— Я?

– Он самый. Мне Степка сказал.

— Да. Человек, нанятый Льдовым, нашел тебя и, следуя указаниям заказчика, ловил такие моменты, когда можно было заснять Петра рядом с тобой, Женя. Есть несколько снимков, где вы втроем, ты, Борис и Петр, стоите на террасе, и Петр обнимает тебя за плечи… Конечно, кое-что подправили при помощи фотомонтажа, но это я сейчас знаю и понимаю. Боже, как же я переживала тогда! Сходила с ума! И тогда меня уже успокаивал Льдов. Все усугубилось позже, когда мне предоставили снимки вашего с Петром пребывания во Франции… Вот там Бориса точно не было… Потом были снимки, где ты беременная, и рядом Петр… И вот пока я кисла, Льдов времени не терял. Он задаривал меня подарками, купил мне квартиру, машину… И однажды я вдруг почувствовала к нему влечение…

– Корнев?

Наташа встала и принялась ходить по кухне.

— Понимаешь, я ждала, что он как-то ответит мне на мои прикосновения, но он, как я понимаю, не посмел… Побоялся напугать меня. А мне в тот момент было очень важно, чтобы он воспринял меня как женщину…

– Они соседи. В одном доме живут.

— Но как же все прояснилось?

— Случайно. Из интернета я узнала про братьев Бронниковых, нашла их семейное фото, увидела Петра… И поняла, что девушка, то есть ты, Женя, жена Бориса… И что это у вас с ним родился ребенок. Я быстро нашла Бориса, встретилась с ним в кафе и стала умолять его дать мне номер телефона брата. Но он не давал.

Веня встал из-за стола, погасил окурок в пепельнице.

— Да, я знаю… Он не хотел травмировать Петра. Боялся, что ты причинишь ему боль. Что снова куда-то исчезнешь… Что, в сущности, сейчас и происходит…

— Женя…

– А ну говори скорее, как мне этого Лопатина найти?

— Думаю, Борис был прав, когда оберегал Петра от тебя.

— Но ты, кажется, забываешься! Это Петр мне изменил и решил бросить!

Женя прикусила губу. Нарочно. Чтобы сосредоточиться на боли и не проговориться об истинной причине, заставившей Петра выдумать себе любовницу.

— Где сейчас Льдов?

— В гостинице. Ждет меня.

«В той самой гостинице», — подумала Женя, вспоминая, как застала Наташу на кухне за чашкой кофе в ту самую ночь, когда она и встречалась с Льдовым, предварительно наверняка подсыпав Петру снотворное.

Не могла же она, будучи Лорой, не помочь своему подопечному в трудный час, дождалась, когда Петр уснет, и помчалась в Москву, утешать Льдова.

И тотчас множество мелких деталей завьюжили в голове у Жени: как же мастерски Наташа скрывала ото всех свое истинное чувство к Льдову, как поначалу даже как будто бы противилась его присутствию в доме! Актриса!

Тут только она поняла.

А Борис!!! Он же знал все с самого начала! Ведь это Наташа уговорила его спрятать в доме Льдова.

– Значит, по этой причине ты и сделал его своим агентом? Чтобы он оставил нас в покое?

И это она гарантировала, что он безопасен. Возможно, пообещала ему, если он спасет Матвея, то она выйдет замуж за Петра. Или, наоборот, сказала, если он не приютит в своем доме Льдова, то уйдет от Петра. Если так, то Борис точно не мог ей отказать. Хотя, может, никакого шантажа и не было… А что сам Петр? Он точно ничего не знал. Ровно до тех пор, пока не увидел их вместе, когда все сразу и понял…

Давид кивнул.

— Ты хорошо подумала? Ты, беременная, бросаешь его… Ты любишь Льдова?

– Уговор такой: наши контакты будут носить исключительно деловой характер. Он больше не появится, если мы пойдем в ресторан. Не вырастет вдруг у дверей квартиры. Не будет без конца брать у меня взаймы. Отныне наши отношения строятся исключительно на деловой основе.

— Да. Я люблю его. Но я и Петю люблю… Я обоих их люблю. Женя, что мне делать? Я так привыкла к Льдову. Ты же видела, какой он… Сейчас он полон сил, и он просто сгорает от страсти… как и я… Что делать?

Мари пока не решила, как это воспринимать.

— А что ты испытываешь к Петру?

Давид опять упер локти в колени.

— Море нежности, любви и благодарности.

– Ты ведь этого хотела?

— Но если ты по-прежнему любишь Петра, то как можешь бросить его? Наташа!

– В общем, да… но сразу же назначать его литагентом? Почему ты просто не сказал ему, чтобы он от нас отстал?

— Я люблю их обоих, понимаешь. Для Петра я Наташа, для Льдова — Лора. И когда я слышу его голос, голос, который зовет меня, я понимаю, что должна быть с ним, с Матвеем. Но и Петра не могу бросить… Что мне делать, Женя?!

Давид со вздохом пожал плечами.

Скрипнула дверь. Вошел Петр. Он едва стоял на ногах.

– Язык не повернулся. Мари кивнула.

Привалившись к косяку, он какое-то время молча смотрел на Наташу.

– Понятно. Твой дедушка.

И Женя вдруг так отчетливо представила себе сцену возле лифта в момент, когда эти двое впервые увидели друг друга, что вся покрылась мурашками. Вероятно, примерно так же он и выглядел, и плакал. Наташа подошла к нему и обняла…

– Вероятно. – Давид покопался в кармане пальто, брошенного на гладильную доску, и достал маленький сверточек. – Вот это я хотел подарить тебе тогда, перед чтениями. Но ты пришла так поздно. А потом… случился тот инцидент. Ах, Мари, я ужасно виноват. Бродил после по улицам и плакал.

— Ну, хочешь, и я тоже назову тебя Лорой… — прошептал он, глотая слезы. — Хоть Эсмеральдой!

– Я тоже. – Мари развернула сверточек. Внутри оказался темно-красный футляр из искусственной кожи с золотым тиснением франкфуртского ювелира. Она открыла крышечку – на белом бархате лежало кольцо с одним-единственным синим камнем, оправленным как бриллиант.

Наташа бросилась к нему и обняла.

Эта сцена была знакома Мари по множеству фильмов. Наверно, теперь она должна выдохнуть: «О, Давид, какая прелесть!»? Или просто: «Это мне?» Или уместней сказать: «О, Давид, я не могу этого принять!»? Или просто прошептать «Давид» и этим ограничиться?

— Петя…

Давид пришел на помощь:

Женя осторожно вышла из кухни и тихонько притворила за собой дверь…

– Синий сапфир.



Мари вынула кольцо из футляра, осмотрела со всех сторон. Да, слово «прелесть» здесь вполне уместно.

– Его можно уменьшить, – сказал Давид, как будто знал в этом толк. – Или увеличить.

Она надела кольцо на безымянный палец. Сустав оказал легкое сопротивление, но и только. Кольцо сидела превосходно.

– Как влитое, – сказала Мари.

– Тебе нравится?

– Давид, оно просто прелесть. – «О» она опустила.