Гражданина Нетребина поймали на рыбалке. Шли к нему домой — в одно из новых зданий в Вишневом переулке, встретили соседа, тот поведал, что Нетребин еще с утра уехал на рыбалку на своей подержанной «Волге». А рыбачит он всегда на Крапивинской излучине, где имеет «прикормленное» место. Заходить домой даже не стали. Нового фигуранта и вправду обнаружили на природе. Сосед не соврал. И фигурант не соврал соседу. Серая «Волга» оказалась не такой уж и подержанной.

— А что, неплохо, — оценил Чекалин. — Иные на таких машинах в обком на работу ездят, а наш герой — на рыбалку.

Местечко было уединенное. Живописные сосны возвышались над обрывом. Журчала вода на перекатах. Каинка делала крутой загиб, и казалось, что это две речки протекают рядом. Мужчина в облезлой замшевой куртке сматывал спиннинг. Видно, что-то сорвалось. Поблескивала блесна серьезного размера (видимо, ерундой этот рыбак не занимался). Мужчина снова закинул, нажал стопор и пристроил спиннинг под углом в рогатину. Течением снесло блесну, леска натянулась. В садке, погруженном в воду, что-то бурлило, переваливались рыбьи бока.

Рыболов покосился на гостей без особого радушия. «Средний рост, средний возраст, — машинально отметил Павел, — и лицо такое усредненное — в толпе не выделишь. Отличные приметы. Кассирша в будке могла видеть именно его. А также любого другого. Чем мы занимаемся?» — грустно подумал Болдин.

— Милиция, — сказал Чекалин, предъявляя удостоверение. — Нетребин Юрий Николаевич? Есть разговор.

— Так повесткой вызывайте, если хочется поболтать, — проворчал рыбак. — Выходной день у человека, не видите?

— Хорошо, — покладисто согласился Болдин. — Повесткой так повесткой. Правда, ваш статус в этом случае может измениться, да и на работе придется выкручиваться. Но если для вас это не нормально…

— Чего хотели-то? — Мужчина исподлобья разглядывал непрошеных гостей. — Если по поводу Герасимова, то это точно не ко мне.

Он был спокоен, только малость раздражен. А может, старался казаться спокойным. Но напряг в человеке все же чувствовался. С самообладанием, в отличие от Бугаева, все было в порядке. Возможно, и с благоразумием тоже.

— Разве? — удивился Чекалин. — А нам известно, что вас с Герасимовым связывали общие дела.

— Конечно, связывали, — всплеснул руками Нетребин. — Он бухгалтер, я — зам по снабжению. Практически каждый день — и исключительно, заметьте, по рабочим вопросам. В чем мое преступление?

— Боже упаси, Юрий Николаевич. То есть к махинациям, связанным с воровством запчастей и прочего автомобильного хозяйства, вы отношения не имеете. Хорошо, мы это зафиксируем.

— Издеваетесь? — мужчина демонстрировал праведное негодование, которое, впрочем, умело купировал. — Вы о чем говорите?

— Мы просто задаем вопросы. Простите, если ущемили ваше достоинство. Махинации на автобазе нас волнуют в последнюю очередь. Мы расследуем убийство гражданина Герасимова и членов его семьи. Вы, конечно же, знаете, что произошло. Вас ни в чем не обвиняют, успокойтесь. Просто пытаемся понять, за что его могли убить. Одна из версий — темные дела на автобазе. Что-то с кем-то не поделил — и вот результат.

— Во-первых, — сказал Нетребин, не меняясь в лице, — лично я ни в каких махинациях не замешан. Во-вторых, никогда не замечал, чтобы Алексей Гаврилович участвовал в чем-то подобном. Он был глубоко порядочным человеком, хотя и имел непростой характер. Да, общаться с ним было трудно. Но свою работу он всегда выполнял добросовестно и честно.

— Но вы, мягко говоря, не любили друг друга, верно?

— Это повод расправиться с ним и его семьей, включая ребенка? — Нетребин вспыхнул. — Вы же к этому подводите? Слушайте, вы вообще в своем уме? — Создавалось впечатление, что гражданин Нетребин совершенно не боится милиции. — Вы пришли без санкции, задаете оскорбительные вопросы, намекаете непонятно на что… Хотите, чтобы я пожаловался в горком?

— Ни в коем случае, Юрий Николаевич, только не в горком, — Павел миролюбиво улыбнулся. — Обещаем, что обойдемся без намеков. И все же ответьте на наши вопросы. Мы задаем их не только вам — всем. У вас в последнее время испортились отношения с Герасимовым. Раньше этого не было, и вдруг вы резко невзлюбили друг друга. Просто объясните, почему.

Нетребин покусал губы, неласково поглядел на нежеланных пришельцев, испортивших такой хороший день.

— Ему взбрело в голову, что я заигрываю с его женой Людмилой. Просто взбесился человек…

— А вы заигрывали с его женой Людмилой?

— Нет, конечно! — Нетребин чуть не взорвался. — Зачем мне его жена, если есть своя — и куда лучше! Мы с супругой живем в мире и полном ладу! Просто вышла глупая ситуация: она пришла к нему на работу, мы случайно пересеклись, поговорили. Он это видел. Потом мы случайно столкнулись с Людмилой на базаре, она покупала черешню, снова поговорили. Герасимов узнал — на этих базарах ведь столько шпионских глаз! Набросился на меня в каптерке, рычал как ненормальный… Не уверен, что его удовлетворили мои объяснения… кажется, нет. Послушайте, эту историю не надо отражать в протоколах, — Нетребин вдруг заволновался. — Эта баба — совсем не мой тип, у нас не могло быть с ней ничего общего, есть только беспочвенные фантазии Алексея Гавриловича. Не хочу, чтобы эта история добралась до ушей… ну, вы понимаете, — он замялся, человеку стало стыдно, он готов был провалиться сквозь землю.

— Хорошо, — кивнул Болдин. — Будем считать, что вы все объяснили. Вы знали начальника отдела уголовного розыска капитана Микульчина?

К последнему вопросу гражданин мог подготовиться. Даже ухом не повел, только непонимание отразилось на его малоподвижном лице.

— Не имею чести… Кто это? Почему я должен его знать?

— Вы были вчера в сквере на улице Кленовой?

— Послушайте, что вам неймется? На улице Кленовой я не был несколько лет — с тех пор, как там снесли частный сектор и построили нормальные дома. О том, что там есть какой-то сквер, я даже не подозревал…

— У вас есть серая шляпа и серая куртка?

— Нет… — назревал новый взрыв, Нетребин еле сдерживался. — Шляпу не ношу, считаю, что у нас не Дикий Запад. Курткам предпочитаю длиннополые плащи.

— Неделю назад у кафе «Рябинка» вас видели в компании двух граждан, вы сидели за столиком и разговаривали. В беседе фигурировала фамилия Герасимов. Можете пояснить?

— Да что за бред, в конце концов… Я просто такого не помню… Хотя нет, постойте… Да, решил пропустить после работы кружечку пива — это ведь законно? Мимо проходил этот тип Бугаев… Так вот откуда уши растут, — зам по снабжению презрительно усмехнулся. — Это называется «слышал звон, да не знаю, где он». В самом деле, подсели двое ребят, разговорились. Они на стройке работают, жаловались, что со снабжением совсем хреново. Я их видел в первый и последний раз — хотите верьте, хотите нет. Поговорили минут пятнадцать и разошлись. Одного из них Герасимом звали. Имя такое — Герасим. «Муму» читали? Да, редкое, но я тут ни при чем. Еще есть вопросы, товарищи милиционеры, или до вечера будете меня мурыжить?

Алена опоздала на десять минут — свернула с тропы, ведущей к озеру. У Павла отлегло от сердца. Перенервничал, боялся, что не придет. Она спешила, шла, помахивая сумочкой, развевались полы ее светлого плаща. Ткнулись носами, засмеялись. Павел провел по мягким волосам, поцеловал в краешек губ. На берегу присутствовали отдыхающие, пока никто не расходился.

— Ты прямо Катерина из пьесы Островского, — сумничал Павел, — «луч света в темном царстве».

— Серьезно? Ты еще помнишь школьную программу по литературе? — Она прижалась к нему, но, смутившись чужих взглядов, быстро отстранилась. — Извини, что опоздала. Отец недавно пришел с работы, весь разбитый, еле живой, от него так сильно перегаром пахнет. И вчера было то же самое. Пришлось кормить его, потом посуду мыла… У вас на работе что-то случилось? Он отнекивается, но я же чувствую.

— Да, неприятности. — Павел тоже не стал описывать подробности, иначе весь вечер пойдет насмарку. — Ничего, все наладится, войдет в колею. Давай не будем об этом. Отец отпустил тебя? Что на этот раз — новая подружка? Мне кажется, у него иссякли основания тебе доверять.

— Мне тоже так кажется, — согласилась Алена. — Но, к счастью, поев, он отправился спать и, думаю, до утра не проснется. Если же это произойдет… ну что ж, — девушка обреченно вздохнула, — нас обоих ждут тяжелые дни, но все же твои дни будут тяжелее. Готов их пережить?

— Как юный пионер, — заулыбался Болдин, — всегда готов.

Они гуляли по побережью, болтали ни о чем. Душа просто пела. Черные мысли прятались в уголки сознания. К вечеру потеплело, разошлись облака. Сегодня не было ни ветра, ни хулиганов. На озере проводили время несколько молодых пар, родители с детьми. Пацаны швыряли в озеро «блины», дружно считали прыжки по воде плоских камешков. Темнело медленно. Солнце заходило за санаторий, озаряя небо багрянцем. Примета не из лучших, но кто сейчас верит в приметы?

Они ушли от людей, забрались в каменную нишу, увлеченно целовались, сидя на камнях, шептали разные глупости. Время летело, зашло солнце, стихли детские крики в «обитаемой» части пляжа. Становилось прохладно.

Павел набросил на плечи девушки свою куртку, обнял ее. Алена съежилась, пристроила голову ему на плечо. «Повторить, что ли, давешний трюк с проникновением в чужое жилище?» — мелькнула интересная мысль. Пришлось отказаться — сегодня не лучший день. И Алена может не понять. Женщины — создания противоречивые, пусть сама решает…

— Я уеду через неделю, — прошептала она. — Будешь обо мне вспоминать?

— Буду даже приезжать, — уверил Павел. — Не веришь? Ладно, посмотрим. Успею еще надоесть.

— Это ты сейчас так говоришь… — она подняла глаза — ясные, немного грустные.

Его тянуло к этой девушке — как тянет магнит к куску железа. Сердце работало с перебоями, сбивалось дыхание. Они снова целовались — до полной одури, до головокружения. Сидеть на камнях было неудобно, но лечь было некуда — приходилось мириться с этим досадным фактом.

— Паша, нам пора, — с сожалением сказала Алена. — Холодно становится. Ты же на машине?

— Лимузин в вашем распоряжении, сударыня. Он там, где дорога для самодвижущихся повозок переходит в козью тропу. Мы быстро дойдем…

— Сперва пробежимся… — Алена отстранилась, обняла себя за плечи. — Побежали?

Они уходили с пляжа последними, держались за руки, как юные пионеры. В машине Павел первым делом включил печку. Нагреватель гудел, теплело быстро. Опять целовались, но уже без прежнего романтического настроя. Выдохлись, сидели обнявшись, наблюдали, как темнота за окном поглощает остатки дневного света.

— Поехали, пора, — прошептала Алена. — Теперь точно пора. Это был чудесный вечер. Надеюсь, он не кончится, как в прошлый раз…

Посмеиваясь, они доехали до Жемчужной улицы. Здесь работали фонари — просто потрясающе! Очевидно, майор Ваншенин дал пинка чиновникам горисполкома. Действительно, темнота — друг молодежи, с этим надо бороться.

— Здесь останови, — спохватилась Алена. — Не надо к калитке. Вдруг там засада?

Они слились в прощальном поцелуе. Так не хотелось отпускать ее! Всякие особы случались в жизни, но чтобы так тянуло… Становилось стыдно за свое прошлое.

Алена вырвалась, заспешила к калитке. Засады, кажется, не было. Она отперла калитку, пропала в темноте. Павел ждал, отпечаток последнего поцелуя еще не стерся с его губ. Потом не выдержал, вышел, постоял у калитки, слушал, представлял. Где-то далеко прозвучал металлический лязг — провернулась собачка в замке. Дверь закрыли на щеколду. Спите спокойно, товарищ майор…

Болдин облегченно выдохнул, вернулся к машине, нащупывая сигареты в кармане. В компании Алены он ни разу не закурил, а теперь и минуты не мог прожить без никотина. Алена права: это был чудесный вечер…

Глава десятая

Следом потянулись серые будни. Подвижек в расследовании не было. Народ ходил как в воду опущенный. Регулярные нагоняи от начальства ничего не давали. В понедельник работали по связям Микульчина и Герасимова. Эффект, как всегда, — нулевой. Установили слежку за Нетребиным, хотя данное направление представлялось весьма сомнительным.

В 17:00, и ни минутой позже, Нетребин покинул автобазу и на личной «Волге» отправился домой, в Вишневый переулок. Жил он в доме переменной этажности, резко контрастирующем со стандартными советскими постройками. Загнал машину в гараж и отправился в дом, где проживал на третьем этаже. Чайкин позвонил из ближайшего автомата, доложил обстановку. Гараж заперт, вряд ли фигурант намылится куда-то еще.

— Дом четыре по Вишневому переулку? — удивился Чекалин. — Хороший дом, построили три года назад по индивидуальному проекту для членов семей городского руководства. Не жирно ли — даже для зама по снабжению крупного автопредприятия? Неплохо устроился человек. Походи еще немного, Борис. Убедись, что он дома, — и на базу. Нет у нас ресурсов шпионить за каждым жителем города. Пустое это дело, — заключил Чекалин, бросая трубку. — У Нетребина рыльце в пушку, можно не сомневаться. Но прикрытие товарищ имеет, знается с кем-то из небожителей. Сомневаюсь, что нам нужен именно он. История с Людмилой — вилами по воде, теперь не проверишь. Герасимова он мог убить, но при чем здесь остальные, тем более Микульчин? Есть соображения, Болдин?

— Кончились, — честно признался Павел, — но осталось убеждение, что все идет из старины глубокой. Либо из не столь отдаленного прошлого. Почему мы ничего не знаем о Таманском и Боброве? Что они делали двадцать лет назад? Участвовали ли в войне? По возрасту — могли. Что мы знаем о семье Герасимовых, кроме того, что они переехали в Плиевск несколько лет назад? Долго ли жили в Приморье? Что было до того? Тот же военный период, сложное время послевоенного восстановления? Чего мы не знаем о Микульчине? Со мной все ясно, я тут неделю. Но вы-то? Не говорю, что он замешан в чем-то темном. Ситуаций — масса. Кому он перешел дорогу, что мог увидеть или услышать? Или старое дело вдруг аукнулось?

— Ты еще вспомни про утопленные фашистами документы в озере, — проворчал Чекалин. — Или историю с пропавшими туристами, совпавшую с ограблением Госбанка.

— Незачем вспоминать — еще не забыл. Разрабатывать надо эти вопросы. Вам лень — сам займусь. Война закончилась четверть века назад, свидетели той поры — среди нас…

Со вторника начались дожди. Еще не проливные, но уже нудные. Тучи беспрерывно бороздили небо, регулярно из них что-то выливалось. Плащ с капюшоном и зонт стали обязательными атрибутами при передвижении по городу. Старый отечественный внедорожник оправдывал роль зонта не всегда.

История с затопленным архивом оказалась не вымыслом. Во всяком случае, какие-то контейнеры солдаты Ваффен СС сбрасывали в воду. Иван Игнатьевич Чирков уже в ту пору был немолод, работал сторожем на лодочной станции. Сейчас он благополучно доживал свой век на пенсии, выращивал капусту и имел прекрасную память.

Это было во второй декаде сентября 1943 года. На востоке громыхала канонада, на юге и севере — тоже: Красная армия подходила к Смоленску. У немцев творилась неразбериха — невзирая на их национальную страсть к порядку. Все боеспособные части отравлялись на восток — под огонь советской артиллерии.

В Плиевске оставались комендантская рота, эсэсовские вояки и перепуганная деморализованная полиция. С автотранспортом стряслась беда — партизаны напали на автопарк, забросали бутылками с зажигательной смесью все оставшиеся грузовики. Каратели лютовали, расстреливали в отместку местных жителей.

Иван Игнатьевич караулил в ту ночь лодочную станцию, с ним были два рыбака и их жены — чинили сети после недавнего шторма. Немцы нагрянули внезапно — на гужевых повозках. Что-то орали, изолировали всех находившихся на причале гражданских. Сторож спрятался в камнях, его искали, бегали по берегу, но не нашли.

Иван Игнатьевич видел из укрытия, как на середину Лебяжьего озера вышли три плоскодонки. Немцы спешили, ругались, сбрасывали в воду тяжелые контейнеры. Одна из лодок чуть не перевернулась. Глубина в том месте самая большая — десятки метров. И дно илистое, может небольшой катер засосать. Солдаты порожняком вернулись на берег. Загремели выстрелы. Потом тихо стало.

Иван Игнатьевич выбрался на причал, обнаружил четыре бездыханных тела, в том числе двух женщин. Эсэсовцы на пустых телегах вернулись в город.

Сутки Чирков отсиживался в скалах на южном берегу. Потом пришли наши, город взяли почти без боя — немцы бежали так, что обернуться было некогда. Иван Игнатьевич вернулся в частично сгоревший дом, через день поковылял в НКВД, честно рассказал всю историю. Мужика поблагодарили, дали подписать бумажку, чтобы помалкивал. И все.

Он продолжал работать на лодочной станции, пока ее не ликвидировали, но не помнит, чтобы советские спецслужбы что-то извлекали со дна. То ли отнеслись несерьезно, то ли погиб тот капитан, бравший показания, а других осведомленных не было. Повторно в НКВД Чирков не пошел — он свой долг выполнил. Вспоминать ту ночь — себе дороже. Лет десять рот не открывал. Потом одному рассказал, другому. История пошла, стала чем-то вроде легенды…

— Ну, ты гигант, — покачал головой Чекалин. — Такую историю раскопал — и всего за пару часов. Может, и убийцу найдешь?

— И какой нам барыш с этой истории? — справедливо заметил Максимов. — Она илом заросла. Поднимай на здоровье — если оборудование найдешь. Чего людей-то убивать?

В два часа пополудни хоронили Микульчина и его супругу. Дождь сделал поблажку — ненадолго прервался. У гробов, выставленных рядом с домом, плакали люди — сестра Микульчина, родственники Надежды. Коллеги стояли на ветру с каменными лицами. Из РОВД пришли многие — к Константину Юрьевичу относились хорошо. Прибыли автобусы из автотранспортного предприятия, погрузили всех желающих.

Люди перешептывались: сестра Константина Юрьевича куда-то спрятала мальчонку — на траурной церемонии его не видели. Нервы парня берегли. Потерять в одночасье обоих родителей — можно и свихнуться. Гробы опустили в землю, люди стояли с непокрытыми головами. Майор Ваншенин произнес несколько слов, но быстро закруглился, потупился. Остальные подавленно молчали, смотрели, как похмельные могильщики заваливают ямы землей. Пошла по кругу водка, шоколадные конфеты.

От спиртного Болдин отказался, жевал батончик, отойдя в сторону. Мужики в фуфайках формировали лопатами могильные холмики. Церемония вытягивала душу. Усилился ветер, закапал дождик. Люди поодиночке и группами потянулись к центральной аллее кладбища.

— Приходите на квартиру, — просила севшим голосом пожилая маленькая женщина, — помянем Наденьку и Костю. Все уже готово, мы вас ждем. Уж не обессудьте, что не в кафе, — так получилось, у них все занято…

Подошел Чайкин, поднял ворот плаща, стал мяться рядом.

— Да уж, похороны… На поминки пойдем?

Закон жизни — поминки посещались активнее, чем похороны. Можно выпить, поесть, а под конец даже посмеяться — если родственники усопшего не будут против. Павел неопределенно пожал плечами. Внезапно Чайкин изменился в лице. Он уставился Павлу за спину, взгляд его сделался напряженным, задумчивым.

— Медленно поворотись… Только не дергайся, как бы невзначай… Видишь даму за деревом? Скромная какая-то, не подходит, хотя ей явно сюда…

Павел медленно обернулся. Березовый околок на краю погоста выглядел нарядно. Могилы до него пока не дотянулись, березки весело бежали по пригорку, шелестела листва на ветру. Из-за дерева выглядывала женщина, смотрела, как люди покидают место захоронения. Она куталась в плащ, волосы прикрывал пышный берет. Женщина была не первой молодости, хотя и не сказать, что в годах. У нее было серое бесцветное лицо, тусклые глаза.

Она почувствовала интерес к своей персоне, беспокойно отступила за дерево и вскоре растворилась за пеленой измороси.

— Ну вот, — расстроенно забормотал Чайкин. — Я же говорил, не крутись так резко…

— А в чем дело? — не понял Болдин. — Женщина пришла на кладбище, это не секретный ядерный объект. Любой может ходить и смотреть.

— Сюда она пришла, не понял, что ли? Именно на похороны Константина Юрьевича. Но подойти не решается, стесняется чего-то, боится как огня, что ее увидят и неправильно поймут. Или, наоборот, правильно… Видел я ее уже, знакомое лицо. Совсем недавно видел, как бы даже не сегодня или вчера… Точно, вспомнил, — глаза оперативника зажглись. «Похвально, — подумал Болдин, — даже на похоронах не забываем о работе. И правильно, наверное». — В Вишневом переулке, когда Нетребина пас. Он домой приехал, «Волгу» в гараж поставил и в подъезд зашел. Там автомат недалеко, я Чекалину позвонил, доложил, мол, так и так. Тот сказал задержаться ненадолго. В общем, пока курил неподалеку, эта особа из-за угла появилась и в подъезд вошла. Одарила меня таким ястребиным взглядом — дескать, что тут делают посторонние? Дама точно непростая, одета хорошо, не то что наши провинциальные кулемы, видно, что привыкла людьми командовать. Я еще подумал: ну, точно из горкома или горисполкома — баб на ответственных постах у нас хватает. Да и домик такой… соответствующий, простые смертные в нем не поселятся. В общем, проживает она в том же подъезде, что и Нетребин. Странно, согласись, вся такая надменная, неприступная, и вдруг приходит на похороны милиционера, мнется, прячется за деревьями. У нас же нет переизбытка версий?

Пришлось согласиться — немного странно. Не сказать, что в жизни такого не бывает, но все равно любопытно.

Люди уходили с кладбища, растянулись вереницей. У могилы остались только сестра Микульчина Ольга — высокая дама крепкого телосложения со скорбно поджатыми губами — и пожилая пара, родители Надежды. Пенсионерка рыдала, опустилась на корточки рядом с двумя холмиками, стала перекладывать гвоздики. Мужчина присел рядом, обнял супругу за плечо.

Ольга стояла на ветру, не шевелилась. Потом тяжело вздохнула, нагнулась, что-то сказала. Троица тоже двинулась домой, шли тяжело, очень медленно.

Павел подал знак озирающемуся Чекалину: мол, уходите, не светитесь, есть дело. Вдвоем с Чайкиным они вышли на аллею, повернули в другую сторону. Несколько минут стояли за помпезным памятником — могила принадлежала скоропостижно скончавшемуся четыре года назад председателю горисполкома Зябликову. Затем вернулись к могиле Микульчиных — тихо подошли сбоку, протиснулись между оградками.

Незнакомка никуда не ушла, она стояла у могилы Константина Юрьевича, погрузившись в оцепенение. Стало как-то неловко. Павел деликатно кашлянул. Женщина вздрогнула, резко обернулась. Ей было за сорок, темноволосая, нос с горбинкой. Осанке позавидовал бы и строевой офицер. Лицо было серым, в покрасневших глазах блестели слезы. И вдруг произошла разительная перемена. Вместо того, чтобы смутиться, дама внезапно нахмурилась. Разбежались морщинки, румянец заиграл на серых щеках. Лицо сделалось властным, неприступным, обозначился волевой подбородок, под которым не было ни капли жира.

— В чем дело, товарищи? — Голос зазвенел, как натянутая струна. У нее был пристальный жгучий взгляд. Пару мгновений назад ее можно было назвать привлекательной. Теперь так сказать никто бы не рискнул.

— Да, собственно, ни в чем, гражданка. — Павел смутился, есть еще «железные» дамы в русских селеньях. Но все же достал удостоверение: — Уголовный розыск, старший лейтенант Болдин. Мы расследуем обстоятельства гибели капитана Микульчина. Можете представиться?

— Еще чего, — дама смерила офицера милиции вызывающим взглядом, пренебрежительно глянула на второго. — Почему я должна представляться? Я сделала что-то незаконное? Здесь может находиться любой человек! Дайте пройти.

Она волновалась, даже стыдилась, но умело скрывала свои чувства под маской начальницы. Дама заторопилась, посмотрела на элегантные женские часы — ей срочно понадобилось уйти. Павлу пришлось посторониться — она чуть не сбила его. Дама была крепкая, обладала физической силой.

— Гражданка, мы имеем право знать, кто вы такая, — бросил ей вдогонку Болдин. — Вы не подчиняетесь законным требованиям работников милиции.

— Да ничего вы не имеете, — огрызнулась женщина. — Идите к черту, товарищ Болдин. У вас еще хватает совести что-то предъявлять? Хотите задавать вопросы — вызывайте повесткой.

Вызывать… кого? Он было дернулся, чтобы догнать строптивую гражданку. Та явно задела честь советского милиционера. Хотя и ситуация была щекотливой. Но перехватил выразительный взгляд Чайкина — оставь ее в покое — смутился, почувствовал, как краснеют щеки.

— Пусть уходит, не лезь к ней, чур нас… Могу проследить, если хочешь, узнаю, в какой квартире живет. Но знаешь, такое ощущение, что я видел ее не только вчера и сегодня. Я не специалист, конечно, по нашим руководителям, но где-то я ее точно видел.

— Давай, Борис, держи ключ, — он сунул товарищу ключ от зажигания. — На поминки поедем, обойдемся без машины. Есть ощущение, что подобные гражданки пешком не ходят, замаешься бегать. Ты же умеешь водить машину?

— Умею, — Борис кивнул, но без особой уверенности. Потом тихо засмеялся: — А если что, чего ее жалеть, эту развалюху?

На поминках было тяжело. Павел пригубил водки, пожевал пересоленную кутью. Все происходящее нещадно мотало нервы. Приглашенные потребляли, украдкой вели разговоры на отвлеченные темы. В какой-то момент накрыло мать Надежды — старушку заколотили рыдания, подкосились ноги. Ее под руки увели в соседнее помещение, стали приводить в чувство. Таяло число гостей за столом — обилию водки не удавалось разрядить гнетущую атмосферу.

Под конец мероприятия прибыл Чайкин с загадочной физиономией, сунул ключи, поставил в известность, что с машиной все в порядке, только, разворачиваясь в узком месте, зацепил крылом бетонную штуковину, но повреждение несерьезное — небольшая вмятина. Их там и так не счесть. В самом деле, главное — не задавил никого…

Разговаривали уже в отделе, в восьмом часу вечера. Никто не отправился домой после поминок. Пили мало, ели много — можно и поработать, не каждый день умирают начальники твоего отдела. Сидели с кислыми минами, дымили. В коридоре разорялся Ваншенин, отчитывал нерадивого дежурного. Майор тоже вернулся на работу — за каким, спрашивается, дьяволом? К операм не заглядывал, но еще не вечер.

— Излагай, — сказал Павел Чайкину, — а то молчишь, как утопленник. Особого приглашения ждешь?

— Значит, так, — Борис откашлялся, — Крушинская Мария Александровна, второй секретарь городского комитета партии.

— Ух, ё… — схватился за голову Максимов.

— Спокойно, товарищи, ко дну пока не идем, — успокоил Борис.

— Как узнал? — спросил Болдин.

— Сама призналась, — в голосе оперативника угадывалось самодовольство. — Нет, я ее не допрашивал… Она действительно пешком не ходит, водит машину ВАЗ-2101 синего цвета — совершенно, кстати, новую, их недавно только начали выпускать на Волжском автозаводе, назвали «Жигули». Я читал, что это копия «Фиата-124», который у них, в Италии, считается народным автомобилем…

— Мы слушаем лекцию по отечественному автомобилестроению? — поморщился Чекалин. — И ничего не копия, итальянский «Фиат» совсем другой.

— Как скажешь, — пожал плечами Чайкин. — А лекция — об умении этой дамы найти свое место в жизни даже в глубокой провинции. У нее, очевидно, неплохие связи. В общем, она оставила машину на стоянке за домом, вошла в подъезд. Она действительно живет в этом доме. Я пошел за ней. Дверь, к счастью, не скрипучая. Дама была не в себе — очень расстроена, двигалась неуверенно. Но это и понятно. Довел я ее до квартиры на третьем этаже, постоял внизу… Теперь к другим новостям, — Чайкин свысока оглядел аудиторию. — Знаете, кто у нее муж?

— Нетребин, — усмехнулся Павел.

— Ты знал, — разочарованно протянул Борис.

— Не знал. Но видел бы ты свою загадочную физиономию. Итак, становится интересно. Фигурант Нетребин, явно имеющий отношение к мошенничеству на автобазе, и его начальственная супруга, льющая слезы на могиле нашего Микульчина…

— Сумбур какой-то, — передернул плечами Максимов. — А как ты узнал, что она жена Нетребина?

— Вошла в квартиру. Он: «Что-то ты рано, дорогая. Обычно совсем поздно приходишь». Голос фигуранта, слава богу, я запомнил. «Голова разболелась, — оправдалась Крушинская, — чувствую себя отвратительно. У нас есть таблетки от головной боли?» А она и впрямь ужасно выглядела. А также, могу поспорить, она не стала докладывать мужу о своей поездке на кладбище. Причина, думается, ясна. Хотя все это как-то причудливо… Я поднялся к их двери, послушал, о чем они говорят. Нетребин прыгал вокруг супруги, сетовал: дескать, не бережешь себя, дорогая, работаешь, не покладая рук, так можешь окончательно подорвать свое драгоценное здоровье. Укладывал ее на диван, что-то ворковал. Обнаружил, что нет таблеток от головы, но аптека в соседнем доме, выскочил из квартиры, как пробка из шампанского, побежал, полуодетый, в аптеку. Я едва успел на верхнюю площадку запрыгнуть. Выждал чуток, пошел вниз, чтобы с Нетребиным не столкнуться. Прошел мимо их двери — и вниз. Слышу, за спиной дверь открывается. Почуяла, знать, или в глазок смотрела. Стоим такие, смотрим друг на дружку. — Чайкин передернул плечами. — Оба, наверное, стали краснее пожарной машины… Так и знала, говорит, что не отстанете, выслеживать будете. Надеюсь, хватит у вас деликатности не трепать эту историю на всех углах? Пусть, мол, твой давешний спутник — как там его, старший лейтенант Болдин — завтра в половине девятого утра подходит в центральный парк к памятнику Ленина. Вот с ним она поговорит. А я для нее ни рылом, ни возрастом не вышел. Ладно, мы не гордые.

— То есть без меня меня женили, — усмехнулся Болдин. — Хорошо, мы тоже не гордые, сходим.

— Осторожнее там, — проворчал Максимов. — Дама непростая, устроит нам всем Варфоломеевскую ночь.

— А ты что, гугенот? — хихикнул Чайкин.

— Чего? — насупился Максимов.

— Не устроит, — возразил Павел. — Начнет шуметь — вскроется то, что она усиленно хочет скрыть. Как узнал, что она — именно Крушинская? Получается, фамилии у супругов разные?

— Рядовое дело, — пожал плечами Борис. — Ну, не захотелось ей быть Нетребиной. Через черточку тоже не захотела: как какой-нибудь Мамин-Сибиряк, Соловьев-Седой, или… Бендер-Задунайский. Соседка сверху спускалась — ну, Крушинская быстро и испарилась, дверь захлопнула. Я соседку внизу догнал: кто, мол, в той квартире проживает? Та: как, вы не знаете? Мария Александровна Крушинская, большой человек в партийной иерархии города, второй секретарь. А муж — зам чего-то на автопредприятии. Дочь еще есть, но уже взрослая, улетела из семейного гнезда…

Утро было пасмурное, тучи закрыли солнце. Дождь пролился ночью, блестели лужи. На плече основателя первого в мире социалистического государства сидел облезлый голубь. В парке практически никого не было — утро рабочего дня, трудилась вся страна, выполняя и перевыполняя план.

Женщина в косынке и сером добротном плаще сидела на скамье, стиснув колени, и что-то писала ручкой в блокноте. Подняла голову. Лицо было хмурое, недовольное. О «вчерашнем» напоминали лишь немного воспаленные глаза.

— А, это вы… — Она задумалась, стоит ли предложить присесть рядом с ней, неохотно кивнула: присаживайтесь. — Я Крушинская Мария Александровна, если вы еще не знаете.

— Знаю, Мария Александровна. — Павел присел на край лавочки. — Можете не предупреждать насчет конфиденциальности, я все понимаю. И насчет карательных мер и всего того, что вы можете. Нас интересуют только обстоятельства гибели Микульчина. Все остальное дальше следственной группы не уйдет.

— Вы уверены? — глаза партийной дамы сузились.

— Убежден. Вы что-то хотели рассказать?

Она начала не сразу — примеривалась к собеседнику, словно прощупывала его невидимыми пальчиками.

— Вы не похожи на местного, старший лейтенант Болдин.

— Я не местный, Мария Александровна, переведен из Москвы — как вы уже догадываетесь, не за добропорядочное поведение. Перед вами не столп нравственности, но человек, отвечающий за свои слова и поступки. Может, от этого вам станет легче?

От этого и вправду стало легче. Куда проще разговаривать с тем, кто тебя понимает! История стара, как мир, ничего нового — Павел даже почувствовал разочарование, он рассчитывал на что-то большее. Не всегда Мария Александровна была надменной и неприступной. В прежние времена и весила меньше, и с легкомысленностью все было в порядке. Но всегда была проводником ленинских идей и идеологически чиста (при этом собеседница ненароком покосилась на голубя на плече вождя пролетариата). И лишнего себе не позволяла. То, что случилось, стало сущим кошмаром.

До «Жигулей» ездила на «Москвиче» — это было шесть лет назад. Машина сломалась за пределами городской черты. Мимо проезжал капитан Микульчин. Тогда еще здоровый, подтянутый — и уже капитан. Остановился, покопался в моторе — и все заработало. Что произошло между мужчиной и женщиной? Не искра, а целый разряд с треском и пламенем. Микульчин — примерный семьянин, глубоко порядочный человек, она — из той же области. Потянуло друг к другу, влюбились, как дети. Встречались по каким-то углам, на непонятных квартирах, жутко рисковали. Обоим было стыдно, понимали, что ни к чему хорошему эта связь не приведет. А остановиться не могли. Пытались пару раз — не вышло.

За карьеру Мария Александровна тоже боялась, но любовная связь была сильнее. Микульчин мучился, чувствовал себя виноватым перед женой, перед сыном, которому едва исполнилось шесть, разрывался на два фронта. Супруга, может, и подозревала, но помалкивала. На фоне стресса развилась и обострилась его язва. Мария Александровна пошла на повышение — выросла из инструктора горкома до второго секретаря. И весьма отчетливо маячила должность первого — уже несколько лет маячит…

Три года назад страсти поутихли, охладились головы. Константин сам предложил: хватит, Маша, порезвились, и будет. Возраст уже не тот, сил не остается. У Марии карьерный рост, перевод в область. А он вот-вот начнет чахнуть, уже чахнет, скоро ходить с трудом будет, какие уж тут любовные утехи? Все заглохло плавно — пару раз еще встретились, но даже в постель не ложились, просто разговаривали… Любила она Константина — до последнего любила, пусть уже и не такой любовью, без пыла и жара. Знала, что он жив, сравнительно здоров, находится в этом же городе. Известие о смерти капитана — как молотом по голове, до сих пор не может свыкнуться. Кто его убил? В конце концов, у начальника уголовного розыска по определению масса врагов…

— Вы давно с ним не виделись, Мария Александровна?

— Да уж целую вечность. Больше года точно не встречались. Но разве это причина не прийти на похороны любимого человека? Только так и могла — украдкой, из-за дерева, а потом воровкой прокрасться к могиле…

— И за все эти годы никто не догадывался о ваших отношениях?

— Надеюсь, — усмехнулась Крушинская. — Явных провалов не припомню, об остальных мне ничего не известно.

— И муж не догадывался?

— Может, хватит вопросов, товарищ Болдин, — партийная леди недовольно поморщилась. — Если муж и догадывался, то он ничем не лучше меня. Но у нас заведено: приходя домой, все постороннее оставлять за дверью. Понимаете, что я хочу сказать? У него своя работа и свой круг общения, у меня — своя…

— В поведении мужа в последнее время не замечали странностей?

— В последнее время? — Крушинская натянуто рассмеялась. — Нет, не замечала. К вопросу о том, не он ли убил Константина — сущая глупость, согласитесь. Логичнее было бы убить его три или четыре года назад. Сейчас-то зачем?

— Соглашусь, Мария Александровна. Благодарю за рассказ и за потраченное время. Можете не волноваться, это далеко не уйдет.

Расследование шло муторно, с пробуксовками. Из Брянской и Рязанской областей приходили невразумительные отписки. Граждане Таманский и Бобров во время проживания в указанных населенных пунктах законов СССР не нарушали, асоциальный образ жизни не вели, трудились на ответственных участках народного хозяйства. Паспорта обоим выданы с связи с освобождением из мест заключения и на основании выписанных в колонии справок. Хоть что-то! А дальше — снова туман. За что сидели, где, как долго — местные органы не информировали. Но вроде не вместе отбывали — в разных концах необъятной страны. Один освободился за три года до прибытия в Брянскую область, другой за четыре — до появления под Рязанью. Где они провели это время — никто не знает.

— Расслабились после войны наши учетные столы и прочие контролирующие органы, — сетовал Чекалин, листая отписки, — совсем мышей не ловят. Сталина на них нет. Был бы Сталин — про каждого человечка бы вдоль и поперек знали. Это еще ладно, про семейство Герасимовых вообще информации ноль. Ответ из Приморья не получили — видимо, до сих пор собирают сведения или не понимают, о ком речь. Слушай, Болдин, а может, Герасимов — не настоящая фамилия? Справили поддельные документы, где-то проживали без прописки. На лапу, скажем, дали паспортистке, та и нахимичила. Деяние, конечно, уголовно наказуемое, но чего не сделаешь ради денег?

— Что, и супруга на пару с Герасимовым паспорт поменяла? — засомневался Павел. — И дите малое у них бегало в сообщниках?

— Ну, за дите не скажу, дите — существо неразумное, но вот за все остальное… Людмила Кузьминична — тоже темный лес. Что она делала до замужества, как познакомились — ни строчки. Боюсь, Болдин, придется кому-то ехать в Рязань и Брянск, на месте разговаривать с людьми — иначе не выберемся мы из этого болота. Буду долбить Ваншенина, чтобы подписал командировку.

Параллельно отрабатывали «исторические» дела. Повторная беседа со сторожем Чирковым — пришлось купить бутылку водки, без «обогревателя» Иван Игнатьевич общаться не хотел. Да и что еще вспоминать? Вспомнил уже — как теперь забыть? Кто еще мог знать об этом ночном мероприятии? Откуда он может знать — обычный сторож с лодочной станции? Ему повезло, что жив остался, остальных в расход пустили. Пятеро гражданских находились на берегу, только он уцелел. Больше никого не помнит, давно это было. Режим секретности немцы наводить умели, не было им в этом равных. Сомнительно, что своих русских приспешников они посвящали в детали операции. А если и посвятили, то потом прикончили — как и тех бедолаг, на озере. При условии, конечно, что затопленные документы имели ценность.

Почему не уничтожили, если увозить было не на чем? Значит, рассчитывали вернуться — ведь шел всего лишь 1943 год, вермахту еще не перебили хребет. И Красная армия не накачала мускулы — хотя была уже не та, что в 1941-м.

Напрасно на водку потратился, ничего нового Чирков не вспомнил, выпил полбутылки и захрапел на старом топчане. Кого сейчас интересуют затопленные немецкие документы? Пару бывших зэков точно не интересовали…

С пропавшими туристами было сложнее. В местном архиве на Павла посмотрели косо. Заняться больше нечем, товарищ старший лейтенант? Но материалы принесли. Дело вел майор Ваншенин — тогда еще капитан. Можно представить, какое облегчение испытали сыщики, когда Комитет государственной безопасности забрал это дело! А раз забрал, значит, ограбление Госбанка, случившееся намедни, явно не совпадение.

Трое исчезли — и со всеми потрохами, больше их не видели. Павел листал обрывки дела, пытался за что-то ухватиться. Опросы свидетелей — все фамилии незнакомые. Работали эксперты на месте пропажи, несколько актов, подпись Короленко. Сняты отпечатки пальцев — с котелка, с удочек, с пустой пачки сигарет «Ватра», валявшейся в скомканном виде под тальником.

Что за люди пропали? Их фамилии удалось обнаружить, но не сразу. И опера с этим долго возились — на озере никаких паспортов не осталось. Некие Топорков Виктор Валерьевич, Топоркова Светлана Валерьевна — видимо, брат и сестра. Плюс некий Галицкий Герман Матвеевич — напротив фамилии последнего значился в скобках вопросительный знак.

За ответами пришлось идти к эксперту Короленко.

— А бутылка? — не понял Петр Анисимович. — Приходишь с вопросами, а элементарную процедуру игнорируешь. Ладно, шучу, но в случае чего будешь должен. Объясни, зачем ты поднимаешь это дело? Мы всеми силами старались про него забыть, и КГБ нам всячески в этом помог. Никто не знает, чем все закончилось, и закончилось ли вообще. Лично нам безразлично.

Эксперт казался напряженным, украдкой всматривался в лицо собеседника, тщательно выверял слова.

— Дай-ка вспомнить, дружище… Что ты мне суешь эти бумажки? — Короленко недовольно засопел, но все же нацепил на нос очки, принялся освежать в памяти нюансы. — А, ну конечно, теперь вспоминаю. Хотя и не скажу, что это было как вчера… Отпечатки пальчиков мы сняли, по ним определили двоих из числа пропащих. Топорков и… Топоркова. Сводные брат и сестра — видимо, по отцу. Лет по тридцать им было, кто по профессии, не помню, но публика ушлая, раз отпечатки засветились. Что-то связанное с мошенничеством, азартными играми, перепродажей произведений искусства — точно не помню. На вид обычные люди, душевные, приятные в общении, могут поддержать любой разговор — вплоть до расщепления ядра. Новое поколение криминального элемента, так сказать — не разрисованные зэки с финками, матерящиеся через слово. На основании этих данных Комитет и забрал у нас дело — объяснили, что мероприятие всесоюзного масштаба, и нечего тут лезть с нашим провинциальным рылом…

— А третий, Петр Анисимович?

— А отпечатков третьего в базе не было, — простодушно объяснил эксперт. — Случай помог. Эти трое ведь не сразу пропали. Прибыли на автобусе, до бережка дотопали, лагерь разбили. Целые сутки их люди видели. С кем-то пообщаться успели — по крайней мере, этот третий. Потом, когда народ опрашивали, один местный товарищ узнал человека, тот по берегу со спиннингом ходил, таскал щурят. Поговорили даже, хотя тот особого интереса к беседе не проявлял. Оба оказались местными художниками, представляешь? Звезд с неба не хватали, но рисовали неплохо, даже в каких-то обществах состояли. У местного товарища фамилия была бесхитростная — Иванов, у второго — Галицкий. Первый, как сейчас помню, натюрмортами увлекался, второй пейзажи рисовал… Нет, писал, верно? — Эксперт задумался. — Картины не рисуют, а пишут, по морю не плавают — ходят…

— А в театре не работают, а служат, — добавил Павел. — И что с этим гением станковой живописи?

— Да какой там гений, — отмахнулся Короленко. — Были бы гении, не торчали бы в нашем захолустье. В общем, товарищ Иванов, гулявший по берегу, опознал старого знакомого Галицкого и провел с ним беседу. Вернее, пытался. Галицкий уклонился от разговора, отделался общими фразами — дескать, потянуло на день-другой в родные места. Сам живет то ли в Калуге, то ли в Можайске, работает иллюстратором или что-то такое, в общем, ушел от ответа. Товарищ Иванов человек был не назойливый, попрощался и ушел — о чем впоследствии добросовестно вспомнил. Галицкому в ту пору было лет тридцать пять. Первую половину жизни провел в Плиевске, учился в школе, заочно поступил в смоленский сельхозинститут. Здесь его родители умерли. Хорошо рисовал, подрабатывал оформителем в ДК. Видимо, воздуха ему не хватало, подался в область или еще куда, связался с плохой компанией — история темная. Ходил слушок, что он фальшивые деньги рисовал… — Петр Анисимович устремил в пространство задумчивый взгляд.

— А вечерами грабежами банков подрабатывал, — вздохнул Павел. — Ладно, Петр Анисимович, хоть на этом спасибо.

В краеведческом музее он также полезной информации не получил. Но к прекрасному приобщился. Валерия Ильинична Метелина сидела у себя в архиве и перелистывала атлас с иллюстрациями, делая попутные пометки. При этом слюнявила кончик красного карандаша и отпивала остывший чай из фарфоровой кружки. Подняла глаза, удивилась:

— О, это вы. Подождите, сейчас вспомню… Павел Сергеевич?

— Викторович, — поправил Болдин. — Можно просто по имени. Я вас не отвлеку, Валерия Ильинична? Помните, вы вспоминали историю с пропавшими на озере туристами? Запала она мне в душу, знаете ли.

— Это бывает, — улыбнулась сотрудница музея. — История странная и одновременно драматичная. Насколько я помню, тогда никого и ничего не нашли?

— Во всяком случае, широкую общественность не оповещали. Вам знакома фамилия Галицкий? Герман Матвеевич Галицкий. Дам подсказку: какое-то время считал себя художником.

— Он и был художником, — женщина отложила карандаш и устремила на собеседника заинтересованный взгляд. — Весьма талантливый пейзажист — от бога, можно сказать. Специально не учился, природа наградила. Надеюсь, он и сейчас творит, радуя ценителей пейзажной живописи своим талантом.

— Сомневаюсь, Валерия Ильинична. Галицкий был в числе тех, кто пропал на озере. Что вам про него известно?

— Вы в этом уверены? — Женщина открыла рот от удивления. Потом опомнилась, закрыла. — Извините. Ну что ж, осталось еще в нашей жизни то, что удивляет… Ей-богу, не знала, Павел. Намекаете, что он имеет… имел отношение к криминальным кругам? Но это ведь не доказано?

— Верно, — подтвердил Болдин. — Вы расстроились, Валерия Ильинична?

— Немного. Но не очень, чтобы очень, как говорится, — она мягко улыбнулась. — О Галицком, после того, как он покинул город, ничего не известно. Во всяком случае, мне. Лично мы не знакомы, хотя я видела его пару раз. Весьма активный и целеустремленный молодой человек. Учтивый, демонстративно доброжелательный, вежливый — хотя чувствовалось в нем некое пренебрежение к окружающим. Но я могу ошибаться. Фигура, безусловно, талантливая. Понятно, что в нашем городе у него не было будущего, хотел чего-то большего. Уехал из Плиевска лет десять назад, хотя опять же могу ошибаться. Родители Германа погибли до этого — просто трагический случай на Каинке. Мне кажется, он недолго переживал. Бывают такие люди — эгоистичные, равнодушные к окружающим, полностью лишенные эмпатии — то есть переживаний по поводу кого-то другого… Знаете, нет ничего удивительного в том, что Галицкий связался с криминалом, хотя с его-то талантом… Как-то странно все это.

— Но гением он точно не был? — уточнил Болдин.

— О, нет, гением он не был, — Валерия Ильинична снисходительно улыбнулась. — Но тем не менее… Пойдемте, молодой человек, я покажу вам кое-что, — женщина поднялась, отставила стул.

Она провела Павла в один из залов музея. Здесь царила тишина как на кладбище. Ни одного посетителя. Даже бабушка — «хранительница» зала, и та отсутствовала. Метелина подошла к картине среднего размера, выполненной в темных, но контрастных тонах. Картина изображала русло полноводной реки и покатые холмы вокруг нее, на которых паслись лошади. Солнце недавно село, над горизонтом стелился багрянец. Творение было выполнено вполне реалистично, прописаны детали — заросли кустов под холмами, лошадиные гривы, кнут в руке задремавшего пастушка.

— Неплохо, согласитесь. Неподготовленному человеку может показаться, что это Куинджи. На самом деле это Галицкий. Картина написана маслом и буквально вся пропитана тревожностью. У Архипа Куинджи пейзажи умиротворяющие, здесь же все наоборот. Созерцая это полотно, вы чувствуете беспокойство, как будто что-то должно произойти. Так действует багровый закат, посмотрите, как рассыпается мерклый свет на холмы…

— Весьма неплохо, — признался Павел. — На взгляд дилетанта, разумеется.

— На взгляд специалиста тоже, — улыбнулась женщина. — Но, к сожалению, не Куинджи, хотя автор явно работал под впечатлением творчества великого русского живописца. Эту картину Галицкий безвозмездно передал в фонд музея. Не все измеряется деньгами, — назидательно сказала женщина. — Это понимают даже люди, ставящие заработок превыше всего. Вот еще одна картина Галицкого, — Метелина перешла к противоположной стене. — Размер 69 на 130. Обстоятельств приобретения картины не знаю, но это точно Галицкий. Напоминает «Сенокос» Аркадия Пластова. Только вместо косарей автор изобразил грибников. Красиво ведь, признайтесь?

Возразить было нечего. Картина дышала жизнерадостными красками. Опушка березняка, зеленый луг, небо, усыпанное перистыми облачками. Грибники застряли у кромки леса, пожилой мужчина ковыряется палкой в гуще жухлой листвы, мальчишка со счастливой улыбкой режет внушительный белый гриб. Рядом с пацаном, задрав хвост, вертится собака.

— Очень выразительно и реалистично, — согласился Павел. — Автор не бесталанный, это факт. Одно настораживает. На одну картину повлиял Куинджи, на другую — Пластов. А как насчет своего — чтобы ничего заимствованного?

— Ну, что вы хотите от провинциальных даровитостей? — Валерия Ильинична негромко засмеялась. — Собственных Платонов и Невтонов земля смоленская пока не рождает…

— К Ваншенину дуй, просил зайти, — мрачно объявил Чекалин, входя в отдел. Судя по вытянутой и побледневшей физиономии, у начальника РОВД его угощали не пряниками.

— А обоих вызвать он не мог? — проворчал Павел. — Будет каждого вызывать, чтобы индивидуальный пистон вставить?

— Ой, иди, не рассуждай, — Чекалин сел за стол и отгородился от мира папкой с уголовными делами.

Совсем недавно майор Ваншенин выпустил пар, и это было хорошей новостью. Он сидел за столом, рисовал рогатых чертиков черным карандашом и уже не кричал. Поднял хмурое лицо, смерил вошедшего взглядом.

«Может, Алена проболталась?» — испугался Болдин, но вида не подал.

— Похвастаться, разумеется, нечем, Болдин? — процедил майор. — Перехвалили мне тебя. В плане раскрываемости ты такое же унылое ничто, как и прочие…

— Спасибо на добром слове, товарищ майор, но мы работаем. Правда, не сидим, отрабатываем все версии.

— Кстати, насчет версий, — майор помедлил, пожевал губами. — Тебя до сих пор интересует история, связанная с деньгами Госбанка и пропажей трех человек на Лебяжьем озере?

— Интересует, товарищ майор, — Павел насторожился. — Есть сведения?

— До сегодняшнего дня не было. Утром набрался духа, позвонил товарищу в Смоленск, он работает заместителем начальника городского УВД и имеет приятельские отношения с парой ребят из тамошнего УКГБ.

«Что бы мы делали без «приятельских отношений?» — подумал Павел.

— Я весь внимание, Егор Тарасович.

— Товарищ перезвонил через час, — неохотно поделился Ваншенин. — Дело засекретили еще тогда и почему-то забыли рассекретить. А может, намеренно не стали — незачем нашему брату знать лишнее. Да, пропажа туристов имела место — или тех людей, которые выдавали себя за туристов. Именно они имели непосредственное отношение к ограблению банка. Деньги были при них, в одном из рюкзаков. Кому придет в голову обыскивать или похищать багаж туристов? По одной версии, им нужно было отсидеться, по другой — ждали человека, который доставит их в безопасное место.

Что произошло на самом деле, не знаем ни мы, ни компетентные товарищи. Итоги их работы таковы: скелетированные останки двух мужчин и одной женщины были найдены спустя полгода в лесу южнее Каинки. В тех местах первозданная глушь, кабы не грибники, до сих пор бы искали. С грибниками была собака, она и разрыла один из трупов…

Чему ты улыбаешься, Болдин? Или мне показалось? Ладно. Тела вывезли в область, по некоторым признакам установили, что это та самая троица. Как они оказались в тех лесах — большая загадка. Видимо, по воздуху перенеслись. Что же касается пропавших денег, то их нашли гораздо раньше — через месяц после инцидента. Осведомитель донес чекистам о группе подозрительных лиц, проживающих в гостинице поселка Набутово. Детали тебе не интересны. КГБ взял товарищей под наблюдение. В ресторане они рассчитались купюрами, серии и номера которых были переписаны комитетчиками. Их брали ночью, в гостинице. Хотели без шума, но получилось как всегда. Эти гаврики были вооружены, оказали сопротивление. В ходе перестрелки обоих ликвидировали — хорошо, другие не пострадали. Деньги оказались при этой парочке. Номера купюр совпали. Именно их и стырили в банке. Не хватало около тысячи, но люди тратились, их можно понять — на рестораны, на девиц легкого поведения… Так что все закончилось еще в те годы, просто чекисты не посчитали нужным информировать внутренние органы. И свою прекрасную версию можешь засунуть куда подальше. Дерьмо, а не версия, — майор не удержался от мстительной ухмылки. — А теперь иди и займись наконец настоящим делом.

Павел вышел в коридор, прислонился к стене. Разочарование отдавало в ноги. Вполне жизнеспособная версия разрушилась как взорванный дом. Другими пока не обзавелись…

Глава одиннадцатая

21 сентября 1943 года.

— Ну, что, тварь, будешь говорить? — Звучная оплеуха подбросила безжизненное тело. Забренчала цепь, окровавленный мужчина в исподнем жалобно застонал. Ободранные до костей запястья крепились к провисшей цепи, жилы натянулись, рвались. Ноги несчастного касались бетонного пола, но это не спасало от страданий. Боль в плечевых суставах была адской. Он уже не реагировал, поникла голова с рано поседевшими волосами. С губ на пол капала кровь, перемешанная со слюной.

Полицай, проводивший допрос, был без кителя, в светлой форменной сорочке с закатанными рукавами. Свободно сидели штаны с подтяжками. Он поднял подбородок арестанта рукояткой плети, с досадой покачал головой. Человек практически отошел в мир иной. Блуждали мутные глаза, губы шептали что-то невразумительное.

Полицай поднял с пола ведро с водой, выплеснул в лицо арестанта. Тот захрипел, подавился, стал кашлять. В затянутых пеленой глазах появилось что-то осмысленное.

— С возвращением, Григорий Иванович, — оскалился палач. — Не уходите никуда, мы еще не закончили. Говори, сука, где база Курбанова? — Он щелкнул плетью в угрожающей близости от лица. — Хочешь умереть быстро и без мучений?

— Не знаю ничего, отвяжись, сволочь… — Арестант шепелявил, зубов во рту осталось немного. — Они постоянно меняют дислокацию — сегодня здесь, завтра там… А я уже неделю на вашем курорте… А знал бы, все равно бы не сказал… Какая тебе разница, гнида, где база товарища Курбанова? Вам неделю здесь осталось, не больше, наши уже на подходе к Смоленску… Уничтожите базу — что изменится?

— Удовольствие получу, — объяснил полицай. — Есть там кое-кто, с кем хотелось бы встретиться, поговорить по душам. А насчет вашей армии ты бы, Григорий Иванович, шибко не надеялся. Сегодня она наступает, завтра драпает. Знаем, проходили. Так что, хочешь быстрой и безболезненной смерти?

— Да пошел ты, сука…

Удар плетью вышел смазанный. Брызнула кровь, попала на собственное лицо, заляпала усы, которые он позже собирался сбрить. Ругнувшись, мучитель вынул из кармана платок, смочил в кадке, отжал, вытер лицо. Узник уже не мог кричать, издавал лишь невнятные звуки. Плеть рассекла щеку и нос, кровь текла как из ведра. Заплыл левый глаз, превратился в едва приметную щелку.

— Будем молчать, Григорий Иванович? — Выдержки пока хватало, не сорвался в истерику. — Вот объясни, на кой хрен тебе эти мучения? Героем Советского Союза все равно не станешь, а мы завтра по всему свету раструбим, что ты сдал своих. А будешь умным — промолчим. Слушай, а может, в живых тебя оставить? — Полицай заржал от собственной шутки. — А почему бы и нет? Подлатаем, отдохнуть дадим, в строй поставим. Десятником пойдешь, Георгий Иванович?

Последующее оскорбление обидело бы даже бесчувственное дерево. Полицай вспыхнул:

— А вот маму ты мою, падла, не трожь… — Он потянул за рычаг в стене. Заскрипела цепь, переброшенная через передаточный механизм. Руки несчастного стали подниматься к потолку. Он пытался удержаться носками на полу, извивался, выл от боли. Но опоры уже не было, пальцы ног оторвались от пола. Затрещали жилы, порвались мышцы.

— Последняя возможность отличиться, Григорий Иванович, спеши, а то будет очень больно.

Лицо арестанта исказилось, единственный глаз полез из орбиты. Задергались ноги. И вдруг все стихло, безвольное тело повисло над полом, упала на грудь голова. Полицай подошел поближе, заглянул в глаза, затянутые мутью, зло поцокал языком. Покосился на ведро с водой — имелось еще одно. Уже не поможет. Переключил рычаг — забренчала цепь, и безжизненное тело повалилось на пол лицом вниз. Скрипнул начищенный сапог (он терпеть не мог ходить в грязной обуви), переворачивая тело. Арестант еще дышал, подрагивали ресницы, шевелились пальцы с вырванными ногтями. Не было смысла продолжать экзекуцию.

— Ладно, Григорий Иванович, нет так нет, ничего страшного, — из кобуры, висящей на спинке стула, полицай достал вороненый «люгер-парабеллум», взвел курок.

— Жилин, ну че, разговорил товарища? — В камеру сунулся упитанный сослуживец с оплывшим лицом — сегодня почему-то трезвый. — Понятно, отмучился товарищ Беспалов… Тренироваться надо, Глеб, не умеем мы пока, — дверь захлопнулась.

Прогремел выстрел, пуля пробила голову. Снова заскрипела дверь. Полицай недовольно скривился — сколько можно?! Но досада сменилась радушной улыбкой. В камеру заглянула девушка — молоденькая, коротко стриженая, смазливая, одетая в шерстяную кофту и мужские стеганые брюки. Увидела мертвое тело на полу, сморщила носик.

— Глебушка, ты долго?

Вот какого… черт ее принес? Русским языком было сказано: не приходить. Он кое-как скрыл раздражение, продолжил улыбаться.

— Скоро, родная, приберу только. Ты не заходи, здесь грязно, насвинячил этот черт. На хате жди, через полчаса буду.

— Точно, Глебушка? Не обманешь? — Девчонка колебалась. — Тревожно мне что-то, милый, боюсь одна оставаться.

— Перестань, — отмахнулся полицай. — Кривая вывезет, где она нас не вывозила? Осторожнее только в городе, Ляль. Проверься, прежде чем на хату зайти.

Девчонка убежала. Жилин досадливо покачал головой. Вот же баба рисковая, какого лешего ее сюда принесло? Она же как бы не при делах, немцам не прислуживает, рядится под обычную жертву, стонущую «под игом оккупантов». Ага, обстоналась уже вся…

Он закончил работу через двадцать минут. Вызвал «уборщиков» — похмельные соратники втолкнули в камеру двух заморышей в истлевшем рубище. Гаркнул Жорка Кащенко:

— Все убрать, живо! Где инструменты, вода и печь, знаете! Десять минут на все про все! Не успеете — отправитесь за товарищем Беспаловым!

Город Смоленск накрыла черная туча. Практически стемнело, накрапывал дождь. Форменная шинель почти не грела. Жилин выскользнул из здания полицейского участка, машинально вынул из кобуры пистолет, переложил в нагрудный карман — ближе к сердцу. Подполье в последнее время распоясалось, почуяли, гады, что уже можно…

На востоке рокотала канонада — утробно, зловеще. С каждым днем она приближалась, делалась громче. Немецкие части пятились с боями под натиском Красной армии. День-другой, и начнутся городские бои. И чем они закончатся, ясно, как дважды два, можно и к гадалке не ходить… По темному городу носились патрули на мотоциклах, трещали моторы, звучала гортанная немецкая речь.

Яркие фары озарили фигуру в серой шинели и форменной кепи с козырьком. На рукаве белела повязка — вспомогательная полиция, добровольные помощники вермахта. Добровольнее некуда — замаран по уши, Советы грохнут, даже не задумываясь…

Патрульные покатили дальше, Жилин припустил по улице — между серых двухэтажных строений. В некоторых окнах за шторами поблескивали огоньки керосиновых ламп. Ждут, поди, своих «избавителей», часы считают… Его бы воля — всех бы вывез в чистое поле и положил из пулемета!

Жилин обернулся — никто не преследовал? Улица погрузилась во мрак. Никого. Только черная кошка прошмыгнула, затаилась под сараем. Он свернул в подворотню. Нервы не выдерживали, еще немного — и перешел бы на бег. Где былая уверенность и чувство превосходства над окружающими? Добились своего, суки. Радуйтесь. Но ничего, вернутся еще овеянные свастикой полки…

Шаги гулко отдавались в подворотне. Снова проверялся, шею выкручивал. Жилин миновал несколько проходных дворов, обогнул неприметное двухэтажное здание с ободранным фасадом, погрузился в кустарник на задворках.

Задняя дверь была заперта на ключ. Сам врезал замок, а ключей было только два: один у него, второй — у девчонки, на которую он крепко запал… Минуту подождал, сидя на корточках — не покажется ли кто из темноты. Вскрыл смазанный замок, проник в узкий коридор. Темнота как в заднице, но знал наизусть каждый поворот, на ощупь добрался до нужной двери…

Только вошел в квартиру — обвили холодные руки, девушка прерывисто задышала в нос, стала жадно кусать в губы, чуть не вырывала их с мясом.

— Подожди, Ляля, — он отстранился. — Никто не видел, как ты пришла? Свет не включала?

— Не видел, Глебушка, не включала. Снимай свои обноски, проходи, я постель уже расправила…

Такое ощущение, что это была не похоть, а страх. Он сам его чувствовал — животный, первобытный, выползающий из потаенных уголков, он набухал, как тесто на дрожжах, обволакивал…

Жилин скинул шинель, избавился от кобуры, стащил штаны, позабыв, что для начала надо разуться. Кровать не издавала предательских звуков — давно об этом позаботился. Миловались как кролики — быстро, суетливо, плюнув на размеренное удовольствие. Не до радостей сейчас, только забудешься, отвлечешься — голова и покатилась… Ляля захлебывалась, ей было больно, но терпела, даже выдала пару сладострастных стонов — ведь любовь, подлюка, сильнее, чем какая-то там боль! Выпали, тяжело дыша, на кровать.

Мглистый свет пробирался в комнату сквозь щель в занавеске, обозначал кровать, женский профиль, размеренно вздымающуюся грудь, бусинки пота на лбу. Несколько минут молчали, приходили в себя. Угловая квартира, за стеной тихо — там когда-то проживали пособники большевистского режима, взрывавшие немецкие склады, — их пару месяцев назад расстреляли в Грозовой балке. Наверху старуха — глухая, слепая, да еще и ни черта не соображающая. Квартирку для встреч он подобрал хорошую — и встречи эти носили не только рабочий характер.

Жилин дотянулся до пачки папирос на тумбочке, там же нашарил коробок спичек, закурил. Возвращались дурные мысли, будь они неладны…

— Что делать, Глеб? — Подружка натянула на горло одеяло, прижалась к нему всем телом. Ее знобило. — Мне страшно, Глеб… Молились, лбы разбивали, а толку никакого… Завтра Красная армия придет, вешать нас будет на всех столбах. Натворили мы, такого натворили, что на десять расстрелов хватит… Как выкручиваться, Глеб? Эх, не на тех мы с тобой поставили…

— А на кого надо было ставить? — со злостью выплюнул Жилин. — На жидов с партбилетами? Ненавижу их… Тебе-то что, Лялька? Ты у нас чистая, непорочная, ни в чем таком не замешана, с тебя как с гуся вода. Ну, объяснишь чекистам, почему тебя не трогали, почему не насиловали и в Германию не угнали — ты же умная, отбрешешься. Главное, веди себя скромно, не строй героиню, будто бы ты тут легенда подполья, глядишь, и обойдется…

Ляля не ответила, задумалась. Девочка была умна не по годам. Сегодня только сглупила — в участок приперлась. Видать, окончательно от страха разум потеряла. Но это можно как-то объяснить, мало ли какой народ туда приходит.

Обычная девчонка, в 1940-м окончила школу, училась в техникуме на педагога начального образования. Когда пришли германцы, перебралась в контору на железнодорожной станции — писала без ошибок, соображала с лету, да еще и по-немецки, пусть с трудом, но изъяснялась. Немцы ее не трогали, полицаи не приставали — а почему, простые люди не задумывались. Отца потеряла в 1938-м — забрали человека прямо из мастерских ж/д станции, назад не вернули — сгинул на колымских просторах. Мамаша в тяжкие подалась, связалась перед войной с освободившимся уголовником, по «малинам» висла, потребляла не в меру — однажды и нашли обоих зарезанными, с выпущенными кишками.

Ляльку тетка забрала — не больно-то охочая до Советской власти, но умная, оттого и выжившая, да еще и Ляльку жить научила. Девчонка вышла бойкая, рядилась под своих среди преступников, близких к подполью, пусть не лезла в первые ряды, держалась на галерке. Подпольщиков сдавала в гестапо, но умно, не так, чтобы сразу на нее подумали, подставляла под удар другого, а сама выбиралась сухой из воды. Ее ни разу и не подозревали. Хорошая девчонка, порядочная, комсомолка — и даже билет свой комсомольский сохранила с печатями членских взносов.

Порой подпольщики бесследно пропадали, случалось, что и тела не находили — и свои же обвиняли их в трусости и дезертирстве. Порой каратели устраивали облавы, накрывали ячейки, а потом показательно вешали запытанных до полусмерти людей. Лялька неизменно оставалась в стороне.

Снюхалась с Жилиным — помощником главы полицейского отделения Касьянова, чувство возникло, но встречались тишком — в пустующих квартирах. Кто она, знали только верные товарищи, но какая нынче верность, когда каждый за себя, а на соратников плевать с высокой колокольни? Все шло гладко, пока германская армия громила коммунистическую сволочь. Но сейчас… поди разберись в этом водовороте, кто останется верен, а кто сдаст тебя со всеми потрохами. Но ничего, Лялька, как обычно, выкрутится, а вот он…

— Да я-то справлюсь, — бормотала девчонка, ластясь к нему. Жилину было не по себе — уж больно холодом от нее веяло, словно померла и уже остывала. — С тобой-то что будет, Глеб? Убьют тебя, дурака, а куда я без тебя? Прикипела, люблю сильно… — Она обняла его, сжала пальцами плечо, сделала больно. — Давай сбежим, а, Глеб? Пошлем всю эту бодягу к чертовой матери? Предчувствия у меня дурные, не пофартит немцам. Будут отступать, до границы докатятся или еще дальше. Уедем, Глеб, затаимся где-нибудь, отсидимся? Мы же не герои, чтобы до последней капли крови за великую Германию от океана до океана…

Героями они точно не были, служили тем, кто сильнее. Но патологическая ненависть к коммунистам все же бурлила в крови. Какого хрена Красная армия вдруг набрала силу, отогнала немцев от Москвы, накостыляла под Сталинградом, выстояла летом под Курском, а теперь гонит обратно на запад «непобедимое» германское воинство?

Он снова потянулся к папиросе, задымил.

— Глеб, почему ты молчишь? — Она внезапно догадалась: — Ты что-то задумал?

— Есть одна мыслишка, Ляля, — неохотно признался Жилин.

Мыслишка действительно имелась — завиральная, но больно назойливая. Шепнули ему по секрету нужные люди в комендатуре: мол, есть там один заветный кабинет, а в кабинете сейф. Куш — громадный. Провернуть выгодное дельце, а дальше — хоть трава не расти. Можно валить куда подальше — хоть с Лялькой, хоть без нее. Глупо продолжать ишачить на немцев — проиграли, господа хорошие. Но все должно быть по-умному, и одному не справиться. А Лялька в этом деле точно не помощник…

— Говори, — потребовала девица.

Ишь, какая прыткая… «Люблю, люблю», а как себя поведет, когда откроются все карты?

— Пока все вилами по воде, Ляль, неясностей много, надо подождать, присмотреться…

— Да куда уж дальше ждать! — возмутилась она. — Большевики завтра-послезавтра войдут в город. Ваш участок на передовую отправят — аккурат на их пулеметы! Не выживешь ты, Глеб, убьют тебя. Ноги надо делать — не позднее, чем завтра, пока вас всех на восток не отправили. Тогда уже не сбежишь…

— Так, цыц! — Он рассердился. — А ну, не перечь! Кто в доме хозяин? Будешь слушаться меня, Ляля, тогда все у нас получится. Имеются сведения, что наш участок на передовую не отправят — не такое уж мы бравое войско против регулярной армии. Будем бегство господ офицеров прикрывать, следить, чтобы партизаны чего не учудили. Сведения достоверные. Сидишь в городе и не рыпаешься. Идешь к тетке, там и будь. Красные придут — изображай радость. Тебя не тронут, ты же позаботилась? Все, кто знает, что ты на нас работала, уйдут на запад. А остальные уже далече — на том свете. Единицы знают, кто ты такая. Сделаем так, чтобы их стало еще меньше. Про меня пока забудь. Сделаю дело — найду тебя. На запад не пойду. Проберусь в Смоленск — вместе будем, Ляль. Пусть не через неделю — позже, все равно будем. А ты подстраивайся под новую жизнь, изворачивайся, божись в верности делу Ленина-Сталина или кого там еще. Билет комсомольский из чулана достань, сдай для верности чекистам кого-нибудь из оставшихся — не говори, что не знаешь про них. Да хоть партийной заделайся, карьеру сделай, мне без разницы.

Жилин натянуто засмеялся. Девушка застыла, прежде чем взорваться. Жилин смял в блюдце окурок.

— Шучу, Ляля, шучу, шуток не понимаешь? Неделя, максимум две, и я тебя заберу. Вернусь с новыми документами, уедем, переберемся для начала в Среднюю Азию, в Фергану например, — там ни русских, ни коммунистов не любят. Потом переправимся в Турцию, заживем по-человечески. Деньги будут, много денег будет. Не веришь?

Взрыв все-таки произошел. Но за окном — где-то в городе, в нескольких кварталах от убежища. Долбануло так, что зазвенела посуда в шкафу. Ойкнула Ляля, сжалась в комок. Вряд ли Красная армия так быстро подошла к городу. Видимо, подпольщики подорвали очередной конвой или склад. Вконец оборзели, твари!

Жилин вскочил, метнулся к окну, отогнул занавеску, кипя от ярости.

Над крышами в центре города разгоралось зарево…

Глава двенадцатая

Майор Ваншенин все же подписал командировку — с таким видом, словно делал одолжение. В бухгалтерии командированным выдали суточные, на проезд до места назначения. Максимов убыл в Рязань, Боря Чайкин — в Брянскую губернию. Особо никто не возражал — надоело сидеть на месте.

Из Приморья никаких вестей не поступало — создавалось ощущение, что семейство Герасимовых замело все следы.

Павел тонко намекнул: а почему бы нам не рвануть к океану, не развеяться? Майор Ваншенин чуть не выбросил его в окно за такое предложение — во всяком случае, стиснул кулаки и посмотрел очень выразительно.

— Болдин, не наглей. Не позволю тратить государственные деньги на разные глупости. Ты представляешь, сколько стоит проезд до Приморья и обратно? Проще там остаться жить — все равно толку от тебя никакого. Иди, работай, выясните, мать вашу, хоть что-нибудь!

До опасных оргвыводов дело пока не дошло, но партийные власти были полностью информированы, и реакция на бездействие органов могла последовать сокрушительная. О том, что в городе убили семерых, включая ребенка и офицера милиции, знала даже канарейка в кабинете первого секретаря. И то, что орудие убийства во всех случаях одно и то же, также тайной не являлось. Других трупов с теми же ранами пока не находили, появлялись робкие основания предположить, что на этом убийца успокоится. Но недовольство в верхах зрело.

Оставшиеся в отделе работали как проклятые, но все это походило на толчение воды в ступе. Охватывала апатия, неверие в свои силы. Было ясно: столкнулись с серьезным противником, планомерно устраняющим с дороги препятствия…

В четверг майор Ваншенин объявил, что уезжает в Смоленск на совещание в областном Управлении внутренних дел. Мероприятие продлится два дня, и вернется он только в пятницу вечером. Грядут оргвыводы и чистки — такие, что 1937 год покажется оттепелью! Он надеется, все осознают свое шаткое положение? О том, что в первую очередь покатится его голова, майор умолчал. Водитель повез его на вокзал в Бутово, чтобы посадить в проходящий поезд.

Болдин и Чекалин облегченно выдохнули.