— Этого и надо опасаться. Сегодня вечером у четырнадцати чистых дверей будет выставлена охрана. Но нам известны не все помеченные дома, а только те, жильцы которых приходили жаловаться. Возможно, в Париже их еще штук двадцать, а то и больше.

— А может быть, стоит объявить об этом? — спросила женщина. — Чтобы предупредить людей?

— В том-то все и дело. Если объявить, может начаться общая паника.

— Надо сказать только про четверки, — предложил седовласый. — А в подробности не вдаваться.

— Все равно все узнают, так или иначе, — сказал Адамберг. — А если не узнают, С.Т. позаботится о том, чтобы посеять страх. Этим он и занимается с самого начала. Если он выбрал для своей цели чтеца с площади, то только потому, что не смог придумать ничего лучше. Эти странные записки быстро оказались бы в мусорном ведре, напечатай он их в газетах. Поэтому начал он довольно скромно. Если сегодня вечером о нем заговорят СМИ, перед ним, как перед королем, откроется любая дорога. Впрочем, это дело нескольких дней. Он и сам откроет себе пути. Если он будет продолжать в том же духе и убивать, если будет сеять черную смерть, одной паникой мы не отделаемся.

— Так что вы решили, комиссар? — тихо спросил Фавр.

— Спасти жизни людей. Мы сделаем официальное сообщение, в котором попросим жителей домов с четверками заявить в полицию.

Раздался гул всеобщего одобрения. Адамберг чувствовал себя усталым, этот вечер был слишком полицейским. Он с удовольствием сказал бы просто «всем за работу, и каждый разбирается, как хочет». Но вместо этого пришлось излагать факты, сортировать вопросы, направлять ход следствия, распределять задачи. А еще наводить порядок и утверждать свой авторитет. На мгновение ему вспомнилось детство и он сам, бегущий голышом по солнечной горной тропинке, и он спросил себя, какого черта ему здесь надо, почему ему приходится учить двадцать три взрослых человека, которые следят за ним глазами, как за маятником.

Да нет, он прекрасно помнил, для чего он здесь. Объявился тип, который душит людей, и он должен его найти. Это была его работа — не давать убивать других.

— Итак, вот наши первоочередные задачи, — подвел итог Адамберг, вставая, — первое — защитить потенциальных жертв. Второе — сбор информации об этих жертвах и поиск любой связи между ними, семья, возраст, пол, профессия, социальное положение и прочее. Третье — наблюдение за площадью Эдгар-Кине. Четвертая задача, которая и без того всем ясна, — это поиск убийцы.

Прежде чем продолжить, Адамберг не спеша прошелся по комнате.

— Что нам о нем известно? Это может быть женщина, такую возможность не стоит исключать. Я лично думаю, что это мужчина. Все эти литературные декламации напоказ выдают мужскую гордыню, желание выделиться, показать свою силу. Если подтвердится, что жертва была задушена, можно будет смело утверждать, что убийца — мужчина. Он хорошо образован, даже очень хорошо, видно филологическое образование. Он не бедный, потому что у него есть компьютер и принтер. Возможно, любитель роскоши. Конверты, которые он использует, большие и дорогие. Он неплохо рисует, аккуратен и любит опрятность. Без сомнения, одержим навязчивыми идеями. А значит, боязлив и суеверен. И наконец, возможно, имеет уголовное прошлое. Если экспертиза подтвердит, что замок был вскрыт отмычкой, надо будет искать в этом направлении. Отобрать всех преступников с инициалами С.Т., если, конечно, это его подпись. По сути, нам ничего не известно.

— А что с чумой? При чем тут она?

— Когда мы это выясним, тогда и поймаем его.

Задвигались стулья, и собрание разошлось.

— Распределите обязанности, Данглар, я выйду пройтись минут на двадцать.

— Мне подготовить официальное заявление?

— Да, будьте добры. У вас получится лучше, чем у меня.



Объявление прозвучало по всем каналам в восьмичасовых новостях. Адриан Данглар составил краткое сообщение с просьбой к жителям домов, где появились четверки, незамедлительно сообщать об этом в ближайший полицейский участок. Пояснялось, что это необходимо для поимки банды преступников.

Начиная с половины девятого телефоны уголовного розыска стали буквально разрываться от звонков. Треть личного состава дежурила на месте, Данглар и Керноркян сходили за провизией и вином, которые разместили на верстаке электриков. К половине десятого были зарегистрированы еще четырнадцать разрисованных домов, и Адамберг прикрепил новые булавки на план Парижа, в общей сложности получалось двадцать девять. Был составлен список домов в хронологическом порядке появления четверок. В другой список внесли жителей двадцати восьми нетронутых квартир, и на первый взгляд между ними не было абсолютно ничего общего. Здесь были большие семьи и одиночки, женщины и мужчины, молодые, зрелые, старики — разных возрастов, полов, профессий и социального положения. В начале двенадцатого Данглар доложил Адамбергу, что в каждом отмеченном четверками доме у каждой нетронутой двери выставлена охрана.

Адамберг отпустил агентов, работавших сверхурочно, заменил их ночными дежурными, взял служебную машину и поехал на площадь Эдгар-Кине. Дежуривших здесь полицейских только что сменили лысый офицер и крупная женщина, та самая, что спорила с Адамбергом на собрании. Он видел, как они небрежно развалились на скамейке, о чем-то болтая, но при этом не выпуская из виду урну, что висела на дереве в пятнадцати метрах от них. Адамберг незаметно поздоровался с ними.

— Следите внимательно за размером конверта, — сказал он. — Если повезет, его будет видно в свете фонаря.

— Никого не задерживать? — спросила женщина.

— Просто наблюдайте. Если кто-то покажется вам подозрительным, проследите за ним потихоньку. В подъезде этого дома дежурят два фотографа. Они снимут каждого, кто приблизится к урне.

— Во сколько нас сменят? — осведомилась женщина, позевывая.

— В три часа ночи.

Адамберг зашел в «Викинг» и увидел Декамбре за дальним столиком в окружении Жосса и еще пяти человек. При его появлении разговоры стихли, словно оркестр распался. Очевидно, сидевшие за этим столом знали, что он из полиции. Декамбре решил играть в открытую.

— Комиссар Жан-Батист Адамберг, — представил он. — Познакомьтесь, комиссар, — Лизбета Гластон, певица, Дамас Вигье из «Ролл-Райдера», его сестра Мари-Бель, Кастильон, кузнец на пенсии, и наша скромница Ева. Жосса Ле Герна вы уже знаете. Не желаете рюмочку кальвадоса?

Адамберг отказался.

— Можно вас на два слова, Декамбре?

Лизбета, не стесняясь, легонько дернула комиссара за рукав. Адамбергу была знакома эта бесцеремонность, которую ни с чем не спутаешь, это свойское обращение, словно им доводилось сиживать на одной скамье в полиции, эта развязная непринужденность проституток, привычных к постоянным облавам.

— Слушайте, комиссар, — сказала она, оглядывая его с головы до ног, — вы что, сегодня вечером маскируетесь? Это вы на ночь так нарядились?

— Нет, я всегда так хожу.

— Да вы, я смотрю, не любите себя утруждать. Ну и неряхи эти полицейские!

— По одежде не судят, Лизбета, — сказал Декамбре.

— Иногда судят, — возразила та. — Этот парень явно не любит пускать другим пыль в глаза. Разве не так, комиссар?

— Другим — это кому?

— Женщинам, — улыбнулся Дамас. — Нужно хотя бы женщин уметь поразить.

— Тоже мне, умник нашелся, — сказала Лизбета, повернувшись к Дамасу, и молодой человек покраснел до корней волос. — Очень нам нужно, чтобы вы нас поражали.

— Вот как, — нахмурился Дамас, — а что же вам нужно?

— Ничего, — сказала Лизбета, хлопнув широкой черной дланью по столу. — Скажи, Ева! Ни любви нам не надо, ни нежностей, была бы тарелка фасольки. Понял? Вот и прикинь.

Ева промолчала, а Дамас помрачнел, вертя в руках рюмку.

— Ты не права, — дрожащим голосом проговорила Мари-Бель. — От любви, понятное дело, никто не откажется. Что же нам еще остается?

— Я ж тебе уже сказала — фасолька.

— Глупости, Лизбета, — Мари-Бель скрестила на груди руки, готовая заплакать, — если у тебя есть жизненный опыт, нечего дразнить других.

— Так набирайся опыта, ягненочек, — парировала Лизбета. — Я тебе что, мешаю?

И вдруг она рассмеялась, поцеловала Дамаса в лоб и потрепала по голове Мари-Бель.

— Улыбнись, ягненок, — сказала она. — И не верь всему, что болтает толстуха Лизбета. У тетки Лизбеты дурной характер. Она любит задираться, как солдафон. Правильно делаешь, что не поддаешься. Так и надо. Только смотри не переборщи с опытом, это я тебе как знающий человек говорю.

Адамберг отвел Декамбре в сторонку.

— Извините, — сказал Декамбре, — но мне нужно дослушать их разговор. Ведь завтра утром они придут ко мне за советом, понимаете? Я должен быть в курсе.

— Он влюблен? — спросил Адамберг с вялым интересом, как человек, купивший недорогой лотерейный билет и не слишком рассчитывающий на выигрыш.

— Вы про Дамаса?

— Да. Он влюблен в певицу?

— Он ею очарован. Что вы хотели мне сказать, комиссар?

— Случилось то, чего вы боялись, Декамбре, — сказал Адамберг, понижая голос. — На улице Жан-Жака Руссо обнаружен черный обнаженный труп. Его нашли сегодня утром.

— Черный?

— Его задушили, раздели и вымазали углем.

Декамбре стиснул челюсти.

— Я так знал, — пробормотал он.

— Да.

— Его дверь была не тронута?

— Да.

— Вы охраняете остальных?

— Их двадцать восемь человек.

— Извините. Я не сомневаюсь, что вы умеете делать свою работу.

— Мне нужны эти «странные» послания, Декамбре, все, что у вас есть, вместе с конвертами, если вы их сохранили.

— Идемте.

Они пересекли площадь, и Декамбре привел Адамберга в свой тесный кабинет. Чтобы усадить комиссара, ему пришлось убрать одну стопку книг.

— Вот. — Декамбре протянул ему пачку листов с конвертами. — С отпечатками, как вы догадываетесь, ничего не выйдет. Сначала с ними Ле Герн возился, а потом я. Мои отпечатки вам ни к чему, у вас есть все десять пальчиков в базе данных.

— Мне понадобятся отпечатки Ле Герна.

— Они у вас тоже есть. Ле Герн, насколько я знаю, побывал за решеткой четырнадцать лет назад за крупную драку в Гильвинеке. Как видите, с нами удобно, никаких хлопот, мы уже у вас в компьютере, и просить не надо.

— Похоже, на этой площади все побывали за решеткой, Декамбре.

— Есть такие места, где веет особенный дух. Я прочту вам воскресное «странное» послание. Оно было только одно: Сегодня вечером, возвращаясь домой к ужину, я узнал, что в городе чума. Многоточие. Уединился в конторе, чтобы закончить письма и привести в порядок бумаги и наличность на случай, если Господь вздумает призвать меня к себе. Да свершится воля Его!

— Это продолжение «Дневника» англичанина, — догадался Адамберг.

— Вы правы.

— Сеписа.

— Пеписа.

— А вчерашняя записка?

— Вчера ничего не было.

— Так-так, — протянул Адамберг. — Он сбавил обороты.

— Не думаю. Вот что пришло сегодня утром: Бич сей всегда наготове и к услугам Божьим, Он насылает и отводит его, когда захочет. Из этих строчек можно скорее заключить, что сдаваться он не собирается. Обратите внимание на «всегда наготове» и «когда захочет». Он трубит победу и насмехается.

— Представляет себя сверхчеловеком, — проговорил Адамберг.

— Это признак инфантильности.

— Это нам ничего не дает. — Адамберг покачал головой. — Он не дурак. С тех пор как вся полиция на ногах, он больше не будет указывать место. У него должны быть развязаны руки. Он назвал «квартал Руссо», чтобы установить связь между преступлением и объявленной им чумой. Возможно, в дальнейшем он не станет давать наводки. Держите меня в курсе, Декамбре, сообщайте о каждом послании.

И Адамберг ушел, унося в руках пачку писем.

XVIII

На следующий день в два часа дня компьютер выдал имя.

— Один есть, — громко объявил Данглар, подзывая коллег.

С десяток полицейских столпились за его спиной, глядя на экран. С самого утра Данглар искал досье на человека с инициалами С.Т., пока остальные безуспешно пытались найти точки соприкосновения у обитателей двадцати восьми квартир, которым грозила опасность. Утром прибыли результаты экспертизы: замок был вскрыт профессионалом. Отпечатки пальцев, обнаруженные в квартире, принадлежали только самой жертве и домработнице. Древесный уголь, которым испачкали труп, был получен от сожжения веток яблони, а не разных пород деревьев, дрова которых мешками продают в магазинах. Конверт цвета слоновой кости можно было купить почти в любом писчебумажном магазине с достаточно широким ассортиментом по три франка двадцать сантимов за штуку. Он был вскрыт гладким лезвием. Внутри нашли только бумажную пыль и какое-то мелкое раздавленное насекомое. Нужно ли передать насекомое энтомологу? Адамберг нахмурился и кивнул.

— Себастьян Тавеньо, — прочел Данглар, склонясь над экраном. — Тридцать четыре года, родился в Вильнев-лез-Орм. Двенадцать лет назад сидел в центральной тюрьме Перигё за нанесение телесных повреждений. Был осужден на полтора года, два месяца добавили за нападение на охранника.

Данглар пролистал досье на экране, и каждый, вытягивая шею, старался разглядеть С.Т., его вытянутое лицо, низкий лоб, мясистый нос и близко посаженные глаза. Данглар быстро прочел продолжение:

— После освобождения год был безработным, потом устроился ночным сторожем на свалку машин. Живет в Левалуа, женат, двое детей.

Он вопросительно взглянул на Адамберга.

— Где он учился? — спросил Адамберг, на его лице читалось сомнение.

Данглар пощелкал клавишами.

— С тринадцати лет учился на кровельщика-оцинковщика, экзамены провалил, учебу бросил. Потом перебивался пари на матчах, а еще сам собирал мопеды и потихоньку продавал. В конце концов подрался с клиентом и едва не убил, швырнув в него мопедом — в упор, так сказать. После этого попал за решетку.

— Кто родители?

— Мать работает на картонной фабрике в Перигё.

— Братья, сестры есть?

— Старший брат — ночной сторож в Левалуа. Он и помог ему устроиться на работу.

— Что-то не похож он на прилежного ученика. Не представляю, как Себастьян Тавеньо мог выучить латынь.

— Может, он самоучка? — предположил кто-то.

— Не могу представить, чтобы тип, который в порыве ярости кидается мопедами, стал бы корпеть над старофранцузским языком. За десять лет он должен был очень сильно измениться.

— Так что будем делать? — разочарованно спросил Данглар.

— Пошлем к нему двоих. Но я сомневаюсь, что это он.

Данглар дал компьютеру отдохнуть и пошел за Адамбергом в его кабинет.

— У меня неприятности, — объявил он.

— Что случилось?

— У меня блохи.

Адамберг удивился. Чтобы стыдливый и сдержанный Данглар признался, что в его доме не все в порядке с гигиеной, такое было впервые.

— Обрызгайте инсектицидом каждые десять квадратных метров, старина. Уйдите на два часа, а когда вернетесь, проветрите, и все дела.

Данглар покачал головой.

— Это блохи из квартиры Лорьона, — уточнил он.

— Кто такой Лорьон? — с улыбкой спросил Адамберг. — Посыльный?

— Да нет же, черт возьми! Рене Лорьон, вчерашний убитый.

— Простите, — сказал Адамберг. — Его фамилия вылетела у меня из головы.

— Господи, так запишите ее! Я подхватил блох у Лорьона. Я уже вчера вечером на работе начал чесаться.

— Но от меня-то вы что хотите, Данглар? Значит, этот парень был не таким уж чистюлей, как нам показалось. Или он набрался блох у себя в гараже. От меня-то вы что хотите?

— Боже мой, — Данглар начал раздражаться, — вы сами вчера сказали на собрании, что чуму переносят блохи.

— Ах да. — Адамберг наконец вдумался в слова своего заместителя. — Теперь я вас понимаю, Данглар.

— До вас сегодня долго доходит.

— Я не выспался. Вы уверены, что это блохи?

— Я могу отличить укус блохи от укуса комара. Меня укусили в подмышку и в пах, волдыри размером с ноготь. Я это только сегодня утром заметил и еще не успел осмотреть детей.

Теперь Адамберг понял, что Данглар по-настоящему встревожен.

— Но чего вы боитесь, старина? Что с вами?

— Лорьон умер от чумы, а я подхватил блох в его квартире. Я должен принять меры в течение суток, иначе будет поздно. Детей тоже надо спасать.

— Господи, вы что, позволили водить себя за нос? Вы что, забыли, что Лорьон был задушен? Что чума — это прикрытие?

Адамберг встал, чтобы закрыть дверь, и придвинул заместителю стул.

— Я помню, — сказал Данглар. — Но в своем безумном увлечении символами С.Т. дошел до того, что даже напустил в квартиру блох. Это не может быть совпадением. Этот псих считает своих блох чумными. И ничто, абсолютно ничто не убедит меня в том, что они в самом деле не заразны.

— Если блохи заразны, для чего ему было душить Лорьона?

— Потому что он хочет убивать собственными руками. Я вовсе не трус, комиссар. Но быть укушенным блохой, которую выпустил помешанный на чуме маньяк, мне совершенно не улыбается.

— Кто был с нами вчера?

— Жюстен, Вуазене и Керноркян. Еще вы, медэксперт, Девийяр и люди из Первого округа.

— Они еще у вас? — спросил Адамберг, снимая телефонную трубку.

— Кто?

— Ваши блохи.

— Ну да. Если только не разбежались по помещению.

Адамберг набрал номер лаборатории полицейской префектуры.

— Говорит Адамберг, — сказал он. — Помните насекомое, которое вы нашли в пустом конверте? Да, точно. Поторопите энтомолога, дело чрезвычайной важности. А? Что ж, тем хуже, скажите, пусть отложит своих мух на потом. Это срочно, старина, речь идет о чуме. Да, поторопитесь и скажите, что я пришлю ему других блох, живых. Пусть примет меры предосторожности, и главное, никому ни слова.

— А вы, Данглар, — сказал он, вешая трубку, — отправляйтесь в душ и все свои шмотки суньте в пакет. Мы отправим их на анализ.

— А как же я? Мне что, весь день голышом ходить?

— Я вам куплю что-нибудь, — сказал Адамберг, вставая. — Нельзя, чтобы блохи разбежались по всему городу.

Данглар был слишком встревожен из-за блошиных укусов, чтобы беспокоиться о вещах, которые купит ему Адамберг. Хотя в душу к нему и закралось некоторое опасение.

— Поторопитесь, Данглар. Я отправлю службу дезинфекции к вам домой и сюда. И предупрежу Девийяра.

Прежде чем отправиться за одеждой, Адамберг позвонил историку-уборщику Марку Вандузлеру. К счастью, тот обедал поздно и оказался дома.

— Помните те четверки, про которые я вас спрашивал? — напомнил Адамберг.

— Да, — отвечал Вандузлер, — а потом я услышал сообщение в вечерних новостях и прочел в газете сегодня утром. Они пишут, что обнаружен труп, а один журналист уверяет, что когда выносили покойника, его рука свесилась и на ней были видны черные пятна.

— Черт, — выругался Адамберг.

— Тело действительно было черным, комиссар?

— Скажите, вы что-нибудь знаете о чуме? — спросил Адамберг, не отвечая на вопрос. — Что-нибудь кроме этой цифры?

— Я изучаю Средние века, — пояснил Вандузлер, — и про чуму знаю много.

— А много людей, которые в этом разбираются?

— Специалистов по чуме? Скажем так, на сегодня их пять человек. Не считая биологов. На юге у меня есть двое коллег, но они больше заняты медицинским аспектом вопроса. Есть один в Бордо, его конек — насекомые, переносчики инфекций. И один историк — специалист по демографии в Клермонском университете.

— А чем занимаетесь вы?

— Я безработный.

«Пятеро, — подумал Адамберг, — не так уж много на всю страну». И пока Марк Вандузлер единственный, кто знает смысл четверок. Историк, человек начитанный, разбирается в чуме и наверняка знает латынь. Неплохо бы его прощупать.

— Скажите, Вандузлер, как долго, по-вашему, обычно протекает эта болезнь?

— Инкубационный период длится в среднем от трех до пяти дней, но бывает и один-два дня, а сама болезнь протекает от пяти до семи дней. В большинстве случаев.

— Ее можно вылечить?

— Да, если принять меры при первых признаках болезни.

— Думаю, мне нужна будет ваша помощь. Вы не могли бы со мной встретиться?

— Где? — насторожился Вандузлер.

— У вас дома.

— Договорились, — ответил Марк, немного поколебавшись.

Скрытный субъект. Впрочем, многие проявили бы скрытность, доведись им принимать у себя полицейского, почти каждый бы так себя повел. И это вовсе не означает, что Вандузлер и С.Т. — одно и то же лицо.

— Через два часа, — предложил Адамберг.

Он повесил трубку и отправился в супермаркет на площадь Италии. Ему представлялось, что размер одежды Данглара где-то между сорок восьмым и пятидесятым, он сантиметров на пятнадцать выше и килограммов на тридцать тяжелее. Надо выбрать что-то такое, чтобы уместился живот. Адамберг быстро подобрал пару носков, джинсы и большую черную футболку, потому что слышал, что белое полнит, как и полоски. Куртка не нужна, на дворе тепло, а Данглару вечно жарко от пива.

Данглар ждал его в душевой, завернувшись в полотенце. Адамберг вручил ему новую одежду.

— Я отправляю ваши вещи в лабораторию, — сказал он, поднимая большую сумку, куда Данглар спрятал свою одежду. — Не паникуйте, Данглар. У вас впереди два дня инкубационного периода, время есть. Так что мы успеем дождаться анализов. Они займутся этим в первую очередь.

— Спасибо, — пробурчал Данглар, вынимая из сумки джинсы и футболку. — Бог мой, вы хотите, чтобы я это надел?

— Увидите, капитан, вам это очень пойдет.

— У меня будет идиотский вид.

— А у меня он разве идиотский?

Данглар не ответил и пошарил на дне сумки.

— Вы не купили трусы.

— Забыл, Данглар, это не смертельно. Пейте сегодня поменьше пива.

— Хороший совет.

— Вы позвонили в школу, чтобы проверили детей?

— Конечно.

— Покажите ваши укусы.

Данглар поднял руку, и Адамберг насчитал три крупных волдыря у него под мышкой.

— Сомнений нет, — сказал он. — Это блохи.

— Вы не боитесь их подцепить? — спросил Данглар, глядя, как комиссар вертит сумку в разные стороны, чтобы ее связать.

— Нет, Данглар. Я редко чего-то боюсь. Вот умру, тогда и буду бояться, а пока не хочу портить себе жизнь. Честно говоря, единственный раз, когда мне по-настоящему было страшно, это когда я в одиночку спустился на спине с почти отвесного ледника. Кроме того, что я боялся сорваться, меня пугали эти чертовы серны на склонах. Они смотрели на меня своими большими карими глазами, словно говоря: «Вот дурачок! И чего ты сюда полез?» Я очень уважаю мнение кареглазых серн, но лучше я вам расскажу об этом в другой раз, Данглар, когда вы немножко расслабитесь.

— Будьте так любезны, — пробурчал Данглар.

— А теперь я пойду навестить историка-горничную, специалиста по чуме, Марка Вандузлера, на улицу Шаль, здесь неподалеку. Посмотрите, есть ли на него что-нибудь, и пришлите мне на мобильный результат экспертизы.

XIX

На улице Шаль Адамберг остановился у обветшалого дома, непонятно откуда взявшегося в центре Парижа и отделенного от улицы широкой лужайкой, заросшей высокой травой, на которую он ступил не без удовольствия. Дверь открыл красивый старик с ироничной улыбкой на лице, по виду которого, в отличие от Декамбре, нельзя было сказать, что он отказался от радостей жизни. В руке он держал деревянную ложку, которой и указал, куда идти.

— Располагайтесь в столовой, — сказал он.

Адамберг вошел в большую комнату, которую освещали три арочных окна, в ней стоял длинный деревянный стол, вокруг которого суетился какой-то мужчина в галстуке и отточенными круговыми движениями натирал его тряпкой с воском.

— Люсьен Девернуа, — представился он, отложив тряпку. У него было крепкое рукопожатие и громкий голос. — Марк будет через минуту.

— Извините за беспокойство, — сказал старик, — в это время Люсьен обычно натирает стол. Ничего не поделаешь, таков обычай.

Ничего не ответив, Адамберг сел на деревянную скамью, а старик расположился напротив с весьма довольным видом.

— Ну что, Адамберг, — весело сказал старик, — бывших коллег уже не узнаем? И руки не подаем? У нас, как и раньше, ни к чему уважения нет?

Адамберг немного опешил и внимательно вгляделся в лицо старика, призывая на помощь образы, хранившиеся в памяти. Виделись они не вчера, это ясно. Не меньше десяти минут понадобится, чтобы вспомнить. Парень с тряпкой, Девернуа, стал тереть медленнее, глядя на каждого по очереди.

— Вижу, вы не изменились, — широко улыбнулся старик. — Но это не помешало вам подняться вверх с должности бригадир-майора. Надо признать, вы одержали немало побед, Адамберг. Дело Каррерона, де ла Сомма, выстрел в Валандри, знаменитые рыцарские трофеи. Я уж не говорю о недавних случаях, дело Ле Нермора, резня в Меркантуре, расследование в Винтее. Браво, комиссар! Как видите, я внимательно следил за вами.

— Зачем? — настороженно спросил Адамберг.

— Хотелось узнать, оставят ли вас в живых. Вы порой напоминаете сорняк на скошенном лугу, ваше спокойствие и безразличие всех раздражало, Адамберг. Хочется верить, что вам это известно лучше моего. В полиции вы как блуждающий огонек путешествовали по ступенькам иерархии. Никому не подвластный и неуправляемый. Да, мне хотелось узнать, дадут ли вам вырасти. Вы пробились, и тем лучше для вас. Мне так не повезло. Меня обогнали и вышвырнули.

— Арман Вандузлер, — пробормотал Адамберг, и в чертах старика он снова увидел энергичного комиссара моложе на двадцать три года, язвительного, эгоцентричного и любившего жизнь.

— Он самый.

— Это было в Эро, — добавил Адамберг.

— Ага. Исчезновение девушки. Вы тогда отлично справились, бригадир-майор. Парня задержали в порту Ниццы.

— И мы ужинали под аркадами.

— Ели осьминога.

— Точно.

— Налью-ка себе винца, — решил Вандузлер, вставая. — Это дело надо отметить.

— Марк — ваш сын? — спросил Адамберг, соглашаясь выпить стаканчик.

— Мой племянник и крестник. Пустил меня к себе жить, потому что он хороший парень. Знаете, Адамберг, я ведь остался таким же несносным, как вы сохранили свою гибкость. С тех пор я стал еще несноснее. А вы стали еще гибче?

— Не знаю.

— В те времена вы многого не знали, и, похоже, вам было на это плевать. Что вам понадобилось в доме, о котором вам ничего не известно?

— Ищу убийцу.

— И при чем тут племянник?

— Дело связано с чумой.

Вандузлер-старший кивнул. Потом взял швабру и дважды стукнул в потолок в том месте, где штукатурка уже порядком облупилась от ударов.

— Нас здесь четверо, — пояснил Вандузлер-старший, — и мы живем друг над другом. Святому Матфею стучать один раз, святому Марку два, святому Луке, которого вы видите здесь с тряпкой, стучать трижды, а мне четыре раза. Семь ударов — общий сбор евангелистов.

Убирая швабру, Вандузлер взглянул на Адамберга.

— А вы не меняетесь, — сказал он. — Вас ничем не удивишь?

Адамберг молча улыбнулся, в это время в столовую вошел Марк. Обойдя стол, он пожал руку комиссару и недовольно поглядел на дядю.

— Я смотрю, ты уже успел заболтать гостя, — сказал он.

— Прости, Марк. Двадцать три года назад мы вместе ели осьминога.

— Окопное братство, — пробормотал Люсьен, складывая тряпку.

Адамберг взглянул на специалиста по чуме, Вандузлера-младшего. Худой, нервный, жесткие черные волосы, в лице что-то индийское. Он был одет во все черное, только ремень выглядел немного кричаще на общем фоне, на руках серебряные кольца. На ногах у него Адамберг заметил тяжелые черные ботинки с пряжками, похожие на те, что носит Камилла.

— Если вы желаете говорить с глазу на глаз, боюсь, нам придется выйти, — сказал Марк Адамбергу.

— Не стоит, — ответил тот.

— Ваше дело связано с чумой, комиссар?

— Вернее, со знатоком чумы.

— Тем, кто рисует эти четверки?

— Да.

— Это связано со вчерашним убийством?

— А как по-вашему?

— По-моему, да.

— Почему?

— Из-за черных пятен на коже. Но четверки служат, чтобы защищать от чумы, а не насылать ее.

— И что из этого следует?

— А то, что, как я предполагаю, ваша жертва не была защищена.

— Так и есть. Вы верите в силу этой цифры?

— Нет.

Адамберг посмотрел Вандузлеру в глаза. Похоже, тот говорил искренне и даже слегка обиделся.

— Верю не больше, чем в амулеты, кольца, бирюзу, изумруды, рубины и множество других талисманов от чумы. Они, конечно, стоят гораздо дороже, чем простая четверка.

— Для защиты от чумы носили кольца?

— Те, у кого было достаточно средств. Богатые реже умирали от чумы, сами не зная, что защищали их толстые стены их домов, где не было крыс. Гибли главным образом простые люди. Потому так и верили волшебным свойствам драгоценных камней — бедняки не носили рубинов и умирали. Самым могущественным считался алмаз, в нем видели самую сильную защиту: «Если носить алмаз на левой руке, он убережет от любых несчастий». Отсюда у богачей пошел обычай в знак любви дарить своей невесте алмаз, чтобы уберечь ее от беды. Обычай остался, но уже никто не знает его смысла, как никто уже не помнит значения четверок.

— Убийца помнит. Где он мог об этом узнать?

— В книгах, — ответил Марк, нетерпеливо махнув рукой. — Если вы расскажете мне, в чем дело, комиссар, может быть, я смогу вам помочь.

— Сначала я должен спросить, где вы были в понедельник около двух часов ночи.

— В этот час произошло убийство?

— Около того.

Медэксперт говорил про половину второго, но Адамберг решил увеличить срок. Вандузлер зачесал свои жесткие волосы за уши.

— При чем тут я? — спросил он.

— Извините, Вандузлер. Мало кому известно значение четверки, очень мало.

— Все правильно, Марк, — вмешался Вандузлер-старший. — Это его работа.

Марк с раздражением отмахнулся. Потом встал, взял швабру и стукнул один раз в потолок.

— Сигнал для святого Матфея, — пояснил старик.

Все замолчали, слышался только стук посуды, которую мыл Люсьен, не прислушиваясь к разговору.

Через минуту вошел высокий, очень широкий в плечах блондин, из одежды на нем были только свободные холщовые штаны, подвязанные веревкой.

— Звали? — негромко спросил он.

— Матиас, — сказал Марк, — чем я был занят в два часа ночи в понедельник? Это важно, никому не подсказывать!

Матиас на мгновение задумался, нахмурив светлые брови.

— Ты вернулся поздно и принес с собой глажку, это было часов в десять. Люсьен тебя накормил, а потом ушел к себе вместе с Элоди.

— Эмили, — обернувшись, поправил Люсьен. — Просто немыслимо, неужели трудно вбить себе в башку ее имя!

— Мы сыграли две партии в карты с крестным, — продолжал Матиас, — он выиграл триста двадцать франков и ушел спать. Ты остался гладить белье мадам Булен, а потом мадам Дрюйе. В час ночи, когда ты складывал доску, ты вспомнил, что завтра тебе нужно отнести две пары простыней. Я тебе помог, и мы вдвоем выгладили их на столе. Я гладил старым утюгом. В половине третьего мы закончили и упаковали каждый комплект отдельно. Когда мы поднимались к себе, встретили крестного, который шел пописать.

Матиас поднял голову.

— Он изучает древнейшую историю, — отозвался Люсьен от мойки. — Он всегда точен, можете ему доверять.

— Я могу идти? — спросил Матиас. — Меня склейка ждет.

— Да, — сказал Марк. — Спасибо.

— Что за склейка? — спросил Адамберг.

— Он склеивает куски кремния эпохи палеолита в погребе, — объяснил Марк.

Адамберг кивнул, ничего не понимая. Зато он понял, что с помощью пары вопросов ему не постичь, как устроен этот дом и чем заняты его обитатели. На это ушло бы много времени, а он здесь не за этим.

— Конечно, Матиас мог и соврать, — сказал Марк Вандузлер. — Но если хотите, расспросите нас по отдельности про цвет белья. День он не мог передвинуть. В то утро я забрал белье у мадам Туссен в доме двадцать два на авеню Шуази, можете проверить. Днем я его постирал и высушил, а вечером мы его выгладили. На другое утро я его отнес. Две голубые простыни с ракушками и две бежевые, серые с изнанки.

Адамберг кивнул. Безупречное домашнее алиби. Этот парень знает толк в белье.