– Подождите минутку, – прервала его Эухения и вышла, оставив его в одиночестве. Вернулась она быстро и куда спокойней сказала ему: – Ну как, дон Аугусто, вы остыли?
– Эухения, Эухения…
В этот момент раздался звонок в дверь и Эухения воскликнула:
– Тетя и дядя!
Несколько мгновений спустя они вошли в гостиную.
– К нам в гости заглянул дон Аугусто, я сама вышла открыть ему. Он хотел уйти, но я предложила ему подождать, потому что вы скоро вернетесь. А вот и он!
– Настанут времена, – воскликнул дон Фермин, – когда в обществе исчезнут всякие условности! Убежден, что заборы и ограды, защищающие частную собственность, лишь вводят в соблазн тех, кого мы называем ворами, тогда как настоящие воры-то – сами собственники. Надежней всего защищена собственность, вокруг которой заборов и оград нет, открытая всему миру. Человек рождается добрым, он добр по природе, злым и извращенным его делает общество…
– Да помолчи же! – воскликнула донья Эрмелинда. – Я из-за тебя не слышу, как поет канарейка! Вам слышно, дон Аугусто? Очаровательно поет! Когда Эухения садилась за свои уроки, надо было слышать, как заливалась канарейка, которая у меня тогда жила: бывало, заволнуется, и чем дальше играет племянница, тем громче чирикает птичка. От этого она и умерла, надорвалась…
– Даже домашние животные подвержены нашим порокам! – добавил дядя. – Даже зверей, живущих бок о бок с нами, мы вырываем из святой природной жизни! О люди, люди!
– Долго вам пришлось ждать, дон Аугусто? – поинтересовалась тетя.
– О нет, сеньора, нет. Недолго, совсем недолго, минутку, миг…
– Ясно!
– Да, тетя, совсем немного, но этого хватило, чтобы прийти в себя от легкой дурноты, которая настигла дона Аугусто на улице…
– От дурноты?
– О, сеньора, это было пустячное недомогание…
– Я вас сейчас оставлю, у меня дела, – сказала Эухения и, подав руку Аугусто на прощание, удалилась.
– Ну, как продвигается дело? – поинтересовалась тетя у Аугусто, едва племянница вышла.
– Какое дело?
– Завоевание, конечно!
– Плохо, очень плохо! Она мне сказала, что у нее есть жених. Она собирается выйти за него замуж.
– Я тебе говорил, Эрмелинда, говорил!
– Ну нет! Нет! Нет! Быть не может. Это все глупости – насчет жениха, глупости, дон Аугусто!
– Но, сеньора, а если она влюблена в него?
– Вот я и говорю, – воскликнул дядя, – я и говорю. Свобода, священная свобода, свобода выбора!
– Нет, нет и нет! Эта девчонка понимает, что творит? Отказать вам, дон Аугусто, вам! Быть такого не может!
– Сеньора, подумайте сами… невозможно, нельзя ломать волю такой девушки, как Эухения. Речь идет о ее счастье, только это должно нас волновать, ради ее счастья не грех и собой пожертвовать…
– И вы туда же, дон Аугусто?
– И я туда же, сеньора! Я склоняюсь к тому, чтобы пожертвовать собой ради счастья Эухении, вашей племянницы, ибо мое счастье состоит в том, чтобы счастлива была она!
– Браво! – воскликнул дядя. – Браво, браво! Вот он, герой, вот мистический… анархист!
– Анархист? – переспросил Аугусто.
– Да, анархист. Потому что мой анархизм подразумевает именно то, что всякий человек жертвует собой ради других, человек находит счастье в том, чтобы приносить счастье другим, и…
– Хорош же ты будешь, Фермин, когда в один прекрасный день кто-нибудь забудет подать тебе суп вовремя, а не в десять минут первого!
– Ладно-ладно, ты же знаешь, Эрмелинда, что я анархист-теоретик… я стремлюсь к совершенству…
– И счастье тоже – сугубо теоретическое! – сокрушался Аугусто, как бы разговаривая сам с собой. – Я решил посвятить себя счастью Эухении и обдумываю героический поступок.
– Какой же?
– Вы мне как-то говорили, сеньора, что дом, который оставил Эухении ее покойный отец…
– Да, мой бедный брат…
– …заложен, и долг превышает все доходы?
– Да, сеньор.
– Ну вот, этим я и займусь! – И он направился к выходу.
– Но, дон Аугусто…
– Аугусто ощущает в себе готовность к подвигам, к самым огромным жертвам. И теперь станет ясно, влюблен ли он сердцем, а не только головой, не выдумал ли он себе свою любовь. Эухения пробудила меня к жизни, истинной жизни, и кого бы она ни предпочла, я вечно буду благодарен ей. А теперь прощайте!
И он торжественно проследовал к выходу. Не успел он выйти, как донья Эрмелинда крикнула:
– Девчонка!
XII
На следующий день Лидувина сообщила Аугусто:
– Хозяин, там белье принесли.
– Девушка из прачечной? Конечно же, пусть заходит!
Вошла девушка с бельевой корзиной. Глаза их встретились, и бедняжка вспыхнула – а ведь раньше никогда с ней такого не случалось в этом хорошо знакомом доме. Прежде хозяин вовсе не замечал ее, и она, зная себе цену, по этому поводу даже досадовала. Не обращает на нее внимания! Не смотрит на нее так, как другие мужчины! Не пожирает ее взглядом, а точнее – не облизывает взглядом ее глаза, губы, все лицо!
– Что с тобой, Росарио? Тебя ведь так зовут?
– Да, верно.
– Так что с тобой?
– А почему вы спрашиваете, сеньор Аугусто?
– Ты раскраснелась! Никогда тебя такой не видел. Ты вообще какая-то другая.
– А по-моему, это вы какой-то другой.
– Может, и так. Но подойди поближе.
– Не шутите так. Давайте рассчитаемся.
– Шутить? Какие тут шутки? – произнес Аугусто серьезней некуда. – Подойди поближе, хочу тебя рассмотреть.
– Да ведь вы меня сто раз видели.
– Видел, конечно, да не понимал, какая ты красивая.
– Не смейтесь надо мной, господин. – Щеки ее пылали.
– Ты сегодня такая румяная! И это солнце…
– Перестаньте же!
– Подойди ко мне. Ты решила, что господин Аугусто рехнулся? Нет, вовсе нет! Безумцем я был раньше – точнее, был глупцом, абсолютным глупцом, блуждал в тумане наугад… А недавно у меня открылись глаза. Сама посуди: сколько раз ты приходила сюда, и я смотрел на тебя, но не видел. Как будто я и не жил вовсе, Росарио, не жил вовсе… Ох и глупцом я был… Что с тобой, милая? Что с тобой?
Взволнованная Росарио опустилась на стул и, закрыв лицо руками, расплакалась. Аугусто вскочил, захлопнул дверь, вернулся к девушке и, положив руку ей на плечо, тепло и проникновенно сказал:
– Ну что с тобой, милая? Что не так?
– Вы мне такого наговорили, дон Аугусто… вот и плачу.
– Сущий ангел ты!
– Не говорите мне такого, дон Аугусто.
– Как же не говорить? Я был слепым и глухим, жил вполсилы, пока не встретил одну женщину, понимаешь ли, другую женщину. Она открыла мне глаза на мир, а главное – я научился видеть вас, женщин.
– А эта женщина… она, наверное, недобрая?
– Недобрая? Недобрая?.. Отдаешь ли ты отчет в своих словах, Росарио? Знаешь ли ты, что такое «недобрая»? Что такое не быть добрым? Нет, эта женщина вроде тебя, сущий ангел. Но она не любит меня… не любит… не любит… – Голос Аугусто прервался, к глазам подкатили слезы.
– Бедный дон Аугусто!
– Верно говоришь, Росарио, верно! Бедный дон Аугусто! Скажи: бедный Аугусто!
– Господин…
– Ну скажи: бедный Аугусто!
– Раз вы так просите… Бедный Аугусто!
Тот сел и позвал:
– Подойди сюда.
Как под гипнозом, она поднялась, затаив дыхание. Аугусто сгреб ее в объятия, усадил к себе на колени, крепко прижал к груди и, прижавшись щекой к ее пылающему лицу, выпалил:
– Ох, Росарио, Росарио! Я не знаю, что со мной творится! Та женщина – ты сказала, что она недобрая, хоть вы и не знакомы, – вернула мне зрение… Но и ослепила меня! Раньше я не жил, теперь ожил. Зато теперь, когда я жив, я осознал, что означает умереть. Мне нужна защита от этой женщины, мне нужна защита от ее взгляда. Ты поможешь мне, Росарио? Помоги мне защититься от нее!
Он услышал в ответ слабое, вздоху подобное «да!» – точно издалека.
– Я уже не знаю, Росарио, что со мной происходит, что я говорю, что делаю, что думаю; я уже не знаю, влюблен я или нет в эту женщину, которую ты назвала плохой.
– Да ведь я же, дон Аугусто…
– Без донов. Аугусто.
– Аугусто, я…
– Ладно. Ничего не говори. – Он прикрыл глаза. – Просто помолчи, дай мне выговориться. С тех пор как умерла моя мать, я жил наедине с собой, одним собой, я спал и видел сны. И я не знал, как это: смотреть вдвоем один и тот же сон. Спать вместе! Не спать рядом и видеть разные сны, а спать вместе и видеть один сон на двоих! Что если и нам с тобой увидеть вместе один сон, Росарио?
– А та женщина… – начала бедная девушка. В голосе звенели слезы. В объятиях Аугусто ее била дрожь.
– Та женщина, Росарио, не любит меня… не любит… не любит… Но она открыла мне глаза, я понял, что есть другие женщины, все благодаря ей… И понял, что одна из них вполне могла бы полюбить меня. Ты полюбишь меня, Росарио? Скажи, ты меня полюбишь? – Аугусто, как безумный, прижимал ее к своей груди.
– Мне кажется, что да. Я вас полюблю.
– Тебя, Росарио, тебя!
– Я полюблю тебя!
В этот миг дверь приоткрылась, на пороге возникла Лидувина – и с коротким возгласом «ой!» закрыла дверь. Аугусто смутился куда сильней, чем Росарио. Та вскочила, пригладила прическу, оправила одежду и сбивчиво произнесла:
– Нам надо рассчитаться, господин.
– Верно. Но ты же еще придешь?
– Приду.
– И простишь меня? За все простишь?
– За что же вас прощать?
– За это… это безумие. Ты простишь меня?
– Мне нечего прощать, господин. Просто вам лучше забыть ту женщину…
– А ты меня не забудешь?
– Мне надо идти.
Он заплатил по счету, и Росарио ушла. Сразу после этого вернулась Лидувина.
– Вы меня тут спрашивали недавно, хозяин, как понять, влюблен человек или нет.
– Да.
– И я ответила: мол, он начнет делать и говорить глупости. Так вот, теперь могу точно сказать: вы влюблены!
– Но в кого? В Росарио?
– В Росарио? Что вы! В другую!
– А с чего ты это взяла, Лидувина?
– Да ведь вы с этой говорили и делали то, что не можете – с другой.
– Ты так думаешь?
– Ну нет, я, конечно, не думаю, что между вам что-нибудь было, просто…
– Лидувина!
– Как вам угодно, хозяин.
Бедный Аугусто отправился в постель с пылающей головой. Когда он бросился на кровать, у ножек которой дремал Орфей, у него вырвалось: «Ах, Орфей, Орфей, каково спать одному, одному, одному и видеть один сон! Сон в одиночку – это иллюзия, призрак; сон вдвоем – это уже правда, это реальность. Что же еще реальный мир, как не сон, который видим мы все, сон, общий для всех?».
И он погрузился в сон.
XIII
Несколько дней спустя Лидувина заглянула утром в комнату Аугусто и сказала, что его спрашивает какая-то сеньорита.
– Сеньорита?
– Ну та самая. Пианистка.
– Эухения?
– Да, Эухения. Решительно, вы не единственный, кто тронулся умом.
Бедного Аугусто затрясло. Снедаемый чувством вины, он встал, торопливо умылся, оделся и вышел, готовый ко всему.
– Мне стало известно, сеньор дон Аугусто, – торжественно произнесла Эухения, едва увидев его, – что вы заплатили мой долг кредитору, и закладная на дом теперь у вас.
– Не отрицаю.
– А по какому праву вы это сделали?
– По такому, сеньорита, что любой гражданин вправе приобрести приглянувшуюся вещь с согласия владельца.
– Я не это имела в виду. Зачем вы ее приобрели?
– Мне больно было видеть, что вы зависите от какого-то человека, которому вы наверняка безразличны, от бездушного, как я подозреваю, дельца.
– Иными словами, вы хотите, чтобы я зависела от вас, вам я же небезразлична…
– О нет, что вы, что вы, что вы! Ни за что, Эухения, ни за что! Я не хочу, чтобы вы зависели от меня. Одно только предположение уже меня оскорбляет. Сейчас увидите… – Взволнованный, он выскочил из комнаты, а через несколько минут вернулся с какими-то бумагами. – Вот, Эухения, ваша закладная. Возьмите ее и делайте с ней что хотите.
– Как?..
– Я отказываюсь от всех прав. За этим и уплатил ваш долг.
– Так я и знала. Потому и сказала, что вы хотите именно сделать меня зависимой от вас. Вы хотите, чтобы я была связана благодарностью. Хотите меня купить!
– Эухения! Эухения…
– Да, купить хотите меня, купить, купить! Не мою любовь, она не продается, но мое тело!
– Эухения! Эухения!
– Это так, даже если вы не нарочно. Низость, настоящая низость.
– Эухения, ради бога! Эухения!
– Не приближайтесь ко мне больше, я за себя не отвечаю!
– Ну ладно же. Я подойду ближе! Ударь меня, Эухения, ударь! Оскорби, плюнь в мне в лицо, сделай со мной, что хочешь!
– Вы того не стоите. – Эухения встала. – Я ухожу. Имейте в виду, я вашу подачку не принимаю! Буду работать изо всех сил, заставлю работать жениха, который вскоре станет мне мужем, и мы проживем. Забирайте мой дом.
– Я ведь не возражаю против вашей свадьбы с ним, Эухения.
– То есть как?
– Я это сделал не затем, чтобы вы из чувства благодарности снизошли ко мне и взяли в мужья!.. Я же отказываюсь от своего собственного счастья, а лучше сказать, мое счастье в том и состоит, чтобы счастливы были вы, ничего больше. Будьте счастливы с тем мужем, которого сами себе выберете, по доброй воле.
– Ах вот оно что! Отвели себе роль героической жертвы, мученика! Забирайте мой дом, говорю вам. Дарю!
– Но Эухения, Эухения…
– Довольно!
И, даже не взглянув на него, пламенные глаза исчезли.
С минуту оглушенный Аугусто стоял ни жив ни мертв, а когда сумел стряхнуть туман смятения, схватил шляпу и ринулся на улицу, не разбирая дороги. На пути ему попалась церковь святого Мартина, и Аугусто машинально вошел. Внутри он увидел только еле теплящуюся лампадку против главного алтаря. Ему почудился запах тьмы, ветхости, окуриваемой ладаном древности и векового очага. Он чуть ли не ощупью пробрался к скамье и рухнул на нее. Накатила смертельная усталость. Издалека, очень издалека то и дело слышалось чье-то тихое покашливание. Аугусто вспомнилась мама.
Он прикрыл глаза и как наяву увидел приветливый уютный дом, где солнце струится сквозь занавески, расшитые белыми цветами. Увидел мать с ее слезной улыбкой, беззвучной походкой и вечно траурным платьем. Припомнил всю свою жизнь, ту, в которой он был всего лишь сын, плоть от плоть своей матери, и жил под ее крылом. Вспомнил и тихую, мирную, кроткую и безболезненную смерть бедной женщины, чья душа бесшумно отлетела вольной птицей в вышину. Потом перед его внутренним взором возникла встреча с Орфеем, ее сменили причудливые картинки, как в кино, и он погрузился в состояние полудремы.
Рядом кто-то молился шепотом. Спустя какое-то время этот человек направился к выходу, Аугусто – за ним. У самых дверей человек окунул указательный и средний пальцы правой руки в чашу со святой водой и предложил Аугусто, затем перекрестился. Они вместе вышли на свет.
– Дон Авито! – воскликнул Аугусто.
– Он самый, милый Аугусто, он самый!
– И вы здесь?
– Да, я здесь. Жизнь многому учит, смерть – еще большему. Ни одна наука с ними не сравнится.
– А как ваш кандидат в гении?
Дон Авито Карраскаль поведал ему горестную историю своего сына и в заключение сказал:
– Теперь ты понимаешь, Аугусто, как я дошел до этого…
Аугусто молча опустил глаза. Они двинулись по проспекту.
– Да, Аугусто, да, – продолжал дон Авито, – жизни может научить только сама жизнь, вот и вся педагогика. Мы учимся жизни, когда живем, и каждый человек берется изучать эту премудрость с нуля…
– А как же труд поколений, дон Авито, наследие веков?
– Наследие бывает двух видов: иллюзии и разочарования. И то, и другое можно найти там, где мы с тобой только что повстречались: в храме. Бьюсь об заклад, тебя привела туда либо великая иллюзия, либо великое разочарование.
– Все сразу.
– Да-да, все сразу… Потому что иллюзия с надеждой порождают разочарование, воспоминания, а те, в свой черед, иллюзию и надежду. Наука – это реальность, это настоящее, дорогой Аугусто, а я уже не могу жить настоящим. С тех пор, как мой бедный Аполодоро, моя жертва, – на этих словах в его голосе прорезались слезы, – умер, то есть наложил на себя руки, для меня настоящего нет. Ни наука, ни реальность не имеют для меня более никакой ценности, живу только памятью и надеждой. Вот я и явился сюда, в очаг всех иллюзий и разочарований – в храм!
– Значит, вы уверовали?
– Да как знать!
– То есть не верите?
– Не знаю, верю я или нет. Знаю, что молюсь. А о чем, и сам толком не пойму. Нас тут несколько человек, по вечерам собираемся помолиться вместе. Они меня не знают, я их не знаю, но мы чувствуем внутреннее родство, солидарность. Теперь я думаю, что человечество спокойно обойдется без гениев.
– А как ваша жена, дон Авито?
– О, моя жена! – воскликнул Карраскаль, и заплаканные глаза словно озарились изнутри. – Пока меня не настигло ужасное несчастье, я и не подозревал, что она за сокровище. Лишь тогда я смог ее разгадать, когда страшными ночами после самоубийства Aпoлодоро плакал в ее материнских объятиях, склонив голову ей на колени. А она ласково гладила меня по волосам и повторяла: «Бедный мой сыночек! Бедный мой!» Никогда прежде не была она настолько матерью, как в те дни. Когда я сделал ее матерью – и зачем? Неужели только затем, чтобы она родила мне будущего гения? Вот уж не думал, что настанет день, и я буду нуждаться в ней именно как в матери. Ведь родной матери я не знал, Аугусто, совсем не знал. Не было у меня матери, и я не знал, что это такое, пока мы с женой не потеряли сына и она не ощутила себя моей матерью. Но ты знал свою мать, Аугусто, ты знал драгоценную донью Соледад. В противном случае я посоветовал бы тебе жениться.
– Да, я знал свою мать, дон Авито. Однако потерял ее. А вспомнил там, в церкви.
– Если хочешь заново обрести мать, то женись, Аугусто!
– Другую мать мне не найти.
– Верно, но ты все равно женись!
– Как именно? – сказал с невеселой улыбкой Аугусто, припомнив одну из теорий дона Авито. – Методом дедукции или индукции?
– Не время для острот. Господи, Аугусто, не напоминай о моей трагедии! Однако, если развернуть твою шутку, то женись методом интуиции!
– А если та, которую я люблю, меня не любит?
– Женись на той, которая тебя любит, даже если сам не любишь ее. Лучше жениться так, чтобы твою любовь завоевывали, чем наоборот. Найди женщину, которая тебя полюбит.
В голове Аугусто промелькнул образ девушки из прачечной. Ему ведь показалось тогда, что бедняжка в него влюблена.
Распрощавшись наконец с доном Авито, Аугусто пошел в казино. Он хотел рассеять туман в голове и в сердце, сыграв с Виктором партию в шахматы.
XIV
Аугусто заметил, что его приятель, Виктор, сегодня сам не свой: ходил все время неудачно, был мрачен и молчалив.
– Виктор, у тебя что-то случилось?
– Да, друг, случилось. Мне бы развеяться. Давай пройдемся, ночь хороша. Заодно я тебе все расскажу.
Виктор был старше Аугусто на пять-шесть лет и уже около двенадцати лет был женат, так как женился очень молодым – говорят, из чувства долга.
На улице Виктор заговорил:
– Ты ведь знаешь, Аугусто, мне пришлось жениться совсем молодым.
– Пришлось?
– Не притворяйся, будто не знал. Сплетни до всех доходят. Нас с моей Еленой поженили родители, когда мы были сущими детьми. Брак нам казался игрой. Мы играли в мужа и жену. Но тревога оказалась ложной.
– Что ты называешь ложной тревогой?
– Да то, из-за чего нас поженили. Родители наши были слишком уж щепетильны! Однажды они прознали об одной нашей шалости, был скандальчик, и нас поженили, не дожидаясь, будут ли последствия.
– Ну и правильно.
– Не сказал бы. Дело в том, что последствий не было. Ни после той, первой шалости, ни потом, когда мы… шалили, уже будучи мужем и женой.
– Шалостей…
– Ну а как это еще назвать. Шалости. Я уже сказал, мы играли в мужа и жену.
– Поясни?
– Нет, не подумай обо мне плохо! Игры у нас по молодости были вполне невинные, да и сейчас такими остались. О супружеской жизни мы не помышляли. Двое юнцов жили в так называемом супружестве. Миновал год, а последствий все не было. Мы начали косо глядеть друг на друга. Молчаливые упреки, взгляды… Я никак не мог смириться с тем, что я все еще не отец. Мне стукнуло двадцать один, взрослый мужчина. Честно, я не мог проглотить тот факт, что любой дурак через девять месяцев после свадьбы, а то и раньше, получает своего первенца… а я, выходит, хуже всех.
– Чья же в том вина?
– Я молчал, конечно, но про себя обвинял ее. «Эта женщина бесплодна, из-за нее надо мной все потешаются». Она, со своей стороны, винила меня. Даже предположила, что я…
– Что ты?
– Ничего! Просто если год спустя после свадьбы супруги не стали родителями, жена начинает думать, что во всем виноват муж, что брак идет под откос из-за какой-то его болезни… В нашем доме поселился демон. И он своего добился: пошли взаимные упреки вроде «толку от тебя никакого» и «на себя посмотри».
– Поэтому ты два или три года спустя после женитьбы ходил такой мрачный, расстроенный, а потом поехал один в санаторий?
– Нет, там дело хуже.
Повисло молчание. Виктор отвел глаза.
– Ладно, не говори, я не хочу знать твоих секретов.
– Так и быть, расскажу тебе! Я устал от семейных склок и вообразил, что дело в том, насколько часто мы… ну ты понял.
– Вроде понял.
– Как последний дикарь, я стал есть все, что считал укрепляющим, да со всякими приправами, особенно теми, которые якобы возбуждают желание. Супружеский долг исполнял как можно чаще. Ну и довел себя.
– Заболел?
– Конечно! Я и к праотцам отправился бы, наверное, если бы мы вовремя не догадались, в чем дело, и не обратились к врачу. Вылечили меня, причем во всех отношениях: я вернулся к жене, мы перестали ссориться и смирились. Постепенно в доме воцарилось почти что счастье, пусть и неполное. Поначалу, лет через пять после женитьбы, мы жаловались иногда на одиночество, но вскоре утешились и даже привыкли к такой жизни. В итоге мы начали сочувствовать тем, у кого дети есть. Мы сроднились, стали необходимы друг другу. Тебе не понять.
– Да, я тебя тут не очень понимаю.
– В общем, мы с женой вошли друг у друга в привычку. Жизнь пошла размеренная, включая наши трапезы. Суп подают в полдень, ни минутой раньше или позже. Каждый день мы едим одно и то же в одном и том же порядке и количестве. Я терпеть не могу перемены, Елена тоже. Живем по часам.
– Это мне напоминает слова нашего друга Луиса о супругах Ромера: «холостые муж и жена».
– В точку. Потому что самый закоренелый одинокий холостяк – это женатый бездетный человек. Родительские инстинкты в нас все-таки были живы, и мы подобрали собаку – считай, усыновили. А она поперхнулась костью и умерла у нас на глазах. Это был такой ужас – умоляющий о спасении собачий взгляд, – и так нам потом грустно было, что мы решили больше никаких питомцев не заводить. Довольно и кукол из папье-маше – ты их видел у нас, – Елена покупает им разные наряды.
– Куклы-то у вас не умрут.
– Верно. И все шло как нельзя лучше, мы были довольны. Меня по ночам не будит детский плач, не нужно гадать, мальчик родится или девочка, и кем их потом вырастить… К тому же и жена всегда под боком – ни беременности, ни кормления. Сплошное удовольствие, а не жизнь!
– Ты знаешь, это практически не отличается от…
– От чего? От незаконной связи? Согласен. Бездетный брак превращается в своего рода узаконенное сожительство, упорядоченное, безопасное, даже относительно целомудренное. Как в той фразе «холостые муж и жена» – холостяки, живущие вместе. Мы так жили почти двенадцать лет. И вдруг сейчас… угадай, что случилось?
– Откуда мне знать?
– Ну подумай!
– Неужели жена забеременела?
– Да! Именно! Вот несчастье-то!
– Несчастье? Вы ведь об этом мечтали?
– Первые три-четыре года брака – да. Но теперь… В наш дом вернулся демон, снова пошли ссоры со взаимными обвинениями, как раньше. Мы стали называть нашего будущего… Нет, лучше промолчу.
– Конечно, если не хочешь, то не говори.
– Мы стали звать его «наглец»! Мне даже сон приснился, что он умер, поперхнувшись костью.
– Кошмар какой.
– Кошмар, конечно. С комфортом, порядком и привычками можно попрощаться. Вот, например, вчера Елену тошнило, это обычное дело в том положении, которое называют «интересным». Интересное положение! Интересное! Ничего себе интерес… Рвота! Ты видел что-нибудь противней?
– Зато она познает счастье материнства.
– Она-то? Как бы не так! Судьба, ну или природа, зло подшутила над нами. Ирония! Если бы сын или дочка – да какая разница! – если бы наш ребенок появился, когда мы его ждали, не столько из родительской любви, сколько из тщеславия; если бы он появился, когда мы чувствовали себя без детей вторым сортом, если бы он появился тогда, все было бы хорошо! А что теперь?! Говорю тебе, это ирония. Если бы не жена…
– Что, друг мой?
– Я бы тебе его подарил. В придачу к Орфею.
– Не дури. Успокойся.
– Ты прав, я несу чушь. Извини. Но разве это нормально, по-твоему? Получить такой сюрприз спустя двенадцати лет, когда все устаканилось, когда у нас прошло дурацкое тщеславие молодоженов…
– Будет тебе. Опомнись!
– Ты прав, прав. А хуже всего – ты только представь! – что моя бедная Елена чувствует себя посмешищем. Не может избавиться от навязчивого стыда.
– Не вижу тут ничего постыдного…
– Да и я не вижу, но она-то считает, что стала посмешищем. И ведет себя так, что я опасаюсь за нашего наглеца… или наглую девчонку.
– Что ты такое говоришь! – встревожился Аугусто.
– Нет, Аугусто, нет! Мы не потеряли совесть. Елена, как тебе известно, человек глубокой веры и повинуется Божьей воле, как бы тяжело ей ни было. Она готова к материнству, и мать из нее получится хорошая, я уверен. Однако мысль, что она выглядит смешно, не дает ей покоя, и она готова на все, чтобы скрыть свое положение. Даже думать об этом не хочу. Около недели назад она перестала выходить на улицу. Говорит, стыдно. Ей кажется, что на улице все будут на нее глазеть. Стала просить, чтобы мы уехали – ведь на поздних сроках нужно будет дышать свежим воздухом, бывать на солнце, а тут повсюду знакомые со своими поздравлениями.
Друзья помолчали, а затем Виктор подытожил:
– Что ж, Аугусто, иди женись, чтобы и с тобой случилось подобное. Иди, женись на своей пианистке!
– Кто знает, – промолвил Аугусто, как бы беседуя сам с собой, – кто знает, быть может, если женюсь, я заново обрету мать.
– Мать? Самой собой, – ответил Виктор, – мать твоим детям! Если появятся.
– И мне самому! Сейчас, Виктор, ты, возможно, обретешь в жене мать, мать для самого себя.
– Пропащие ночи – вот что я приобрету.
– Или выигранные, Виктор.
– В общем, не знаю, что творится со мной и с нами. Я-то приспособлюсь, а Елена, моя бедная Елена…
– Видишь? Тебе уже ее жалко.
– Короче говоря, Аугусто, хорошенько подумай, прежде чем жениться!
На этом друзья расстались.
Аугусто пришел домой под впечатлением от разговоров с доном Авито и Виктором. Эухения, выкупленная закладная и девушка из прачечной почти вылетели у него из головы.
Орфей приветствовал хозяина восторженными прыжками. Аугусто взял пса на руки, заботливо пощупал ему горло и прижал к себе со словами: «Ты поосторожней с костями, Орфей, поосторожней, понял? Не хочу, чтобы ты подавился костью, не хочу, чтобы ты умирал у меня на глазах и умолял спасти тебя… Знаешь, Орфей, дон Авито, профессор, обратился к вере своих предков… наследие! А Виктор не хочет быть отцом. Один горюет, что потерял сына, другой горюет, что обрел. Но какие глаза, Орфей, какие глаза! Как они сверкнули, когда она мне сказала: «Вы хотите купить меня! Не мою любовь, нет, она не продается, но мое тело! Забирайте мой дом!» Купить ее тело!.. Да зачем мне оно, мне свое деть некуда, Орфей! Душу – вот чего алчу, душу, душу. Пламенную душу, сверкающую в глазах. Ее тело… да, ее тело чудесно, божественно, ее тело – это душа, истинная душа, и в нем все – жизнь, все исполнено смысла и безупречно! Мне не нужно мое тело, Орфей, мне не нужно тело, ибо мне нужна душа. Или наоборот, мне нужна душа, потому что мне не нужно тело? Свое тело я могу потрогать, Орфей, увидеть, а вот душу… Где моя душа? Она у меня есть? Она затрепетала только тогда, когда я обнял Росарио, которая сидела у меня на коленях, маленькую бедную Росарио, с которой мы плакали вместе. Это душа моя проливала слезы, не тело. Душа – источник, пробивающийся только в слезах. Пока не прольешь истинных слез, не узнаешь, есть ли у тебя душа. А теперь давай спать, Орфей, если получится».
XV
– Что ж ты наделала, девочка? – спросила донья Эрмелинда у племянницы.
– Что наделала? То, что сделали бы и вы на моем месте, имей вы совесть. Он хочет меня купить! Купить меня!
– Послушай, дорогуша, когда женщину хотят купить, это куда лучше, чем когда ее хотят продать. Уж не сомневайся.
– Хочет купить меня! Меня!
– Эухения, он поступил так из великодушия, как герой…
– А я не люблю героев. То есть тех, кто корчит из себя героя. Когда героизм естественный, от природы – хорошо! Но не по расчету же! Хочет купить! Хочет купить меня! Говорю вам, он за это заплатит. Заплатит он мне, этот…
– Этот… кто? Давай уж, договаривай!
– Это… скучное ничтожество. Его для меня все равно что не существует. Не существует!
– Ну и чушь же ты несешь…
– Вы считаете, у этого чудака…
– У какого дяденьки? У Фермина?
– Нет, у этого, с канарейкой, есть что-то внутри?
– Внутренности есть как минимум.
– Думаете? Да он пустышка, пустой внутри, я его насквозь вижу!
– Ну, иди сюда, девочка, поговорим спокойно. Брось свои глупости. Я думаю, ты должна принять его предл…