, когда я сдавал экзамены, и приходила на все мои футбольные матчи, подбадривая вне зависимости от того, выигрывали мы или проигрывали. Она мерзла и мокла на краю поля и внимательно выслушивала мой анализ прошедшей игры, когда я заново переживал каждую ее секунду, поглощая бигмак и гигантскую порцию картошки фри.

Я неплохо сдал выпускные и через десять лет после смерти Ника поступил в Манчестерский университет. В начале второго курса я вместе с четырьмя приятелями снял дом вне кампуса. Однажды вечером, когда я собирался в город, мне позвонила мама. В ее голосе звучало отчаяние. К ней приходили из полиции – сообщить, что Абигейл Лангдон и Джоузи Фэрчайлд освободили и снабдили документами на другие фамилии.

За убийство Ника и Саймона они отсидели одиннадцать лет.

Их выпустили за полгода до маминой смерти.

Глава 9

Уменя в прихожей висит мамина любимая фотография Ника. Она была сделана в конце его последнего семестра; на большой перемене, после игры в крикет, Ник потерял свой школьный галстук. Готовясь к съемке, он одолжил галсук у друга и завязал его огромным узлом. Темные волосы коротко пострижены, лицо сияет улыбкой. Мама просто обожала эту фотографию. Ник на ней совершенно счастлив: школьный год кончился, а впереди – длинные летние каникулы. Я стою и смотрю на нее. Но вскоре блестящие смеющиеся глаза Ника заставляют меня отвернуться.

Я бреду к выходу. За дверью меня встречает яркое весеннее солнце. Я собираюсь пройтись по Хадли-Коммон, надеясь, что на свежем воздухе в голове прояснеет. И вдруг вижу, что с Нижней улицы поворачивает полицейская машина.

У меня начинает сосать под ложечкой.

Я стою возле садовой ограды и смотрю, как машина останавливается прямо у дома. Из нее выходят две женщины; одна из них, та, что была на пассажирском сиденье, – в штатском.

– Мистер Харпер? Мистер Бенджамин Харпер? – спрашивает она у меня.

Ее волосы туго стянуты на затылке; это создает эффект, который один из фрилансеров нашего сайта называет «кройдонским лифтингом»[4].

– Я – сержант уголовной полиции Лесли Барнздейл, – добавляет она, протягивая мне руку. – Не могли бы мы поговорить с вами конфиденциально?

Со стороны водителя подходит ее коллега в форме.

– Это констебль Дэниела Каш.

Я улыбаюсь констеблю Каш, она отвечает сочувственным взглядом. Они уже знают, кто я.

– Чем я могу вам помочь? – спрашиваю я Барнздейл.

– Было бы удобнее побеседовать в доме.

Я вздыхаю.

– Конечно.

И провожу их в гостиную. Я там редко бываю, потому что для меня это по-прежнему мамина комната, хоть я там все и переделал.

– Садитесь, – приглашаю я, указывая на кресла, стоящие по обе стороны от камина.

Эти кресла мама выбрала больше двадцати лет назад.

– Так чем я могу вам помочь? – повторяю я после нескольких секунд неловкого молчания. – У меня мало времени.

– Мы постараемся вас не задерживать, – говорит Каш, у которой из-под аккуратно закрепленной шляпы выбилось несколько белокурых завитков.

Под моим взглядом она смущенно пытается их убрать.

– Мы хотим обсудить с вами, – объясняет Барнздейл, стараясь говорить помягче, – несколько тем, касающихся прошлого вашей семьи.

– Понятно, – говорю я ровно.

– Нам нужно задать вам пару вопросов, – продолжает Барнздейл, – связанных с событиями последних сорока восьми часов. Полиция Западного Йоркшира расследует внезапную смерть женщины на окраине Лидса. В настоящее время они пытаются установить обстоятельства этой смерти.

– Вы предполагаете, что ее убили? – спрашиваю я, вспомнив новость из Сети.

– В настоящий момент мы не можем ничего утверждать наверняка, но такая возможность не исключена, – отвечает Каш, не поняв взгляда начальницы.

Очевидно, что ей не следовало вступать в разговор по собственной инициативе.

– Полиция Западного Йоркшира еще не закончила расследование, – продолжает детектив, – и не может пока исключить подозрительность некоторых обстоятельств.

– А как это связано со мной? – спрашиваю я.

– После обнаружения тела был произведен тщательный обыск квартиры жертвы. В ходе обыска были найдены адресованные ей письма, спрятанные под досками пола в гостиной. Мы полагаем, мистер Харпер, что эти письма были отправлены жертве вашей матерью.

– Моей мамой? – спрашиваю я удивленно. – Но вы ведь знаете, что она умерла почти десять лет назад?

– Нам это известно, – говорит Барнздейл, – и мы приносим вам свои глубокие соболезнования. Однако мы полагаем, что эти письма были написаны вашей матерью всего за несколько недель до ее смерти. Не можете ли вы пояснить нам, почему десять лет назад ваша мать писала женщине, проживавшей на окраине Лидса, в Фарсли?

Я качаю головой.

– К сожалению, нет. Понятия не имею.

– Она никогда не говорила о… – Барнздейл делает паузу, прежде чем продолжить. – Мистер Харпер, вам знакома женщина по имени Дэми Портер?

Обе сотрудницы полиции смотрят на меня выжидательно, но я отвечаю им недоуменным взглядом.

– К сожалению, нет, – отвечаю я. – Никогда о ней не слышал. Может, мама и писала ей, но я понятия не имею, кто это. Боюсь, что я больше ничем не могу вам помочь.

– Так вы уверены, что это имя вам незнакомо? – спрашивает в свою очередь Каш, глядя мне прямо в глаза.

– Абсолютно. Как я уже сказал, я никогда его раньше не слышал. Но моей маме писала куча народу, и многим она отвечала. Особенно именно в тот период. Возможно, вы не знаете, но примерно в это время освободили убийц моего брата.

Полицейские обмениваются взглядами, смысл которых мне неясен.

– Нам известно, что вашей матери писали многие, – говорит Барнздейл. – Но эти письма – те, что были обнаружены рядом с мертвым телом, – носят несколько иной характер.

– В каком смысле? – спрашиваю я. – Скажите хотя бы примерно, о чем говорилось в этих письмах?

Каш пытается что-то сказать, но Барнздейл ее перебивает.

– Мистер Харпер, – говорит она, полностью игнорируя мой вопрос, – вы совершенно уверены, что ваша мать никогда не упоминала каких-нибудь знакомых в Фарсли или вообще в Лидсе и его окрестностях?

– Мне – нет, – отчеканиваю я. – Не думаю, что могу сообщить вам что-то еще.

Я прохожу через гостиную и открываю входную дверь, приглашая их уйти.

– Вы уверены, что это письма от моей мамы?

– Настолько, насколько это возможно в настоящий момент, – говорит Барнздейл, не двигаясь с места. – Из писем ясно, что ваша мать обращалась непосредственно к жертве. Мистер Харпер, я должна вам сообщить, что женщину, которой писала ваша мать, при рождении звали не Дэми Портер. Ее звали Абигейл Лангдон.

2

Это может стать для меня последним шансом узнать правду, к которой мама так страстно стремилась.
Глава 10

Стоя в дверях гостиной, Холли Ричардсон смотрела, как ее четырехлетняя дочка Алиса смеется над Свинкой Пеппой, скачущей по лужам. Глядя на дочь с ее мягкими, светло-каштановыми кудрями до плеч, Холли боролась с желанием броситься в комнату, подхватить девочку на руки и бежать без оглядки. Вместо этого она тихо закрыла дверь и крадучись поднялась на три пролета вверх, на самый чердак.

Оказавшись под крышей своего дома в Хадли, где она жила с мужем Джейком и дочерью, Холли почувствовала озноб. Она открыла дверь чердака, убеждая себя, что бояться нечего. Входная дверь дома была заперта на замок (она это дважды проверила), но, зайдя в помещение, она еще раз убедилась, что ключ лежит в кармане.

На нее пахнуло затхлостью, и Холли зажала рот рукой. Она остановилась, глядя на свалку из ненужной мебели, неиспользованных тренажеров (груда благих намерений!) и елочных украшений, – свалку, увенчанную ржавым мангалом. В дальнем углу стояло бюро с выдвижной крышкой – его Джейк использовал в краткий период ведения успешного семейного бизнеса. Все честолюбивые замыслы давно ушли в прошлое, и теперь бюро было покрыто толстым саваном пыли. С него-то она и начнет свои поиски.

Путь к бюро преграждал выцветший красный диван, с которым Холли приехала в этот дом семь лет назад, когда они с Джейком поженились. Пробираясь мимо дивана, она потрогала аккуратно зашитый разрыв на его спинке. После того как они с матерью протащили диван по двум пролетам узкой лестницы, обивка лопнула и мать зашила прореху вручную. Холли ничуть не расстраивало, что комнатушка приютилась на верхнем этаже паба, ведь это было первое в ее жизни отдельное жилье. «Бесспальная квартирка» – так мама его называла, не понимая, почему дочери было так важно снять ее, но для Холли это означало независимость. Многие ее друзья уже съехали от родителей, и ей тоже хотелось стать на собственные ноги.

Чтобы освободить себе дорогу, она толкнула диван к окну, и он врезался в детскую кроватку Алисы. Кроватка накренилась, и Холли перегнулась через диван, чтобы не дать ей рухнуть на пол. Нежно погладив, она аккуратно прислонила кроватку обратно к стене. Ей вспомнилась та ночь, когда она впервые уложила Алису в детской и почти до самого утра проспала на полу рядом с дочерью.

Возле кроватки стоял высокий стульчик Алисы с немного поцарапанным столиком, разрисованный слегка теперь поблекшими, а прежде яркими изображениями воздушных шариков. И стульчик, и кроватка хранились для второго ребенка, но сейчас, поправляя крепления стульчика, Холли уже знала, что этого ребенка не будет.

Пробираясь по чердаку, она споткнулась о штабель коробок со старой одеждой и неиспользованным постельным бельем, которые мать Джейка преподнесла им вскоре после свадьбы. Джейк принял подарок вежливо, но потом запретил Холли даже открывать эти коробки. Он решительно отказывался от подобной благотворительности. Им не требовались родительские подачки! Это же относилось и к антикварному гардеробу, который притулился у дальней стены прямо перед бюро. Джейку и Холли едва хватило сил втащить его сюда по лестнице и придвинуть к стене. Под конец оба совершенно взмокли и, посмотрев друг на друга, неудержимо расхохотались. Они были тогда женаты меньше месяца; стащив пропитанную потом одежду, они занялись любовью прямо на полу чердака. Холли помнила, как восхищалась отражением мускулистого тела Джейка в зеркальной дверце гардероба, и сейчас, увидев себя в этом тусклом зеркале (плотно стянутые каштановые волосы, челка, которую необходимо срочно подстричь, чтобы окончательно не скатиться в семидесятые), изо всех сил попыталась оживить в памяти ту страсть, которая ненадолго озарила ее брак.

…Она быстро отодвинула в сторону сначала велотренажер без сиденья, а потом – монументальное кресло, не очень-то подходившее для современного офиса: в свое время оно придавало кабинету Джейка несколько диккенсовский колорит. Крышка бюро была заперта. Примостившись на краешке стула, она достала из кармана ножик и попробовала открыть замок. Он провернулся, но остался запертым. Холли нажала посильнее, и ножик соскочил, слегка поцарапав крышку. Лизнув палец, Холли почувствовала пыльный вкус чердака и принялась энергично тереть царапину.

Лестница вроде бы скрипнула. Она вздрогнула и обернулась.

– Алиса? – негромко окликнула она, но ответа не было.

Как это ужасно – так бояться в собственном доме.

Холли снова сосредоточилась на бюро. Ей надо заглянуть туда.

И она опять вставила ножик в скважину.

Щелк. Замок наконец открылся, и она смогла откинуть крышку. Внутри громоздились кипы бумаг: квитанции времен бизнеса Джейка, неоплаченные счета и налоговые уведомления. Холли вытащила первую стопку и принялась перебирать листки. Потом достала вторую, третью и, наконец, последнюю… За ней обнаружились еще две полки, забитые документами. Холли запаниковала. Наверняка ее скоро позовет Алиса. Она лихорадочно просматривала оставшиеся документы. Муж явно не выкинул ни одной бумажки с самого основания компании. И очень жаль, что не выкинул.

Добравшись до края последней полки, она нащупала смятый пластиковый пакет, прижатый к задней стенке. Раскрыла его и увидела старомодный оранжевый пакетик из супермаркета – теперь таких уже не делают. Внутри обнаружился белый спальный комбинезончик. Она отложила пакетик в сторону, а простой слип с вышитым кроликом расстелила у себя на коленях и аккуратно разгладила его рукава и штанины, так что он стал идеально плоским.

Было очевидно, что эту одежду Алиса никогда не носила.

Дочка при рождении весила почти пять килограммов – слип на нее бы попросту не налез. Он был рассчитан на маленького младенца.

Холли подняла его и стала разглядывать. Он был почти неношеный. Ей нестерпимо захотелось почувствовать запах новорожденного, и она поднесла костюмчик к лицу. Но какой бы младенец ни носил его, детский запах давно выветрился. Холли даже поперхнулась от вони затхлой сырости, пропитавшей одежку в глубине бюро Джейка.

Снова разглаживая слип у себя на коленях, Холли гадала, как долго он пролежал спрятанный. С материнской заботой она застегнула три кнопочки до самого воротника и провела ладонью по хлопчатобумажной ткани.

И тут у нее замерло сердце.

В дверь ее дома кто-то барабанил: тук-тук-тук. Она застыла.

И снова.

Тук-тук-тук.

Тук-тук-тук.

Глава 11

Сколотящимся сердцем Холли судорожно вернула костюмчик в пакет и засунула обратно вглубь полки. Потом затолкала туда кипы бумаг и закрыла крышку бюро. Замок защелкнулся.

Внизу снова застучали. Она огляделась по сторонам: нет ли где следов ее присутствия? Метнулась было к двери, но зацепилась рукавом за ручку гардероба – пришлось высвобождаться. Она скомандовала себе успокоиться. Потрогала ключ в кармане, почувствовала минутное облегчение. Входную дверь нельзя отпереть снаружи. Холли знала, что он любит, чтобы двери были заперты, – тогда они с Алисой в безопасности. Ему она скажет, что была в ванной.

И тут раздался звонок в дверь – у нее снова заколотилось сердце.

Вскарабкавшись на спинку своего старого дивана, она выглянула в чердачное окошко. Потом подтянулась на руках и, почти улегшись на подоконник, посмотрела на тротуар у дома. Перед дверью, держа в руках коробку, стоял курьер в униформе. Рядом, у тротуара, припарковался белый фургон с надписью «ФДБД».

Выдохнув, чтобы успокоиться, Холли несколько мгновений наблюдала за курьером, который отступил назад, не выпуская из рук посылки, а потом распахнула окно.

– Прошу прощения, – крикнула она. – Я тут, на чердаке. Сейчас спущусь.

Пока она сбегала по ступенькам, сердце перестало бешено колотиться. Повернув ключ в замке и открыв дверь, она с облегчением увидела перед собой загорелое лицо Фила Дурли, владельца фирмы «ФД: Быстрая доставка».

– Здравствуйте, миссис Ричардсон, – сказал Фил, передавая ей посылку.

– Простите, что заставила вас ждать. Я была наверху. У меня совершенно нет времени на уборку – просто с ног сбиваюсь из-за Алисы, – говорила она торопливо. – Если бы я знала, что это вы, я бы сразу спустилась.

– Ничего страшного, – откликнулся он, протягивая ей на подпись квитанцию.

– Сейчас только занесу это в дом, – сказала она, кладя посылку возле лестницы и возвращаясь к двери. – Я ничего не заказывала, ума не приложу, что там может быть.