Глава XXVI

В канун моего отъезда Талии привиделось крушение ферробуса. Среди дымящихся обломков вагона она различила перемолотые фрагменты моего тела, картина сопровождалась музыкальным фоном из стонов умирающих. Жена попросила меня отложить поездку. Я не поддался на уговоры. Предсказание меня впечатлило, однако отступать было не по-мужски, и я тешил себя надеждой, что Талия накачает меня транквилизаторами и я опоздаю на поезд. Иллюзия. Она легко смирилась с неминуемым вдовством.

Я вкусил привилегий узника, приговоренного к смерти. Вечером, вместо последней трапезы, она предложила мне себя в качестве аперитива, главного блюда и десерта. Она оседлала меня, вцепившись когтями мне в бока. Ей хотелось навечно остаться в моей памяти с воинствующим лицом валькирии, раскрывшей крылья в порыве страсти. Близость смерти ее возбуждала, превращала в активную любовницу, постельную снайпершу.

Наскакавшись вдоволь, она склонила голову мне на грудь и сказала:

– Я не понимаю твоего интереса к бизнесу. Он тебя никогда не привлекал, и вдруг ты едешь в Сан-Паулу за образцами текстиля. Если собираешься посвятить себя коммерции, то делаешь ошибку, более того, ты всю жизнь транжирил. Ты игнорируешь свое призвание. Ты творческая натура, ты фотограф, и пока не реализуешь свои способности, будешь чувствовать себя неудачником.

– Один человек мне сказал то же самое.

– Быть не может. Никто не знает тебя лучше, чем я, даже твоя мать.

Тогда я ответил:

– Ну а если серьезно, ты и вправду говоришь то, о чем думаешь? Я, по-твоему, художник?

– Художник ли ты, Хонас?

– Ответь.

– Сначала признайся, дорогой, ты сам себя считаешь художником?

– Нет. Мне далеко до такого звания.

– Тогда какой я, по-твоему, должна дать ответ, если ты сам себе не смеешь в этом признаться?

Я захотел привезти ей подарок из Сан-Паулу.

Сначала на ум пришли бриллианты, потом кольца, золотые браслеты, после – идеи менее дорогих, но более трогательных сувениров. В итоге, поддавшись прагматизму, я дал себе обещание привезти ей зеленое, цвета зависти, платье. Я не сдержал его, потому что не добрался до Сан-Паулу. Меня задержали в Пуэрто-Суаресе [39], не дав перейти границу.

Я пал жертвой невезения. Оно шло на два шага впереди меня, готовое притаиться и подставить мне подножку, что и происходило на всем протяжении моего пути. Ферробус, отъезжавший по расписанию в шесть вечера, отправился после полуночи, опоздание сорвало мои планы пересечь границу без остановки. Достойного пристанища я не нашел. Пришлось ночевать в самой отвратительной деревенской гостинице, которая легко могла бы претендовать на звание самого мерзкого свинарника третьего мира. В моей комнате энергично размножались малярийные комары, пауки, блохи и клопы. Приток свежей крови постояльцев был залогом выживания этого зоопарка.

Ранним утром явились агенты наркоконтроля, чтобы повязать меня. Они встали позже постояльцев гостиницы, которые опередили солнце и шумно умывались во внутреннем дворике, ведя беседы, разбудившие меня и соседских петухов, единственных, у кого в округе глаза на тот момент еще не открылись.

Стражи закона вломились ко мне в комнату, выбив пинком дверь. Одеты они были в гражданское. Не будь эти четверо вооружены, их можно было бы принять за контрабандистов. Двое из них сжимали револьверы, другая парочка – ручные пулеметы. Ими командовал смуглый усатый толстяк, назвавшийся инспектором Хуаресом.

– Вы задержаны. Хотите сохранить зубы в целости? Тогда отдайте кокаин и доллары, – потребовал инспектор.

– Я турист.

– Не врите. Нам все о вас рассказали. Мы знаем, что вы аргентинец и везете ценный груз в Сан-Паулу.

– Я не аргентинец, – отрицал я, показывая паспорт.

Один из них взял мой документ вверх ногами. Не перевернув, он глянул на него и спрятал у себя в кармане. Остальные тем временем вытряхнули из чемодана мою одежду и вспороли брюхо матрасу, устлав соломенными внутренностями всю комнату. Они разорвали костюмы и куртки, чтобы обнаружить потайные отделения.

– Ничего нет, – доложил Фелипе, беззубый худой агент.

– Задержим его. В участке он нам все выложит, – предложил начальник.

– Вы не обнаружили улик, на основании которых меня можно арестовать. Я адвокат. Я знаю законы.

– Заткнитесь. Я вас задерживаю за фальшивые документы. Что за наглость! Аргентинец с боливийским паспортом. Даже за менее значительные преступления дают пожизненное заключение.

Самый низкорослый агент предостерег шефа от ошибки. Аргентинский торговец, о котором сообщили на прошлой неделе, беспрепятственно уехал в Бразилию, поскольку в тот день полицейские не работали, отмечая день рождения Хуареса. В сегодняшней сводке речь шла о кудлатом боливийском адвокате.

– В чем моя ошибка, идиот? Разве не видно, что он и адвокат, и боливиец? – разозлившись, закричал инспектор Хуарес.

Надев на меня старые наручники с неисправными замками, они посадили меня в блестящий «лендровер». Мне приказали не шевелить руками, чтобы браслеты не упали на пол. Во внутреннем дворике светло, солнце обнажает скандальное происшествие. Крикливых, веселых полуголых постояльцев развлекает мое задержание.

В джипе низкорослый агент, севший слева от меня, прошептал:

– Ты влип по полной. Эти отморозки будут пытать тебя, пока не вырвут признание. Но я тебе помогу. Заплати мне двадцать тысяч, и я дам тебе сбежать.

– Двадцать тысяч крузейро? – спрашиваю я, имея в виду бразильские деньги, поскольку наша валюта не стоит ни гроша.

– Не смеши меня. Двадцать тысяч долларов.

– Мятые банкноты принимаешь? – спросил я.

В ответ получил слева удар в живот и потерял сознание. Когда пришел в себя, понял, что привязан к стулу. Меня слепит яркий свет. Фиолетовая лампа обжигает мне лицо. Рядом смутно различил стол с пустыми стаканами и графином воды. Шеф и Фелипе смотрят на меня с притворным состраданием.

– Я требую хабеас корпус [40], – тотчас выступил я в свою защиту.

– Что это? – спрашивает Хуарес у Фелипе.

– Должно быть, какие-то таблетки. Наверное, он болен и ему пора принимать лекарство. Помните того колумбийца с диабетом, который умер от отсутствия инкилина?

– Инсулина, идиот, – поправляет Суарес, с гордостью демонстрируя свою образованность. Он подходит ко мне и начинает отчитывать:

– Вы думаете, что находитесь в больнице? Не обольщайтесь, вы в агентстве по наркоконтролю, против вас серьезные обвинения.

– Я здоров, – ответил я.

– Тогда не просите лекарств.

– Вы подозреваете меня, не имея доказательств, – протестую я.

– Не имея доказательств? Что ж, да будет вам известно, что ваши сообщники вас выдали. Мне позвонили, чтобы я задержал вас до того, как груз пересечет границу. Нам известно, что вы везете сто тысяч долларов и наркотики. Отдайте кокаин по-хорошему, деньги не возьмем. Мы ведь не грабители.

– Заявляю о своей невиновности, – ответил я.

– Как ты думаешь, Фелипе, куда этот приятный молодой человек засунул наркотики?

– Подозреваю, он их проглотил. Сейчас модно заглатывать пластиковые контейнеры с кокаином.

В этот момент погас свет. Его отключили не из жалости к моей сетчатке, просто перегорела лампочка. Лица полицейских, темные и грязные, придвинулись ближе.

– Вы слышали, господин адвокат, что сказал Фелипе? У него нюх, его не проведешь.

Обращаясь к помощнику, он спросил:

– Что будем делать, чтобы проверить твое предположение?

– Отправим его на радиографию. Рентген покажет наркотики.

– Правильный ответ. Вижу, ты не спал, когда гринго из управления по борьбе с наркотиками рассказывал нам о своих хитростях. К сожалению, у нас здесь нет рентгена.

– Отсутствие техники не проблема, наоборот, это стимулирует воображение, заставляет нас импровизировать, – заявил Фелипе, кладя на стол мясницкий тесак. – И двух минут не пройдет, как я вспорю ему живот и достану наркотики. Зачем возиться со снимками, когда нет никаких сомнений? Помните, в прошлом месяце нам попался труп младенца, напичканный товаром?

Я ерзал на стуле, но не мог ослабить узел, меня связали крепче, чем жертвенного агнца.

– Не спешите. Есть другие варианты. Дайте мне выпить касторового масла, я проглочу его в один миг, выпью два литра, если прикажете. Или отвезите меня в город, поездку я оплачу. Я застрахован в Национальном фонде, рентген будет бесплатным. Если вы не доверяете фонду, отправимся в частую клинику… сделаем в цвете… вставим плакат с изображением моих внутренностей в рамку.

Они меня не слушали. Их не привлекают современные технологии, они предпочитают действовать по старинке. Они отвязали меня и, оголив живот, уложили на стол. Фелипе грубо и с азартом его ощупывал.

– Не трогайте меня. Я во всем признаюсь. Я наркоторговец. Наркотики спрятаны в чемодане. Под подкладкой находится секретное отделение.

Ножом, которым планировалось освежевать меня, они разрезали чемодан на кусочки и не обнаружили в нем ни грамма кокаина. Разочарованные, они смотрели на меня с ненавистью, когда зазвонил телефон. Шеф взял трубку, о чем-то говорил пару минут и объявил:

– Вы свободны. Мне только что сообщили, что донос на вас был шуткой.

– Шуткой?

– Приколом, от которого не рассмеялся бы и попугай. Вы думаете, правительство платит нам за просиживание штанов? Почему вы не заявили о своей невиновности сразу, а вынудили нас попотеть? Мы зарабатываем гроши и должны допрашивать всяких клоунов.

Я оделся. Они заметно огорчены. Подписал какие-то бумаги, где заявлял, что во время задержания со мной обращались уважительно. «Журналисты распространяют слухи о пытках – наглая клевета, от которой агентам приходится обороняться», – сказал мне шеф. Я спешу покончить с делом, боюсь, что они воспрянут духом и все-таки посадят меня за решетку.

На прощание инспектор Хуарес предостерег меня:

– Чтобы ноги вашей здесь больше не было! Возвращайтесь в Аргентину. У нас своих бандитов хватает без иностранцев.

– Я не аргентинец, – заявил я.

– Это только отягощает ваш случай. Вам стыдно за то, что вы боливиец? Гадко смотреть, как вы прикидываетесь аргентинцем. Исчезните сейчас же, иначе я вас задержу и прикажу расстрелять за измену родине.

Возвращаясь из пограничной зоны, я вдруг осознал, что ужасно скучаю по Талии и хочу поскорее ее увидеть. В моей душе распустились невиданные чувства и наполняли ее ароматом фруктового сиропа. Было ли это безумие скороспелой любовью? Боюсь сознаться себе в ней. Для меня это просто желание.

Войдя в дом, я понял, что я в своей крепости, а не в предопределенной судьбой гостинице, где я провел много лет с чувством, что рано или поздно ее покину.

Мы с Талией обнялись как давние любовники. Должно быть, весь день мы провели, держась за руки. С тех пор мы стали чаще выходить вдвоем. В кино, на выставки, парады, развеяться в клубе. На всех мероприятиях мы появлялись парой, как попугаи-неразлучники. Нам не было скучно друг с другом, мы не зевали, разглядывая людей вокруг. Во мне происходили разительные перемены.

Не сошел ли я с ума? Возможно, поскольку я наслаждался обществом не только Талии, мне нравилось проводить время с Эстебаном и его женой. Двумя парами мы часто ходили на дискотеки. Там мы танцевали каждый со своей супругой, как новоиспеченные выпускники курсов семейной жизни.

На этих приятельских вечеринках я понял, что Талия была далеко не третьесортной женщиной. И не я один так считал: Эстебан пускал слюни, глядя на мою жену. Я всегда замечал, что он тает при ее появлении. Сейчас мне открылся масштаб его заинтересованности. В ответ на восхищение она была с ним подозрительно заботлива, как хозяйка бара, обслуживающая богатого постоянного клиента. Таким образом, вне зависимости от того, где мы находились, и не обращая внимания на шоу или чужие разговоры, они увлеченно общались друг с другом, позабыв о своих половинках. Разговаривая, они воздвигали вокруг себя невидимую стену, за которой оставались я с вытянувшимся от недоумения лицом и жена Эстебана, не подозревавшая об изгнании, в которое ее отправили.

Я заявил ей, что у нее появился эксклюзивный слушатель. Она сразу изменила свое отношение ко мне, с удовольствием обнаружив в моих словах намек на интрижку. Вероятно, она приняла за вожделение мою заинтересованность, которую я не переставал демонстрировать. Мне эти притворные сантименты казались ложными цветками любовного дерева, нелепыми наростами на его коре. Я подозревал, что моя чувствительность была следствием уверенности, которую вселили в меня десять тысяч долларов. Антонио заплатил мне обещанную сумму, невзирая на то, что я не доставил в Сан-Паулу драгоценный груз. Его не волновало то, что я не передал чемодан адресату, поскольку он нарочно вручил мне его пустым. Он не сожалел о том, что агенты разорвали саквояж на кусочки, поскольку это он сообщил обо мне в полицию. Его ничуть не расстроила моя неудача, поскольку я сослужил огромную пользу наркоторговцам. Я выступил в роли приманки, которая отвлекла агентов на то время, когда через границу переправляли огромную партию наркотиков.

Связку банкнот я спрятал в коробке из-под датского печенья. Сокровище хранилось в платяном шкафу среди моих рубашек. Из него я не взял ни цента. Я даже не пересчитывал деньги. Мне достаточно было знать, что они лежат там, штабелями, как маленькие стволики, как высохшие листья табака или как старинные банкноты, доставшиеся в наследство от деда, которые, кажется, при первом же прикосновении рассыплются в прах.

Все годы нашего с Талией брака я мечтал иметь в распоряжении заработанную самостоятельно, а не доставшуюся мне от тестя или его жены кругленькую сумму. Сумму, которая стала бы крыльями моей свободы. Капитал, который позволил бы мне перебиться первые пару месяцев после развода, на пороге эпохи, когда я покончу с григорианском календарем и запущу свою безумную систему отсчета времени. У меня были друзья с подобными фантазиями. Одни воплотили их в жизнь, другие до сих пор ждут, что найдут волшебные крылатые сандалии и улетят прочь. Я же не сомневался, что день, когда я сорву банк, непременно наступит. Я наверняка огорчусь, увидев страдания Талии. Чтобы свыкнуться с горькой развязкой, я упражнялся в представлении последствий, которые повлечет за собой мое решение. Талия неделями плачет навзрыд, окруженная врачами и близкими. Она в траурном платье, бледна, ее терзают воспоминания – болезненная хроника любви, от которой ей никогда не оправиться. В моем воображении она не искала мне замену, жила в печали и упрямо продолжала меня любить.

Разжившись долларами, я, вместо того чтобы сказать жене «чао, бамбино», сроднился с ней, как никогда прежде. Предпочитаю не объяснять парадокс. Однако, если вы потребуете разъяснить противоречие, я скажу, что дух мой обычно питается огоньком костра из сырых прутьев, разжечь который можно не десятью тысячами долларов, а сотней тысяч пучков розог. Пока меня сполна не обеспечат горючим, я продолжу идти рука об руку с супругой… Разумеется, такого рода аргументы несостоятельны, поскольку тот, кто решился покинуть дом, сбежит оттуда голым и счастливым.

Хотите более откровенное признание? Я не чувствую желания поскорее оставить ее. Я врос в ее жизнь, как секвойя. Я настолько глубоко пустил в ней корни, что пришлось бы их ампутировать, чтобы покинуть Талию. Я смирился с тысячелетним существованием рядом со своей женой. Как мудрый Прометей, я решил полюбить свои оковы. Я стал фаталистом. Склонил голову и слепо следовал своей судьбе.

Смирение поразило и другие сферы моей жизни, помогло осознать, что я потерял Хулию. Принятие разрыва, однако, не переросло в пожелание им с Григотой счастья. Кроме того, я не отрицаю, что сердце щемило, когда я видел ее в объятиях любимого. Однако эта картина не вызывала у меня сердечного приступа.

Конечно же, я продолжаю наблюдать за ней на расстоянии. И прихожу к выводу, что она спит со своим кавалером. Мое подозрение выросло из мелких признаков. Возвращаясь домой, она распространяла запах гениталий. С каждым днем Григота обнимал ее все увереннее, с сознанием дела, с которым эрудит листает свою зачитанную энциклопедию. И если Хулия еще и не кормила его откушенным яблоком, то ждать этого оставалось недолго. Я знаю ее настолько хорошо, что вижу все этапы ее любви наперед. Близится период, когда она испортит идиллию своими грязными рассказами. Григоте придется пройти комнату страха из эротических фантазий Хулии. Ничто не спасет его, например, от знакомства с эпизодом с солдатами. Обидно, конечно, что Григоте зарисовок из прошлого Хулии достанется больше, чем мне, поскольку к старым воспоминаниям прибавятся грязные подробности наших встреч. Она придумает мне другое имя, сделает из меня несуществующего человека и выставит на сцену в неузнаваемом образе. Я вижу, как она смакует непристойности, которым мы предавались.

Я также понимаю, что Хулия никогда не закончит ветеринарный факультет. За полгода до окончания университета она огорошит семью заявлением, что ошиблась в выборе профессии. Отец определит ее в руководители мелкой конторы, которую она неизбежно приведет к разорению. После краха она перейдет в разряд руководителей среднего звена.

Она последней среди подружек выйдет замуж. В брак она вступит с опозданием (лет в двадцать восемь), но с уверенностью в себе, которую испытывают те гонщики, что приходят к финишу позже остальных, оправдываясь неисправностью своих автомобилей.

Она свяжет свою судьбу с серьезным, зрелым, покладистым мужчиной. Она его не полюбит и в отсутствие страсти будет довольствоваться стабильностью семейных отношений. Готов поспорить, что она не выйдет замуж за Григоту, но до финала их отношений она успеет попить ему крови.

Предвижу, что она сделает один или несколько абортов. Она настолько беспечна, что прямой дорогой идет в кресло гинеколога. Я молюсь, чтобы она подыскала надежного врача, а не какого-нибудь мясника, который вынет ее внутренности… В общем, я не вижу знаков удачи в ее будущем. Однако успокаиваю себя мыслью, что она не осознает масштабов своего несчастья, так же как она не разглядела удачу, которая ей улыбалась в начале наших отношений.

Вижу, как моя любовь к Хулии превращается в сострадание. Ко всем женщинам, появлявшимся в моей жизни, я испытываю сострадание, для зарождения которого им достаточно заикнуться о своих невзгодах. Вместе с Арминдой я спускаюсь в подземный мир каждый раз, когда она вспоминает о своем умершем ангелочке. Я не могу смотреть фильмы, где главные героини мучаются. Стоит Талии уколоть палец иголкой, как мое лицо каменеет от ужаса, будто я увидел Медузу Горгону. Вчера мое сердце сжалось, когда я наблюдал, как она выходит из магазина, нагруженная корзиной овощей и коробкой с яйцами. Бедняжке недоставало еще пары рук, нет, двух пар, чтобы отнести домой, помимо этих покупок, еще сумочку и кипу книг. Она прошла несколько шагов и остановилась, перекладывая вещи из одной руки в другую, и уронила на тротуар книги, которые несла, зажав подмышкой. Я подумал, какая это богатая добыча для малолетнего вора. Я понимал, что найдутся изверги, способные без надобности пырнуть ее ножом, чтобы забрать сумочку или просто позабавиться. Хрупкая лилия, плывущая по улице и своим тонким стеблем привлекающая садовников. Если бы я мог спрятать ее навсегда в бронированной машине папы римского. Если бы существовал страховой полис, способный уберечь ее от всех несчастий.

В моменты сомнений Талия ставит под вопрос мою любовь к ней, предполагает, что я женился на ней по расчету. Подозрения только крепче привязывают ее ко мне, я вырастаю в ее глазах, как будто она открывает во мне незнакомые добродетели.

– Папа предложил продать ему наш дом.

– Зачем? Он же нам его подарил.

– Он планирует подарить его нам снова, при условии, что я запишу его на свое имя. Еще он пообещал открыть для меня тайные счета в панамских банках, которые я должна держать втайне от тебя.

– Тогда действуй, как если бы я ничего не знал. Улаживай свои с ним секретные договоренности.

– Ты меня не разлюбишь, если все имущество будет записано на мое имя?

– Совсем нет, нет. Я буду любить тебя иначе.

– Иначе? Как?

– Как любят женщин с секретными счетами в Панаме. Понятно?

– Понятно. Но не подумай плохого. Я, конечно же, не последую советам отца. Если бы я его слушалась, то не рассказала бы тебе о нашем разговоре. Однако я не перестаю задаваться вопросом, женился бы ты на мне, если бы я была отчаянно бедна.

Если бы ты была отчаянно бедна, подумал я, ты не была бы Талией. Ты не искала бы в медицинской энциклопедии симптомы десятка твоих воображаемых болезней; была бы ты отчаянно бедна, ты не меняла бы недуги каждые два месяца; с неимущими судьба скупа, для них у нее наготове лишь простые общеизвестные напасти, такие как туберкулез например. Мы не волновались бы из-за истории с тайными счетами в Панаме. Нас развлекали бы восемь истощенных детей, два чесоточных пса, дом, купленный в кредит на сорок лет, постоянная угроза потерять работу, мой алкоголизм и твое вечно плохое настроение. Будучи отчаянно бедными, мы были бы бедными и отчаявшимися, а сейчас нам лишь немного грустно.

– Ты когда-нибудь мне изменял? – неожиданно резанул меня по ушам ее вопрос.

– Технически я никогда тебе не изменял.

– Что значит технически?

– То, что ты слышишь. С технической точки зрения я храню тебе верность. Понимаешь?

– Более или менее… А если бы я тебе изменила традиционно, с другим мужчиной, ты простил бы меня?

– Я простил бы тебя, Талия, даже не догадываясь об измене. Почему ты задаешь такие вопросы?

– Просто так… Я чуть было не наставила тебе рога.

– С кем?

– С Ильдефонсо.

– С медиумом?

– Нет, сейчас медиума зовут Лусио. В предыдущей реинкарнации его имя было Ильдефонсо, – произнесла она с невинным выражением и созналась: – Я переспала с ним.

– Где ты меня обманула, бесстыдница, в моем собственном доме?

– В шалаше в лесу триста лет назад… Ты удивился, как будто услышал новость? Я же тебе рассказывала эту историю. О любви, которая оставила спиритические следы в моей судьбе и до сих пор влияет на мою жизнь. Я все еще чувствую импульсы, побуждающие меня совершать постыдные действия, например, кокетничать с Лусио. А на него прошлое влияет еще сильнее, чем на меня, он делается безрассудным, неудержимым, как тогда, когда он, поцеловав меня, прижал к стене и схватил за левую грудь.

– Триста лет назад?

– Две недели назад. Но мы вовремя остановились, понимая, что совершаем ошибку.

– Разумеется, потому что ты вспомнила, что замужем за мной.

– И да, и нет… Прийти в себя мне помогла царившая вокруг суматоха. Я человек спокойный и вдруг ввязываюсь в балаган. Талия и Мария-Антуанетта против Лусио и Ильдефонсо. Мария-Антуанетта любила обоих, Талия ни одного из них. Ситуация усложнилась, когда после нескольких спиритических сеансов выяснилось, что с XVII века до настоящего дня мы прошли три перерождения. В чехарду включились еще шесть персонажей, угрожая разрушить только что установившийся порядок… Переспать с Лусио означало бы пустить в постель баскетбольную команду. Мне этого совсем не хотелось. Я предпочитаю иметь дело с одним мужчиной, а не с полчищем мужчин. С обоюдного согласия мы расстались. Решение оказалось правильным и для него, и для меня. Он понял, что влюблен в своего преподавателя политической экономики, который отвечает ему взаимностью, а я поняла, что люблю тебя.

– То есть Лусио снял маску и признался, что он голубой?

– Не пойми превратно, он настоящий мужчина. Дело в том, что в течение последних месяцев в нем преобладает женское начало, которое на протяжении веков дремало, а сейчас требует выхода.

– Раз ты уверяешь, что Лусио мачо, не буду спорить. Тебе лучше знать. Он же тебя поцеловал и схватил за левую грудь.

– Он целовал Марию-Антуанетту.

– В твои губы. Только не говори, что ты дала напрокат свое тело той самой Марии-Антуанетте.

– Тело само по себе мало что значит для спиритистов.

– Для меня оно означает многое, я не ангел.

– Ты ревнуешь. Но не волнуйся. Не произошло ровным счетом ничего. Я люблю тебя.

Она подошла к бару и налила два бокала мартини. Предложить аперитив на языке Талии означало пригласить к любовным прелюдиям. Первые тихие ноты, предвещавшие пикантный танец мамбо. Она села ко мне на колени, ее тело было теплым, как будто она только что загорала; как будто она поджарила его, словно тост, чтобы предложить мне кусочек свежеиспеченного кокетливого хлеба.

Глава XXVII

Все мои пророчества в адрес Хулии провалились. Мне было бы лестно стать ясновидящим и знать, что мои предсказания сбылись. К сожалению, я не попал в десятку, потому что действительность оказалась жестче, чем мое воображение. Ошибка предвидения коренилась в недооценке могущества смерти. Мне она казалась презренной мелочью, редкой напастью, которая обрушивается на истощенных детей и древних стариков, далеким бедствием наподобие черной чумы, которая существует только в книгах о Средневековье.

Однако Хулия умела мастерски шокировать семью. И в этот раз она приготовила для нас главный сюрприз. Ее бездыханное тело встретило рассвет в обнимку с телом Григоты на кровати внутри роскошного, как в Альпах, шале, расположенного на берегу реки вблизи улицы Сиркунваласьон. Два трупа синеватого цвета, словно заледеневшие ангелы. Врач объявил, что девушка находилась на четвертом месяце беременности.

«Не обманывайте, это невозможно», – хотелось кричать мне. Я не верил. Даже в такой унылый день, когда правдоподобной покажется любая трагедия. По окну барабанили серебристые капли. Дождь не переставал три дня, беспрестанный шумный ливень, словно толпа обезумевших плакальщиц слонялась по улицам. Три дня солнце давало о себе знать лишь нелепым свечением, которое появлялось перед закатом и тут же скрывалось за потоками воды.

Ненастье, хмурые облака, тяжелый воздух заставляли меня поверить в реальность трагедии, но я отказывался. Я оставался единственным скептиком. И, как следствие, наиболее спокойным, наименее печальным. Никто не подозревал, чего мне стоило принять удар. Вот бы кто-нибудь вставил мне в рот воронку и заставил проглотить вместе с оливковым маслом дурную весть. Но на это ни у кого не было времени. Хулия своим непредвиденным прощанием создала массу проблем, которые обязывали родителей, сестру и кузенов оставаться здравомыслящими и дееспособными, чтобы разгладить скомканный финал.

Войдя в шале, они тут же одели Хулию. Иру до глубины души возмутил тот факт, что никто не позаботился хотя бы набросить простыни на бедра. Чико Линдо, которому о трагедии сообщил владелец дома, прибыл раньше. Отец Григоты не озаботился тем, чтобы прикрыть тела. Он прочесывал окрестности в сопровождении четверых вооруженных телохранителей, не отдавая себе отчета, ищет ли он возможных убийц или душу сына, которая наверняка еще не успела вознестись над окрестностями.

Одеть два трупа – несложная работа. Намного труднее было задрапировать репутацию парочки. Никто не поверил бы, что эти двое, лежащие на кровати в сомнительных апартаментах, умерли от синхронного инфаркта, даже если предположить, что их занятие было настолько утомительным, что вконец ослабило их сердца. Ира предвидела, что эта сцена станет пищей для многочисленных слухов. По этой причине теща принялась перебирать возможные причины смерти, тасовала события, чтобы расположить их в гармоничный ряд, создающий видимость достойной кончины. Она была обязана опередить сплетников, жаждущих выстроить абсурдные догадки вкривь и вкось. Какую только нелепицу не сочинит народ, если даже Талия не в силах обуздать воображение и выдвинула предположение о том, что ее сестра совершила самоубийство. Как романтично. Эта парочка, опечаленная неизвестно чем, добровольно отправилась навстречу вечности.

– Ты с ума сошла? У тебя, что, дерьмо вместо мозгов? – возмутившись, растоптала ее домыслы Ира.

Хулия, которая не решалась пить кофе без сахара, ни за что не приняла бы внутрь ядовитую бурду. Она вспомнила, как Хулия днем раньше заявила, что садится на новую диету. Никто, озаботившись фигурой, не сводит счеты с жизнью.

Однако Талия была не единственной, кто допускал вероятность суицида. Врач, прибывший с полицейскими и осмотревший трупы, склонялся к такой же версии. Осмотрев Хулию, он обнаружил в ее недрах эмбрион. Принимая во внимание этот факт, врач предположил, что нежелательная беременность стала причинной ссоры. Вместо родительских обязанностей влюбленные выбрали вечный покой. «Чушь!» – подумала Ира. Решение пожертвовать собой не вязалось с Хулией. Она прекрасно знала, как поступить в случае беременности. Не исключено, что Хулия, обитавшая где-то на другой планете, просто не подозревала о своем состоянии. Она не следила за датами менструаций и просто могла не обратить внимания на их отсутствие на протяжении пары циклов. Нет, этот коновал не в себе. К счастью, его заключение ничего не значило, поскольку он не был официальным судебным врачом.

Подозрение в насильственной смерти возникло, когда не удалось найти вещей девушки. Их кто-то украл? Их спрятали? Сожгли? В камине слабо поблескивали догоравшие угольки, но не было ни частички ткани.

Странно было иметь камин в наших краях. Еще удивительнее было разводить в нем огонь.

К исчезновению одежды добавились другие факты. Пропала серьга с левого уха. На спине Хулии, измазанной свежей грязью, обнаружились небольшие ссадины, похоже, ее проволокли по внутреннему дворику. Изнасилование? Врач, нагло совавший повсюду свой нос, взял образцы семенной жидкости из влагалища девушки. Невозможно установить, оказался ли там материал в ходе добровольного полового акта или насильственного. «К сожалению, сперма насильников не отличается от спермы любовников», – посетовал врач, прежде чем Ира успела попросить его передать дело компетентным специалистам.

В общем, ситуация сбила бы столку последнюю сводницу, не говоря о даме вроде Иры. Теща знала истории молодых людей, погибавших в результате несчастных случаев, угасавших от лейкемии. Однако именно Хулии вздумалось выбрать скандальную смерть. Будучи младшей дочерью, она ушла по-детски безответственно. Однако Ира ее простила, поскольку девушка еще не успела достичь того возраста, в котором понимают социальную суть смерти. Когда человек осознает, что его кончина – самая важная церемония, венчающая и подводящая итог главным событиям его жизни: крещению, конфирмации и причастию, вхождению в общество, окончанию школы и вступлению в брак, он не ввязывается в сомнительные истории, грозящие ему постыдной смертью. Из-за легкомыслия Хулии Ира и Патрокл обязаны скрасить ее грязный финал, решить задачу не менее сложную, чем привести в порядок подвенечное платье на невесте, упавшей в лужу за пять минут до церемонии.

Обзор газет ее успокоил: «Загадочная смерть влюбленных. Полиция ведет расследование». Ира перечитала их внимательно. Она боялась разоблачения родства Григоты и Чико Линдо и выводов о том, что смерть пришла к несчастным из-за криминальных разборок между кланами наркоторговцев. Ни один журналист ничего подобного не написал.

Один из друзей раскритиковал холодность Дель Пасо-и-Тронкосо перед лицом их несчастья. Я попытался разубедить его. Однако своего мнения он не изменил.

Несмотря на обстоятельства, уход Хулии, несомненно, нанес непоправимый удар семейству моей жены. Каждый из ее членов пожертвовал бы собственной жизнью, лишь бы воскресить девушку. Однако свою скорбь они выражали в свойственной им манере, которую я называю спартанской. Они вели себя как взвод солдат, потерявший в сражении самого любимого товарища. Наиболее крепкие из выживших преувеличивали храбрость погибшего, чтобы воодушевить слабых и сохранить единство группы. В таких случаях печаль трансформируется в активность. Неизбежные действия, заключавшиеся в нашем случае в инструктировании горничных и приготовлении дома к приезду друзей на похороны. Так, одну из комнат переоборудовали в зал прощания. В других, до этого пустовавших, по периметру стен плотно поставили стулья. Когда дождь прекратился, их вереница покинула пределы дома, сделав петлю во внутреннем дворике, потеснив герани и подсолнухи.

Из всех подруг Хулии я узнал только Ольгу. Остальные для меня на одно лицо. Их имена – Мартита, Марсия, Ирис – напоминают о диковинных цветах, а не о своих обладательницах. На похороны они приехали в одинаковых нарядах, отчего мое замешательство усилилось. Синие юбки, белые шелковые блузки. Школьная форма. Они прошли в зал прощания и не сдерживали слез искреннего горя. Они не унимались, пока кто-нибудь из родных Хулии не обращал на них внимания. Ведь во время похорон наши рыдания нам не принадлежат, они подношение родственникам усопшего.

Ира появилась своевременно и собрала эти драгоценные слезы, прекрасно зная, что последующие за ними всхлипывания будут рождаться от жалости к себе или от лицемерия.

«Как романтично предать их земле вместе», – заметила Ольга, невольно польстив Ире. Она долго колебалась, прежде чем приняла такое решение. Общие похороны создавали более выгодное впечатление о паре. Церемония возводила их в сан овеянных легендами влюбленных и гарантировала снисхождение сплетников. Единственной неудобной деталью погребения пары было присутствие на нем Чико Линдо. Теща использовала весь свой такт, чтобы убедить его не омрачать ритуал присутствием на нем вооруженных людей. Он заверил ее, что при таинстве будут только близкие. Сложно было поверить в то, что десяток одетых в черное типов с подозрительно оттопыренными карманами близкие Григоты. Однако их оправдывало то, что они, по крайней мере, потрудились принять человеческий облик.

Недостатка в активной деятельности на этих похоронах не было. Изготовление приглашений, принятие венков, телеграмм и посланий, отпугивание журналистов, выслушивание соболезнований и контроль работы поваров, одним словом, подготовка поминок изнурила бы самого выносливого. Моей помощи почти не требовалось. Патрокл не останавливался передохнуть ни на минуту. В мгновение ока по его распоряжению привезли гроб для Хулии. Увидев ящик, мы поняли, что для каждого члена семьи уже изготовлен личный саркофаг. Они впечатляли. На крышках были выгравированы силуэты умерших, точно повторяющие особенности покоящихся в них тел.

Патрокл также отвечал за иллюминацию. Она представляла собой гигантский сверкающий крест в сопровождении светового шоу прожекторов, создававших золотистое сияние вокруг тела Хулии. Кроме того, Патрокл нашел время успокоить Талию, с которой случилась истерика то ли от тяжести пережитого, то ли от новости о том, что у нее есть новенький гроб. Я ушел раньше, чем у нее случился приступ. Мое присутствие все равно было бы бесполезно. Вернувшись в дом, я застал ее спящей. Врач щупал ее пульс, чувствовался запах этилового спирта после укола, у нее было умиротворенное лицо, как у девочки, доевшей свой мятный леденец.

Единственным обстоятельством, на которое Патрокл не мог влиять, была непогода. Он жаловался, что не бывает ни соответствующих связей, ни рычагов влияния на стихию. Тесть затрясся от бешенства, когда снова пошел дождь, и стулья во дворе намокли. Однако он совладал с гневом, понимая, что предъявлять претензии за неудобства некому.

Окончательно Патрокл пришел в себя, когда к дому подъехала скорая помощь. Она остановилась посреди улицы, перекрыв движение, поскольку во всем квартале не нашлось бы и пятидесяти сантиметров свободного пространства, чтобы припарковать игрушечный грузовичок.

– Я ни за что не позволю, чтобы даже иголка уколола тело моей дочери, – заорал Патрокл, после того как санитары объяснили ему, что прибыли забрать трупы для вскрытия.

– Вы не можете решать. Это процедура обязательна в случае подозрения на насильственную смерть.

– Я поговорю с вашими начальниками и решу дело.

– У нас распоряжение полиции.

– Идите командовать у себя дома, если вам жены разрешат. Здесь я самоуправства не потерплю. Если вы самостоятельно не исчезните с моей территории, я выставлю вас силой.

– Мы выполняем распоряжение главного инспектора.

– Передайте главному инспектору, чтобы зашел ко мне поговорить.

Я решился подойти к гробу на закате. Вдалеке ревела сирена. Только что закончился дождь, из-за которого в комнате весь день было сумрачно. Свет возвращается и создает иллюзию обратного хода времени, которое после заката рассеивается в отступлении. Красные всполохи горят за окнами, заливая пол кровавыми отсветами.

Лицо Хулии потеряло синеватый оттенок. Чудеса грима и бальзамирования. Алые губы, навеки по-девичьи румяная кожа. На меня находит страх. Неужели ее губы шевельнулись? Мелкая дрожь пробежала по коже? Пристально смотрю на нее. Даже если что-то с ней произошло, то это не было проявлением жизни. Это как механическое моргание пластмассовой куклы. Хулию превратили в зомби-манекен. Дизайнеры умертвили последнюю живую клетку в ее теле. Такую я ее не люблю. Я не хочу запомнить ее намазанной гримом, словно модницу на вечеринке. Я не смирился с ее смертью и не приемлю ее суррогат. Пластиковому яблоку я предпочту натуральный плод, пусть ему и суждено сгнить.

Выхожу из комнаты с ощущением, будто Хулия меня оттуда прогнала. Возможно, мои мысли осквернили ее память. В соседней комнате встречаю Ликурга с Хустиной. Они молча сидят рядом. На их лицах выражение голодающего, довольствующегося порцией чечевицы. Сажусь рядом с ними. Они считают, что обязаны выразить мне соболезнование. Набившие оскомину фразы. Ликург чем-то обеспокоен. Он хочет что-то мне рассказать. Взвешивает, уместно ли это в такой момент. Не может удержаться. Делиться со мной новостью о покупке машины. Новенький «Фольксваген-Сантана» темно-бордового цвета. Он описывает машину с лаской и благоговением, словно говорит о любимой женщине. Никогда не слышал от Ликурга более вдохновенных слов. Он не произносит, а творит молитву, говоря об автомобиле. Его не отвлекает суматоха вокруг. Он не обращает внимания ни на труп Хулии, ни на провокации со стороны Ольги, бросившей его навсегда. Он не замечает бедер Ольги, которая расположилась в прощальном зале у него на виду, задрав юбку, как бы приглашая насладиться видом ее крепких восхитительных ляжек.

В ответ на голодающее выражение лиц Ликурга и Хустины спрашиваю:

– Вам уделили внимание? Хотите выпить чего-нибудь?

Они отказываются. Я встаю. Темнеет. Дом все быстрее заполняется людьми. К ночи он ими переполнится. Думаю, необходимо отдохнуть. Мне еще стоять все службу на ногах. Я пообещал себе провести эти несколько часов рядом с гробом, сопровождая ее в последний путь. Стану вороном, влюбленным в пропащую душу. Кладбищенским барсуком, охраняющим двери ее склепа. Поднимаюсь по лестнице. Чтобы заснуть, мне нужна трехспальная кровать и женские звуки скрипок. Перед сном нужно проведать Талию. Я завидую глубокому сну жены.

Проходя мимо кабинета Патрокла, решаю зайти внутрь. Тесть разговаривает с инженером Дрюу. Они не тратят время на приветствия, я также не издаю ни звука и бесцеремонно валюсь на диван. Они обсуждают что-то без остановки. Их разговор похож на стрекот печатной машинки. Монотонная, усыпляющая болтовня. Мои веки неудержимо смыкаются.

Дрюу говорил о том, что уровень воды в реке поднялся до угрожающей отметки. Из-за таяния снега в горах и ливней нужно ждать наводнения. В ста километрах выше течение проглотило дом с тринадцатью жильцами. Сегодня утром по радио объявили, что река затопит пригород. По мнению Дрюу, журналисты не преувеличивали. Грядет самое бурное за сто лет половодье. Квартал лежит в зоне риска.

– Десять лет назад ты клялся, что район не уйдет под воду, – напомнил ему Патрокл.

– Я давал гарантии покупателям, потому что вы приказали мне решить вопрос с наводнениями. Мы ведь вели строительство в древнем русле реки, у клиентов были сомнения.

– Я распорядился покончить с пессимизмом, а не обманывать всех.

– Я и не обманывал, я просто вселил в них уверенность.

– Все подумают, что ты обвел их вокруг пальца… Несмотря ни на что, я не чувствую опасности. За последние десять лет произошло какое-нибудь наводнение? Нет. Вода не смыла ни одного песочного замка на пляже поблизости. Исходя из этого, я считаю, что пляж не подвластен природным стихиям. Не пойму, почему ты решил покаяться именно сейчас.

Дрюу подозревает, что ему никто не поверит. Такая у него судьба. Никто не признает в нем ни бельгийца, ни дипломированного инженера. Люди поговаривают, что проект пирамиды разработал Патрокл, а Дрюу лишь поставил под ним свою подпись, узаконив его работу. Ему никак не избавиться от дурной славы. В глазах общественности все, что он делает, – блеф. Его всегда подозревают в игре краплеными картами.

Я заснул, сидя на диване. Будь это в моей воле, я не просыпался бы до конца погребения. Мне претил дух праздника, созданный Дель Пасо-и-Тронкосо вокруг похорон. Мне хотелось, чтобы Хулию закопали в саду, без гроба, голую, завернув в шелковую штору. Ее плоть, разлагаясь, вернулась бы в этот мир, став лилиями, амарантами, орхидеями, вьюнками, мальвами и плевелами. Броня из средств для бальзамирования не даст ей вернуться в круговорот жизни.

Меня будит Пабло. Я спал не больше пяти минут. Приехал полицейский инспектор. Его живот закрывает практически все мое поле зрения. Узнаю усатое лицо инспектора Хуареса.

Патрокл представил меня своим зятем.

– Молодой человек, мне кажется, мы раньше встречались, – говорит он, – но не помню, где имел честь вас видеть.

– Если бы я был привязан к стулу и мне в лицо светила лампа, вы меня узнали бы. Вы меня как-то задержали.

– Смотрю, вы любите шутить.

– Правда. Это было на границе с Бразилией.

– Не может быть. Я мошенников вижу издалека. И всех, кого задерживал, помню очень хорошо. Я полагаюсь больше на память, чем на картотеку преступников, – этим безапелляционным утверждением полицейский покончил с делом.

Он потолстел, его брюхо нависало над ремнем, как выступ скалы, готовый вот-вот обвалиться. Присутствие Хуареса меня тяготило. Он напоминал мне полицейских из сериалов, которые в начале истории пашут в глуши, а когда действие переносится в город, чудесным образом оказываются и там. Прием, придуманный для экономии на актерах. Удивительно, но жизнь прибегает к приемам и вольностям сценаристов.

– Мне доложили, что вы препятствуете вскрытию, – сказал инспектор Патроклу.

– Я категорически против и выставлю взашей того, кто осмелиться снова завести об этом разговор. В мои времена следователи не выпускали кишки из беззащитных трупов, чтобы разобраться в деле. Они отправлялись на улицу, чтобы все разузнать. Обычно со своим делом они справлялись, – вскипел Патрокл.

– Я следователь старой закалки. Работаю быстро и успеваю раскрывать множество дел… Единственная моя проблема – дефицит ресурсов. Правительство нам не помогает и очень мало платит. Иногда транспорт заправить нечем. Мы сталкиваемся с тысячей проблем, затягивающих наши действия. Но если семья берет на себя оплату определенных расходов…

– Мы об этом подумали, – отвечает Патрокл. – За разгадку этой тайны назначена приличная сумма. Отец парня тоже заплатит… О своей предоплате поговорите завтра с моим сыном, – он указал на Пабло, велев тому: – Завтра не забудь отдать деньги следователю, – затем спросил Хуареса: – Есть у вас какие-то соображения по поводу этих смертей?

– Я начал знакомство с делом и пришел к выводу, что молодые люди погибли между восемью вечера и семью утра по неустановленной причине. Тела были обнаружены на кровати, что, однако, не означает, что они умерли там. Полагаю также, что у них не было возможности позвонить или зафиксировать письменно произошедшее с ними. До сих пор не ясно, были ли одежда и серьга девушки похищены или она прибыла в шале голая и без серьги.

– Как информативно! Вы с помощью компьютера такие результаты получили? – сказал Патрокл.

– Я понимаю, что озвучил очевидные выводы. Дело в том, что мой метод основан на движении от ясного к непонятному. Предположения я храню под замком, в своей голове.

– Ага, понимаю. Только меня тревожит то, что ваши подозрения сведутся к тому же, о чем уже ходят слухи. Что двое накачались наркотиками и умерли от передозировки или чего-то в этом роде… Советую вам при построении догадок не забывать, что моя дочь была приличной девушкой. Я не допустил, чтобы судебный врач надругался над ее телом, потому что при жизни к ней не прикоснулся ни один мужчина. Имейте в виду.

– Я ни на минуту не сомневался в порядочности вашей дочери, сеньор Дель Пасо-и-Тронкосо. Думаю, несчастье произошло по вине одной из международных преступных группировок, которые орудуют в городе.

– Даже не рассказывайте мне о них. У меня нет ни малейшего желания вмешиваться в ход расследования или внушать вам свое мнение. Вы вольны вести расследование как считаете нужным.

Единственным виновным в наводнении был инженер Дрюу. Он предсказал его десять лет назад, а потом отказался от своих слов. Его вина была громадна, как та масса воды, которая в течение многих тысяч дней собиралась капля за каплей и в итоге обрушилась на поселок. За десять лет можно было неоднократно предупредить каждого соседа о беде, которая неминуемо нагрянет, можно было вручную соорудить сотню дамб. Но Дрюу пальцем о палец не ударил. Он как раз заявлял обратное, что, как ни парадоксально, освободило его от ответственности, поскольку люди считали его не прохвостом, а посредственным специалистом.

Прибывающая вода заставила нас покинуть дом в панике. Она не оставила времени позаботиться об имуществе. Однако каждый был рад, что спас собственную шкуру. Единственной из приглашенных, кто не успел убежать, была Хустина. Устав бодрствовать и сплетничать весь вечер, она прилегла в комнате на втором этаже. Помещение оказалось более звуконепроницаемым, чем бункер. Ни шум воды, ни крики спасающихся ее не разбудили.

Ликург задремал, сидя в кресле на втором этаже. Вероятно, ему снился его новый автомобиль. Должно быть, он целовал и ощупывал его со страстью, которой никогда не демонстрировал Ольге. Наводнение застало его врасплох. Стремительный поток воды накрыл пол этажом ниже. По улице неслась вспененная жидкость цвета кофе с молоком. Ликург ужаснулся. Течение могло увлечь за собой машину, также оно могло погубить Хустину. Вода в доме прибывала, в клокотании ему слышалось: «Поторопись, беги, пока не поздно». Интуитивно Ликург понимал, у него есть время спасти или автомобиль, или жену, но не обоих. Машина или Хустина, Хустина или машина? Он решил не раздумывать. Внутренний голос подсказывал: Хустина давно спаслась бегством. Логичное предположение, учитывая, что у нее чуткий сон и ноги как у легкоатлетки. Он заранее поблагодарил провидение за доброту к его жене и, шлепая по воде, рванул на поиски машины. Покидая поселок, он жал на газ – ему казалось, что его преследует бесформенное прожорливое чудовище. Он даже не останавливался подобрать голосовавших под проливным дождем пешеходов. Промокшие и грязные, они испачкали бы обивку «Сантаны». Кроме того, недостатка в транспорте, который мог их выручить, не было.

Проснувшись, Хустина не могла понять, что происходит. На мгновение ей показалось, что она плывет в утлом суденышке, которое волны раскачивают из стороны в сторону. В окна ударяли гигантские буруны, создавая в комнате легкую качку. Невероятно! Спальня ходила ходуном как будто была в какой-нибудь лачуге, а не на втором этаже самого добротного в округе дома. Желтоватый, мертвенный свет проникал из домов наружу, разливаясь за окном холодной лазурью.

С подозрением Хустина подошла к окну и выглянула наружу. От соседских домов (одноэтажных) остались лишь торчащие над водой крыши. Глядя на них, легко было рехнуться, приняв кровли за куски не успевшего расплавиться шоколада. Вода кружила стулья, столы, бумаги, ветки, стволы деревьев, подушки, матрасы. В тусклом свете, рассекаемом дождем, угадывался гроб с безмятежно дремлющей Хулией. Он плыл по течению, окутанный голубоватым сиянием и окруженный венками и цветами, в обилии плавающими вокруг. Гроб удалялся по прямой, словно река, не отклоняясь от курса, несла девушку в подводное царство.

Когда наводнение прошло, Ликург с группой добровольцев вызволил Хустину из плена. Растрепанная, с идиотским выражением лица, она отжимала на себе одежду. Один из спасателей, подумав, что она тронулась умом, схватил ее за руку с намерением вколоть снотворное. Она с силой оттолкнула его, подошла к Ликургу и дала ему пощечину. Домой они отправились в обнимку.

Кебрада Манса – Тихое Ущелье – небольшое поселение, живущее размеренной жизнью в семидесяти километрах ниже по реке. Его обитатели – крестьяне, пришедшие с плато Альтиплано, фермеры, существующие за счет возделывания кукурузы, табака, маниоки и, что греха таить, секретных плантаций коки. Половина из них не понимает испанского, остальные бормочут на нем что-то невнятное. В ходу у них язык кечуа, сохранившийся до наших дней наряду с некоторыми доколумбовыми традициями.

Гроб с телом Хулии причалил к пляжу возле поселения. Вода вынесла на песок также погребальные цветы и венки. Туземцы решили, что спящую деву и диковинные растения река преподнесла им в дар.

Крестьяне без тени сомнения приняли Хулию за святую. Она спустилась с гор в Кебраду Манса, чтобы исполнить священную миссию. Она могла остановиться в сотне поселений, но выбрала именно их. Темноволосая, чувственная, в смерти ее красота была явлена во всей полноте. Они чуть не приняли ее за статую. Однако было очевидно, что она из плоти и крови. Сверхъестественное явление. Спустя три дня, в течение которых ей воздавали почести, тело было по-прежнему нетленным. Она выглядела живой, и казалось, вот-вот откроет глаза. Поэтому ее не оставляли одну. Ведь кто-то должен помочь девушке встать, когда она проснется. Ей читали молитвы, для нее пели, за нее пили в хижине, ставшей ее личным храмом. В пятидесяти метрах, на пляже, началось облагораживание грота, куда планировалась перенести спящую деву навечно.

На какие насмешки обрекла Хулия инспектора Хуареса, который днями и ночами без сна курсировал по реке, взрывая динамитом воду, чтобы труп всплыл на поверхность, пешком обследовал заболоченные участки, по колено проваливаясь в грязь, и в конце концов обнаружил девушку смиренно покоящейся в лачуге, куда он зашел в надежде раздобыть еды. Сложнее, чем отыскать ее, было забрать тело у индейцев. За три дня они провозгласили ее своей покровительницей, вписали в свои традиции. Пара залпов в воздух наверняка убедила бы их передать труп представителям власти. Однако Хуарес был переведен из наркоконтроля в уголовный отдел недавно и пока занимал шаткое положение, не позволявшее ему пользоваться оружием в борьбе за покойников. Он избрал дипломатический путь. Инспектор долго беседовал с деревенскими предводителями. Они уступали при одном условии – позволить им донести труп до города и лично вручить его родителям.

Хулия вернулась под охраной десятков паломников. Гроб вез грузовичок, украшенный индейскими накидками, пальмовыми листьями, фруктами, цветами, поделками из серебра и меди. Позади шли музыканты, исполнявшие на флейтах и свирелях заунывные напевы своего народа. Остальные индейцы были частью молчаливой процессии, все в пончо, сандалиях из дубленой кожи, с поникшими головами, ведомые мелодией, которой они доверили честь выражать коллективную скорбь.

Как бы мне хотелось воскресить Хулию, чтобы спросить, где она предпочла бы быть похороненной. Не сомневаюсь, она выбрала бы Кебраду Манса. Грот на пляже в качестве последнего пристанища вполне в ее стиле. Цена за индейский приют была небольшой, требовалось всего лишь время от времени совершать для них мелкие чудеса, вроде хорошего урожая или исцеления мнимых хромоногих инвалидов. В обмен на эти детские забавы бесхитростные крестьяне осыпали бы ее подношениями.

Будь у нее выбор, Хулия отказалась бы лежать взаперти в пирамиде Патрокла. Однако она не могла открыть одеревеневший рот, не могла заявить об отказе, топнуть ногой, разбить пару тарелок, как она обычно делала при жизни. Бедняжка лишь бессильно усыхала. Легко было представить, как она в недовольстве на неповиновение семьи объявляет спиритический протест: «Пока вы меня не перевезете в теплый склеп, моя душа не явится ни на один спиритический сеанс, пусть меня будут вызывать хоть десять медиумов».

Мне было грустно знать, что Хулию похоронили одну. Григота ее не дождался. После того как наводнение прошло, его труп вырыли из-под тонн грязи. Спасенное тело пришлось сразу предать земле – оно начало вонять. Его сослали в синий мавзолей, вход в который стерегли два каменных ангела и башенка которого возвышалась в восточной части городского кладбища.

Нам, родственником, польстило почтение, с которым крестьяне обошлись с Хулией. Они внесли в ее смерть толику сострадания. Их песнопения вызвали больший эффект, чем погребальная месса на латыни. Они одновременно идеализировали загадочную смерть молодой пары и обострили интерес общественности к раскрытию дела. Индейские стенания были не по душе инспектору Хуаресу. Ему на каждом шагу приходилось отчитываться о ходе расследования. Интересовавший всех вопрос: «Узнали что-нибудь новое, инспектор?» вскоре превратился в давление по телефону от высоких начальников, требовавших скорейшего решения проблемы.

Помню задумчивое выражение лица Хуареса на похоронах. Расслабленный галстук, измазанные глиной ботинки, грязные стекла очков. Инспектор не смел смотреть в глаза незнакомцев. Они шептались о его провале. Его брюхо росло, это было женское, рыхлое, беззастенчивое брюхо. Оно увеличивалось в прямой зависимости от навалившихся на него забот.

Думаю, плохо скрываемые комментарии на похоронах сподвигли его к действиям. Должно быть, покидая кладбище, он начал перетасовывать предположения, и в момент озарения они привели его к разгадке тайны.

Во-первых, он убедился в том, что пару убили. К такому заключению он пришел, руководствуясь теми же соображениями, что и врач, который был уверен, что всякий приходящий к нему на прием болен, иначе зачем здоровому человеку платить деньги за консультацию. Кроме того, раз члены семьи, друзья, начальство и все любопытные стучатся в дверь уголовного отдела, желая получить объяснения, то делают они это, потому что произошло преступление.

Во-вторых, Хуарес удостоверился, что имеет дело с убийством, исполнители которого пренебрегли классическими инструментами (огнестрельное оружие, нож, удавка, бита или опасная бритва); наверняка они прибегли к хитрости, например отравленным стрелам и духовому ружью, ядовитой инъекции или спрею.

В-третьих, так тонко работают только иностранцы. Свои предпочитают умерщвлять грубой силой.

– Я свой дома оставил… А, ну да, я ж домой и иду… Ну ладно, я поскакал тогда. Олюшка, ты не скучай, я быстро!

Эти логические расчеты пролили свет на дело, заставили Хуареса дать команду полицейским прочесать город в поисках праздно шатающихся иностранцев. Или, как инспектор предпочитал выражаться, приезжих. Последовали задержания. Недалеко от шале жили двое чилийцев, значившихся в картотеке отдела краж как карманники. При первом взгляде на них внутренний голос Хуареса завопил «пи-пи-пи», словно счетчик Гейгера, обнаруживший радиацию. Он разрешил своим агентам не стесняться в методах допроса. После ночи побоев дубинками задержанные сознались. Их признания были не совсем ясными, поскольку злодеи обычно противоречивы, поверхностны и нелогичны. Однако того, что они выложили, было достаточно, чтобы выдвинуть обвинение и посадить их в тюрьму как настоящих убийц.

Инспектор Хуарес не верил в правосудие. По опыту он хорошо знал, что в зале суда сознавшиеся преступники отказываются от собственных слов, путают судей и уходят от наказания. По этой причине он не спешил выставлять на обозрение судей результат своего расследования. Он не палач. Он никого не отправил бы на плаху без веской причины. С приезжими Хуарес практиковал «закон бегства». Идеальную проверку. Под предлогом ночного патруля он отзывал охрану из камеры с задержанными, давая тем явную возможность сбежать. Если они невиновны, то предпочтут остаться в тюрьме. Если же они виноваты, то попытаются сбежать. Высунув морду наружу, они встретят поджидающую их расстрельную команду, которая моментально их ликвидирует. Инспектор Хуарес хвастался своей деловитостью.

– Боюсь, скучать мне не дадут, – стрельнула осица подозрительным взглядом на местного Околота. Тот убедительно кивнул. Васюта умчался.

* * *

Пройдя во двор тридцать девятого дома через упомянутый сквозной проезд, двуединый подвел своих спутников к подъезду номер шесть, где в однушке на четвертом этаже и жил после развода с женой Андрей Кожухов по прозвищу Капон. Олюшка, увидев номер подъезда, что-то пробормотала под нос.

Глава XXVIII

– Люблю эту цифру, – более четко повторила она, поймав на себе вопросительные взгляды обоих мужчин. – Я родилась двадцать шестого апреля, поэтому мои счастливые числа – это два, шесть и восемь – как их сумма.

Тем сильнее была удовлетворена осица, увидев, что и номер квартиры – восемьдесят три – содержит одну из любимых цифр.

Случаю было угодно, чтобы эта книга закончилась на двадцать восьмой главе. Данное обстоятельство наводит меня на размышления о закономерности совпадений. На молодежном сленге моей поры под выражением «позиция двадцать восемь» понималась оргия с участием группы мужчин и всего одной женщины. Так и представляется бездомная сучка в окружении своры кобелей. Среди подростков существовал жестокий по своей сути обычай: бандой они выходили на улицу и знакомились – при обоюдном согласии или без него – с легко доступной девушкой или проституткой, после чего овладевали ею по очереди, словно были агрессивным, враждебным и развратным стадом.

– Прости, что с тройкой облом получился, – заметив, куда смотрит осица, усмехнулся Ломон.

– Ну почему же, – возразила та. – Восемь плюс три – это одиннадцать, а один плюс один – это как раз два. Так что все в полном порядке.

– Повезет тебе, значит, в этой квартире. Веришь? – хохотнул двуединый. – Может быть, клад найдешь или старую заначку Капона отыщешь.

Ломон открыл дверь, впустил гостей и вошел сам, отметив частью сознания Лома, что вторая его ипостась жила почти в тех же условиях, что и он сам. Первым делом, уже благодаря капоновской части, он поставил на быструю зарядку смартфон – теперь тот стал не бесполезной, а необходимой вещью. Затем двуединый, собрав нужную одежду и оставив полковника с осицей в комнате под присмотром улегшегося на любимый коврик Медка, отправился в ванную переодеваться – заявляться к родителям в преображенном межмировыми переходами наряде ему не хотелось. Вернувшись, он застал Ивана Гунтаровича и Олюшку за оживленной беседой. Последнее, что он успел услышать перед тем, как собеседники, повернувшись к нему и вроде как даже смутившись, закрыли рты, был вопрос Силдедзиса:

– Если нет полиции, кто же тогда у вас там следит за порядком?..

Двуединый с укоризной глянул на Олюшку:

– Что, уже все разболтала?

– Я ничего не разбалтывала! – вспыхнула осица. – Мы просто беседовали!

– Ольга… – погладив лысину, начал старик и тут же поправился: – Олюшка всего лишь любезно согласилась удовлетворить мое любопытство.

– И вы ей, конечно, сразу поверили, – хмыкнул Ломон.

– Профессия приучила меня верить только фактам, – сказал на это здешний Околот. – А из фактов я пока имею лишь троих странных людей и собаку, из которых двое определенно знают меня… даже трое, поскольку и пес явно отнесся ко мне как к знакомому… но которых совершенно точно впервые вижу я, а одну из них хорошо… подчеркиваю, очень хорошо!.. знает журналистка Гугкаева, но вот обратного узнавания нет и в помине. Мало того, если современная девушка не знает, что такое пост…

– Я знаю, что такое пост! – взвилась Олюшка. – На него часовых ставят, когда что-то охраняют. Или когда мясное не едят по всяким там религиозным причинам. Но я в бога не верю, и не надо меня этим упрекать!

– Вот, – кивнул Силдедзис. – Что и требовалось доказать. Девушка или не просто вышла из леса, но там и жила до сих пор, но тогда бы про часовых не знала и уж тем более не читала бы Джерома, или, – старик, улыбнувшись, подмигнул насупившейся осице, – или явилась сюда из параллельного мира, что объяснило бы и откуда остальные знают меня, если в том мире существует моя копия. Правда, тут имеется одна неувязка: двое из вас или даже трое, считая собаку, определенно отсюда родом, даже свое жилье имеется. Однако Олюшка мне эту загадку уже объяснила, сказав, что вы в тот мир попали случайно. Я лишь не успел понять из ее рассказа, каким образом из двух человек получился один, но подозреваю, что это как-то связано с криминалом, у меня на это профессиональный нюх…

– Я ему не говорила, чем занимался Лом! – глянув на Ломона, тут же выпалила Олюшка.

– Из двух один получился не из-за криминала, а из-за случайного бонуса межмирового перехода, – пробурчал двуединый. – Но даже и криминал, с которым кто-то из нас, возможно, был связан, в компетенцию здешних правоохранительных органов не входит. И все-таки меня поражает главное: как вы, серьезный взрослый человек, так легко поверили во всю эту… псевдонаучную фантастику?..

– Еще раз повторю, – терпеливо проговорил полковник в отставке, – я верю только фактам. И пока услышанное, не считая некоторых деталей, мне кажется вполне логичным. И теперь я жду, что вы посвятите меня во все эти детали более подробно. Сразу скажу: я действую не как представитель каких-либо органов, а исключительно в качестве частного лица, удовлетворяя лишь свое собственное любопытство. Даю слово офицера, что дальше меня то, что я от вас узнаю, не уйдет.

– А если я вам сейчас скажу, что Ольга… э-э… Тетерина просто поехала крышей, а мы с Васютой знаем вас, потому что вы к нам, когда мы еще в школе учились, приходили на уроки патриотического воспитания как заслуженный милиционер?

– Вот тебе за Ольгу, – получил двуединый внезапную и весьма чувствительную затрещину от осицы, – как и обещала. А вот тебе за крышу! – получил он и добавку.

– Олюшка совершенно здорова, – улыбнулся увиденному старый полковник. – Я благодаря моей профессии и немалому опыту могу почти со стопроцентной точностью определить это, даже не будучи психиатром. Да и в школах я за всю мою жизнь ни разу не выступал, кроме как на утренниках, когда сам был ребенком. Поэтому прошу: давайте не будем юлить. Предупреждая ваш следующий вопрос, зачем вам это надо, отвечу вопросом же: а где бы вы сейчас были и как бы выкручивались, не окажись я случайным свидетелем вашей увлекательной беседы с полицейскими?

– За это вам, конечно, большое спасибо, но…

– …Но где гарантии, что подобного не повторится? Ведь даже документов у нашей любезной Олюшки нет, не так ли?

– Так ли… – вздохнул, сдаваясь, Ломон. Он был вынужден признать, что помощь в случае чего и впрямь может оказаться нелишней, да и Ивана Гунтаровича, пусть и в другой его ипостаси, он знал как порядочного человека. – Что вы уже знаете и что хотите узнать еще? Задавайте ваши вопросы.

* * *

Вопросов у полковника в отставке было много, и задавал он их четко, грамотно, со знанием дела – чувствовался опыт работы в соответствующих структурах. Особенно тщательно он расспрашивал о сложившихся в Мончетундровске взаимоотношениях между всеми населяющими его «слоями общества». Узнав, что органов правопорядка как таковых там нет в принципе, здешний Околот многозначительно хмыкнул. Услышав от Ломона, что его тамошняя ипостась пыталась поначалу если не следить за порядком, то по крайней мере улаживать некоторые споры, хмыкнул еще раз, уже одобрительно. И переспросил вдруг:

– Значит, там у меня фамилия Околотов?

– Ну да, – кивнул двуединый. – Просто ваш отец, то есть его отец… В общем, он не хотел, чтобы…

– Повторять эту историю не нужно, на память пока не жалуюсь, – отмахнулся полковник, – мой вопрос был сугубо риторическим. Просто это весьма удачно, что он Околотов, а я Силдедзис.

– Почему? – недоуменно заморгал Ломон, и в самом деле не видя в таком сравнении смысла.

– А потому, – сведя седые брови, с непонятным вызовом посмотрел на него Иван Гунтарович. – Потому что так нас путать не станут. Он Околот, а я буду… ну, скажем, Силадан.

– По-очему?.. – уронил челюсть двуединый.

– Экий ты почемучка! – перешел вдруг на «ты» Силдедзис. – Не знаю почему. Читал где-то про какого-то Силадана, вроде как про Север тоже что-то. Главное, с фамилией созвучно.

– Да нет же! – встрепенулся Ломон, злясь на себя за идиотское поведение. – Я о другом. Какая вам разница, одинаково вас с ним зовут или по-разному, если вы живете в разных мирах?

– Так теперь-то в одном будем, – погладив лысину, улыбнулся бывший полковник. – Переезжаю я.

– Куда?! – дуэтом ахнули двуединый с осицей. И даже Медок удивленно гавкнул.

– Туда, – махнул рукой Силдедзис. – К Околоту. Здесь у меня все равно никого нет – родители давно умерли, семью так и не завел…

– Так и там у вас тоже никого нет! – воскликнул Ломон. – Верите?

– Там у меня есть я, – припечатал по колену ладонью Иван Гунтарович. – Вот в это я верю. И в то, что порядок мы там со мной наведем, тоже верю. Если еще вон девчонки помогут, – подмигнул он Олюшке. – А мы им соответственно.

Осица внезапно зарделась. А двуединый аж закашлялся. И отдышавшись, выдавил:

– Эти девчонки – бандитки, вы разве не поняли?

Олюшка влепила ему очередную оплеуху, а Силдедзис сказал:

– Зато они там – реальная, пусть и неофициальная сила, которую все уважают. Вот мы на эту силу и обопремся. Ты ведь, Олюшка, не станешь возражать, если мы вашу силу еще, так сказать, усилим?

– Да я-то что… – непривычно смущенно потупила взгляд осица. – Но еще ведь Светуля с Анютой есть, что они скажут.

– Но ты ведь им объяснишь, ты девушка грамотная, сама-то ведь все понимаешь. С учетом того самого контрафактного бизнеса, что вы намереваетесь замутить, усиление вам уж точно не помешает.

– Артефактного, – поправил Ломон.

– Артефакты тоже могут быть контрафактами, – резонно заметил бывший полковник. – Никто ведь их происхождения не знает.

– И все-таки зачем вам это?.. – пробормотал двуединый.

– Да затем, что здесь я уже протухать начинаю, а там, с собой-то на пару, такую движуху устрою – помереть некогда будет!

Глава 20

Договорились, что, когда Ломон навестит родителей, а Васюта закончит свои дела, они свяжутся с Иваном Гунтаровичем по телефону, и он их заберет.

– В каком смысле заберете? – не сразу понял двуединый, у которого это слово из уст бывшего милиционера прозвучало в соответствующем смысле.

– Для начала вот что… – поморщился бывший полковник. – Вы с Околотом как – на «ты» или на «вы»?

– На «ты», – ответил Ломон. – Околот сказал, что у них там «выкать» не принято, а его вообще корежит от этого.

– Вот и меня корежит. И коли мы все туда, где это не принято, так и так отправляемся, давайте сразу к нормальному обращению и привыкать. Ну и Силаданом меня зовите, чтобы я и к этому привыкать начал.