Гроб с телом Хулии причалил к пляжу возле поселения. Вода вынесла на песок также погребальные цветы и венки. Туземцы решили, что спящую деву и диковинные растения река преподнесла им в дар.

Кайл кивнул.

– Наверняка это было тяжело.

Крестьяне без тени сомнения приняли Хулию за святую. Она спустилась с гор в Кебраду Манса, чтобы исполнить священную миссию. Она могла остановиться в сотне поселений, но выбрала именно их. Темноволосая, чувственная, в смерти ее красота была явлена во всей полноте. Они чуть не приняли ее за статую. Однако было очевидно, что она из плоти и крови. Сверхъестественное явление. Спустя три дня, в течение которых ей воздавали почести, тело было по-прежнему нетленным. Она выглядела живой, и казалось, вот-вот откроет глаза. Поэтому ее не оставляли одну. Ведь кто-то должен помочь девушке встать, когда она проснется. Ей читали молитвы, для нее пели, за нее пили в хижине, ставшей ее личным храмом. В пятидесяти метрах, на пляже, началось облагораживание грота, куда планировалась перенести спящую деву навечно.

– Так и было, – сказала Элизабет, – но потом появился Джек, с татуировками, с растрепанными волосами, всегда в одной и той же одежде. Ему было плевать, хорош он или нет. Он выглядел так, что хуже просто некуда, и наслаждался этим.

На какие насмешки обрекла Хулия инспектора Хуареса, который днями и ночами без сна курсировал по реке, взрывая динамитом воду, чтобы труп всплыл на поверхность, пешком обследовал заболоченные участки, по колено проваливаясь в грязь, и в конце концов обнаружил девушку смиренно покоящейся в лачуге, куда он зашел в надежде раздобыть еды. Сложнее, чем отыскать ее, было забрать тело у индейцев. За три дня они провозгласили ее своей покровительницей, вписали в свои традиции. Пара залпов в воздух наверняка убедила бы их передать труп представителям власти. Однако Хуарес был переведен из наркоконтроля в уголовный отдел недавно и пока занимал шаткое положение, не позволявшее ему пользоваться оружием в борьбе за покойников. Он избрал дипломатический путь. Инспектор долго беседовал с деревенскими предводителями. Они уступали при одном условии – позволить им донести труп до города и лично вручить его родителям.

– Теперь я понимаю, чем это было привлекательно, – сказал Кайл.

Хулия вернулась под охраной десятков паломников. Гроб вез грузовичок, украшенный индейскими накидками, пальмовыми листьями, фруктами, цветами, поделками из серебра и меди. Позади шли музыканты, исполнявшие на флейтах и свирелях заунывные напевы своего народа. Остальные индейцы были частью молчаливой процессии, все в пончо, сандалиях из дубленой кожи, с поникшими головами, ведомые мелодией, которой они доверили честь выражать коллективную скорбь.

– Да.

Как бы мне хотелось воскресить Хулию, чтобы спросить, где она предпочла бы быть похороненной. Не сомневаюсь, она выбрала бы Кебраду Манса. Грот на пляже в качестве последнего пристанища вполне в ее стиле. Цена за индейский приют была небольшой, требовалось всего лишь время от времени совершать для них мелкие чудеса, вроде хорошего урожая или исцеления мнимых хромоногих инвалидов. В обмен на эти детские забавы бесхитростные крестьяне осыпали бы ее подношениями.

– Он мог снять с тебя это бремя, позволить тебе хоть раз побыть собой.

Будь у нее выбор, Хулия отказалась бы лежать взаперти в пирамиде Патрокла. Однако она не могла открыть одеревеневший рот, не могла заявить об отказе, топнуть ногой, разбить пару тарелок, как она обычно делала при жизни. Бедняжка лишь бессильно усыхала. Легко было представить, как она в недовольстве на неповиновение семьи объявляет спиритический протест: «Пока вы меня не перевезете в теплый склеп, моя душа не явится ни на один спиритический сеанс, пусть меня будут вызывать хоть десять медиумов».

– Именно.

Мне было грустно знать, что Хулию похоронили одну. Григота ее не дождался. После того как наводнение прошло, его труп вырыли из-под тонн грязи. Спасенное тело пришлось сразу предать земле – оно начало вонять. Его сослали в синий мавзолей, вход в который стерегли два каменных ангела и башенка которого возвышалась в восточной части городского кладбища.

Когда напряжение Элизабет ослабло, она увидела, что выражение лица Кайла на самом деле вовсе не выжидательное, а скорее заинтересованное. Он смотрел на нее сосредоточенно и с интересом, но не выжидательно, что, честно говоря, было необычно. Элизабет давно обнаружила, что в обстановке, подразумевающей возможность соблазнить женщину, мужчины крайне редко проявляют внимание не с целью что-то этим приобрести. Иными словами, уделять внимание ради внимания как такового, не требуя и не ожидая ничего взамен, мужчинам было не свойственно. Теперь Элизабет начинала понимать, что Кайла, похоже, не слишком волновало, понравится он ей или нет. Всем своим видом он как будто говорил: «Я и без того получаю достаточно женского внимания, когда развлекаюсь с женой (и без нее), и моя самооценка не зависит от твоей реакции на меня» – а это означало, что он мог вести себя с Элизабет спокойно, естественно и расслабленно, и их взаимодействие не было пронизано подспудным отчаянием и желанием заслужить ее одобрение, что Элизабет неизбежно восприняла бы как давление или попытку взвалить на нее груз своих ожиданий. Теперь она осознала, что чем-то подобным как раз и привлек ее Джек много лет назад, и попыталась объяснить это Кайлу.

Нам, родственником, польстило почтение, с которым крестьяне обошлись с Хулией. Они внесли в ее смерть толику сострадания. Их песнопения вызвали больший эффект, чем погребальная месса на латыни. Они одновременно идеализировали загадочную смерть молодой пары и обострили интерес общественности к раскрытию дела. Индейские стенания были не по душе инспектору Хуаресу. Ему на каждом шагу приходилось отчитываться о ходе расследования. Интересовавший всех вопрос: «Узнали что-нибудь новое, инспектор?» вскоре превратился в давление по телефону от высоких начальников, требовавших скорейшего решения проблемы.

– Джек со мной не разговаривал, – сказала она, – и это, если подумать, как ни странно, тоже было плюсом.

Помню задумчивое выражение лица Хуареса на похоронах. Расслабленный галстук, измазанные глиной ботинки, грязные стекла очков. Инспектор не смел смотреть в глаза незнакомцев. Они шептались о его провале. Его брюхо росло, это было женское, рыхлое, беззастенчивое брюхо. Оно увеличивалось в прямой зависимости от навалившихся на него забот.

Кайл приподнял светлую бровь.

Думаю, плохо скрываемые комментарии на похоронах сподвигли его к действиям. Должно быть, покидая кладбище, он начал перетасовывать предположения, и в момент озарения они привели его к разгадке тайны.

– Давай поподробнее.

Во-первых, он убедился в том, что пару убили. К такому заключению он пришел, руководствуясь теми же соображениями, что и врач, который был уверен, что всякий приходящий к нему на прием болен, иначе зачем здоровому человеку платить деньги за консультацию. Кроме того, раз члены семьи, друзья, начальство и все любопытные стучатся в дверь уголовного отдела, желая получить объяснения, то делают они это, потому что произошло преступление.

– Мы регулярно видели друг друга в барах и ночных клубах в течение нескольких месяцев. И он всегда, ну, игнорировал меня.

Во-вторых, Хуарес удостоверился, что имеет дело с убийством, исполнители которого пренебрегли классическими инструментами (огнестрельное оружие, нож, удавка, бита или опасная бритва); наверняка они прибегли к хитрости, например отравленным стрелам и духовому ружью, ядовитой инъекции или спрею.

– И это тебя привлекало?

В-третьих, так тонко работают только иностранцы. Свои предпочитают умерщвлять грубой силой.

– Странно, да? Но так ведь и было. Похоже, чем меньше он во мне нуждался, тем привлекательнее становился.

– Потому что он казался независимым, сильным, самостоятельным, не искал твоего одобрения, не был прилипчивым.

Эти логические расчеты пролили свет на дело, заставили Хуареса дать команду полицейским прочесать город в поисках праздно шатающихся иностранцев. Или, как инспектор предпочитал выражаться, приезжих. Последовали задержания. Недалеко от шале жили двое чилийцев, значившихся в картотеке отдела краж как карманники. При первом взгляде на них внутренний голос Хуареса завопил «пи-пи-пи», словно счетчик Гейгера, обнаруживший радиацию. Он разрешил своим агентам не стесняться в методах допроса. После ночи побоев дубинками задержанные сознались. Их признания были не совсем ясными, поскольку злодеи обычно противоречивы, поверхностны и нелогичны. Однако того, что они выложили, было достаточно, чтобы выдвинуть обвинение и посадить их в тюрьму как настоящих убийц.

– Именно.

Инспектор Хуарес не верил в правосудие. По опыту он хорошо знал, что в зале суда сознавшиеся преступники отказываются от собственных слов, путают судей и уходят от наказания. По этой причине он не спешил выставлять на обозрение судей результат своего расследования. Он не палач. Он никого не отправил бы на плаху без веской причины. С приезжими Хуарес практиковал «закон бегства». Идеальную проверку. Под предлогом ночного патруля он отзывал охрану из камеры с задержанными, давая тем явную возможность сбежать. Если они невиновны, то предпочтут остаться в тюрьме. Если же они виноваты, то попытаются сбежать. Высунув морду наружу, они встретят поджидающую их расстрельную команду, которая моментально их ликвидирует. Инспектор Хуарес хвастался своей деловитостью.

– Его незаинтересованность была привлекательной, потому что это кардинально отличалось от твоего детского опыта, когда ты постоянно была объектом внимания других людей.

– Похоже, что так.

– А внимание других людей утомляет, потому что их ожидания воспринимаются как неподъемная ответственность.

Глава XXVIII

– Да.

– Ты чувствуешь себя обязанной оправдать эти ожидания, потому что не хочешь разочаровывать людей. Но их стандарты настолько высоки, что в конечном счете ты все равно их разочаруешь. Тут в любом случае без шансов.

Случаю было угодно, чтобы эта книга закончилась на двадцать восьмой главе. Данное обстоятельство наводит меня на размышления о закономерности совпадений. На молодежном сленге моей поры под выражением «позиция двадцать восемь» понималась оргия с участием группы мужчин и всего одной женщины. Так и представляется бездомная сучка в окружении своры кобелей. Среди подростков существовал жестокий по своей сути обычай: бандой они выходили на улицу и знакомились – при обоюдном согласии или без него – с легко доступной девушкой или проституткой, после чего овладевали ею по очереди, словно были агрессивным, враждебным и развратным стадом.

– Да-да, точно.

Я рассказал об этом ритуале, потому что чувствую себя сволочью. Раскрыв вам самые интимные подробности из жизни Хулии, я как будто отдал свою возлюбленную шайке мерзавцев, чтобы они практиковали с ней позицию двадцать восемь. Я подлец. Я выставил ее вам на обозрение. Раздвинул ее ноги, чтобы вы насладились видом ее розового ущелья. А ведь бедняжка мертва, она не в состоянии натянуть даже набедренную повязку. Я раскаиваюсь в том, что прилюдно ворошил ее грязное белье. Однако в то же время, думаю, это было неизбежно. Только так она остается живой. Всмотревшись в дело под таким углом, читатели почувствуют себя защитниками дьявола, которым представлен кандидат на канонизацию святого. Получите ваши роли. Я возлагаю на вас обязанность раздеть ее, осмотреть тело на предмет гниения, наличия следов анестезии и знаков святости.

– И в итоге ты избегаешь попадания в такие ситуации, выработав в себе непереносимость эмоциональной зависимости.

– Однажды мой преподаватель психологии сказал, что настоящее определение любви – это когда мы расширяем собственные границы, чтобы включить в них объект любви. Тогда некоторые черты его характера становятся и нашими тоже. И, наверное, мне нравился бунтарский настрой Джека, его пренебрежение к условностям, безразличие к тому, что о нем подумают, и да, независимость, отсутствие потребности в моем одобрении. Я считала, что именно этих черт мне и не хватает. Думаю, с ним я чувствовала себя целостной. Мы дополняли друг друга.

В этот момент из-под каретки моей пишущей машинки должен бы родиться печальный афоризм, задающий отрывку тон, подобающий трауру по Хулии. Кстати было бы рассказать читателям и о панихиде на девятый день после похорон, службах по прошествии месяца, двух и так далее. Однако мне не удается подстроиться со своей гитарой под ритм похоронного шествия. В самый раз было бы признаться, что после смерти Хулии моя жизнь пошла под откос, рухнула, как подстреленный мул. Но скажи я это, я бы вам соврал. С исчезновением Хулии я обрел вместе с болью спокойствие. Что не означает безразличия, оно означает, что после ее смерти в моей душе настала суровая зима, сковавшая источники сил и разукрасившая их в ледяную лазурь, цвет зрелости и смирения. Сейчас моя жизнь полна ее оттенков. Порой мне хочется, чтобы краски сгустились, напитались слезами плакальщиц, поскольку привидения, как ни обидно, питаются нашим горем. Печаль проходит, и наши призраки покидают мир живых.

– А сейчас с этим у вас явные проблемы.

Вы ошибаетесь, если думаете, что я ее разлюбил. Я люблю ее, пусть моя страсть – затупившийся бур, и он никогда не пробьет мрамор, в который она заточена. Я представляю, как она гуляет по просторам, где нет ни звука, ни света, ни осязаемых форм и куда никогда не долетят мои слова.

– В смысле?

Мои чувства к Хулии находили выражение в странных поступках, на которые меня толкали смутные импульсы. Они, например, побуждали меня выяснить, от чего они с Григотой умерли. Я как будто повиновался стрелке вынутого из кармана компаса, указывавшего, куда направлялась и где находилась Хулия. Иногда мне удавалось отыскать ее след, иногда я переставал слышать ее голос. Однако мои паранормальные ощущения не мешали мне брести по жизни дальше. В то время я реализовывал проекты и выделывал такие трюки, которые прежде казались мне невозможными.

– Просто Джек нуждается в твоем одобрении. Очень нуждается, и это видно. – И Кайл качнул головой в сторону бара: Джек пристально смотрел на нее, а поймав ее взгляд, нервно помахал ей рукой.

Одним из моих достижений той поры была первая персональная фотовыставка. Она прошла в доме культуры. Ира с помощью мэра получила разрешение устроить ее в одном из помещений. Патрокл, в свою очередь, с великим нежеланием оплатил печать фотографий, рамки, приглашения, изготовление афиш и программок.

– Да, это правда, – сказала она, помахав в ответ. Джек никогда еще не казался таким маленьким, потому что Кейт возвышалась над ним в своих туфлях на огромной платформе.

Элизабет опять повернулась к Кайлу.

Я расхохотался, увидев свое имя на афише: «Хонас Ларрива. Портреты. Экспрессия и гуманизм». Я перечитал объявление, не веря своим глазам. Это не мое имя, а лишь омоним, фотографии сделаны другим человеком. К тому времени из моей памяти стерлись годы блужданий с прижатым к груди «Никоном», бессонные ночи выуживания лучших кадров из ворохов снимков. Бессонными ночами я работал более тщательно, чем старатель, моющий золото в заброшенной реке. Затем днями напролет упражнялся в алхимии, закрывшись в темной комнате. Результат – галерея портретов. Я решил не выставлять натюрморты, пейзажи или абстрактные зарисовки, ограничившись людьми. Развесил гроздья лиц со всевозможными выражениями: строгие, улыбчивые, загадочные, жадные, сладострастные, глупые, дикие. Я хотел, чтобы мои творения не позволили скользящим по ним взглядам подвергнуть себя насилию без борьбы, чтобы они поиздевались над посетителями, повыли на них, отхватили им зубами мочки ушей. Одни спокойные, другие свирепые – группа моих портретов образовывала первобытное племя. В галерее они, к моему сожалению, выглядели более цивилизованно, чем в студии. Развесив работы в салоне для публики, я их одомашнил. Я позволил обескровить их рамками, подгонкой, нумерацией, наименованиями и оценкой стоимости. Мое собственное имя, красовавшееся на плакате у входа, напечатанное на каждом приглашении и в каждой программке, превращалось в кастрированное слово, как молоко «Клим», «Кока-кола» или прокладки «Модесс». После выставки мне была уготована прямая дорога в супермаркет, где меня, пастеризованного, проспиртованного и с ярлыком, поместят в витрину.

– Ты психотерапевт или что-то в этом роде?

– Я занимаюсь криптой.

Выставка прошла с успехом. Записям в гостевой книге не было конца. У меня заслезились глаза при попытке подсчитать их количество. В течение двух недель любопытные раскрывали рты, стоя напротив моих творений. Те, что посмелее, подходили ко мне с поздравлениями. Я выслушивал советы: дельные и дурацкие, от художников и людей с дурным вкусом, покровительственные, авторитарные, наивные. Лучший из них: темой следующих работ должна быть женская нагота, ничто не привлекает публику так, как аппетитный женский зад. Над этим предложением я до сих пор думаю.

– А.

Выставка прошла с успехом. Однако я не продал ни одной фотографии. Само по себе отсутствие желающих купить что-либо не огорчило меня. Нам, новичкам, тяжело расставаться с первыми работами. Коммерческая неудача предприятия встревожила бы меня меньше, если бы Талию из-за моего провала не мучила головная боль. Она была весьма обеспокоена. Причина: в доме нет места для складирования кучи портретов в рамках. Уверен, будь Талия смелее, она сожгла бы их, чтобы они не нарушали пространственный баланс внутри нашего жилища. Не исключено, что она предложила бы мне изготовить из них микрофильм и хранить его в наперстке.

Тем временем на другом конце зала Джек рассказывал Кейт:

Однако если бы Талия уничтожила мои произведения, то не из злого умысла, а из соображений поддержания порядка в доме. В глубине души она чрезвычайно радовалась моему занятию фотографией.

– Что меня в первую очередь привлекло в Элизабет – так это ее энергия.

– Наконец-то ты отыскал свое призвание, – сказала она решительным тоном, и ее слова прозвучали как безапелляционное заявление.

– Энергия?

В последнее время Талия стала заметно более волевой и уверенной в себе. Эта смелость сделала ее отчасти властной. С нею происходили метаморфозы – вплоть до одежды. Она всегда отдавала предпочтение шелку и женственным нарядам, сейчас же носила траурные одеяния в спортивном стиле, почти мужскую одежду, черные брюки и пиджак, маленький черный галстук. Уже несколько недель она не надевала юбку.

– Ее образ жизни, ее дух. Понимаешь, о чем я? Она была умной, интересной, бесшабашной, жила сегодняшним днем, была готова пробовать что угодно, искала приключений.

– Ты мне не ответил, – настаивала она. – Ты отыскал свое призвание в фотографии?

Кейт кивнула.

– Не знаю. Я неделями только и думал об организации этого дерьма.

– Кайл не такой уж и любитель приключений.

– Не умаляй свои таланты. Выставка может стать отправной точкой в создании главного в твоей жизни произведения.

– Серьезно?

– Талия, я рад, что ты всерьез воспринимаешь мои потуги и не разделяешь мнения экспертов. В одной статье они называют меня перспективным любителем.

– То есть мы, конечно, делаем это вместе, – сказала она, неопределенно кивнув в сторону полуобнаженных женщин у шеста. – Но я хожу еще кое к кому, чтобы удовлетворить другие потребности.

– Какая дерзость! Я считаю тебя профессионалом, – возмутилась она.

– Какие потребности?

– Кайл на самом деле не фанат жестких игр, поэтому, когда мне хочется побыть снизу, у меня есть Ларри, а когда сверху, у меня есть Маркус. Я люблю меняться ролями.

– Профессионалом? Не произноси это слово в присутствии своих родителей. Ведь это они создали мне образ любителя. В их представлении профессиональный фотограф – это тот, кто слоняется по торжествам и продает за гроши свои услуги или ставит свой штатив на городской площади, предлагая провинциалам сфотографироваться. Твои родители наложили вето на профессию фотографа. Это ремесло, не достойное их зятя, но в качестве хобби они его одобряют.

– Ага.

– В любом случае ты профессионал.

– Хотелось бы им стать. Но мне не хватает опыта.

– Для серьезной порки у меня есть Билл, он опытный и осторожный. Для пеггинга и римминга есть Поли, это я делаю только с ним. С Малкольмом у нас всякие нежности. С Кристианом, киноманом из Канады, мы по вечерам смотрим фильмы. В рестораны я хожу с Джоном, он большой гурман. Я не столько бисексуалка, сколько, наверное, би-любопытная, но иногда без Бритни мне никак. А еще есть Джейсон – я сама не очень-то по краш-фетишу, но мне нравится, что Джейсона это так заводит.

– Работай усердно и наберешься, – сказала Талия.

– Что это вообще такое?

– Ой, там по-разному бывает, но Джейсон любит, когда я беру какой-нибудь фрукт или овощ с толстой кожурой и давлю его ногой.

Мне показалось, что меня пришпорили. Ощущение, что Талия оседлала меня и натягивает поводья, не покидало меня в то время. Смерть Хулии вызвала перемены в нас обоих. Вместе с Хулией в могилу отправилась и наша старая кожа. Однако сначала была лишь боль. Талия страдала сильнее всех. Для усмирения ее мук тут же были призваны успокоительные. Из плена транквилизаторов она вышла более крепкой, чем раньше. Я с трудом узнал в ней свою жену. Вчера она была покорна родителям, мужу и Римской курии [41], теперь она стала строптивой. Ее умение отстаивать свое мнение граничит с жестокостью. Она тиранит родителей, будучи к ним требовательной и не дает им спуску.

– Ого. Ну, у тебя целый гарем.

– Я предпочитаю аналогию с грамотно диверсифицированным инвестиционным портфелем. Вы с Элизабет кладете все свои эмоциональные яйца в одну корзину, а это рискованно. Люди меняются, им становится скучно, они бросают тебя, идут по жизни дальше, умирают. Я понимаю, что в любой момент любой человек может взять и уйти. Ничто не вечно. Даже Кайл. Вот почему я не верю в одного-единственного. Я не хочу одного партнера. Я хочу целую команду выдающихся людей, каждый из которых будет работать, так сказать, на фрилансе и вносить свой вклад в экономику моего сердца.

Я переживал смерть Хулии совсем иначе. В течение первых недель я постоянно ощущал ее присутствие. Тень Хулии навечно повисла облаком над моей головой. Тень, как от огромного влюбленного ската, который вот-вот меня проглотит. Пробуждаясь от сна, я слышал ее голос и потому воображал, что она провела ночь в беседе со мной, сидя на кровати. На улице она вселялась в школьниц, шедших мне навстречу. Однажды, расчесываясь, я увидел в зеркале вместо своего отражения лицо Хулии и остолбенел от испуга. Трагическая судьба у мертвых – становиться нашими наваждениями.

– А как же насчет, не знаю, стабильности?

Справившись с потрясением, я подыскивал объяснение, пытался убедить себя, что мое воображение просто разбушевалось. Я нерешительно призывал разум к порядку, чтобы он снова меня не покинул. Не помогло. Следующей ночью ветер, перебирая листья, указал мне на Хулию, бегущую прочь в ночной сорочке. Ее явления превратили меня в адепта спиритизма. Чем больше я убеждался в том, что Хулия продолжает существовать на этом свете, тем больше находил тому доказательств. Самое красноречивое появилось в тот вечер, когда к нам на ужин пришли Эстебан и его жена. Встреча прошла самым обычным для того времени образом. Никакой музыки, море сигар, немного выпивки и неуклюжий траурный разговор – беседа, ограниченная цензурой, то продвигающаяся вперед, то отступающая назад из-за боязни вызвать болезненные воспоминания. Проводив гостей, я вернулся во внутренний дворик забрать стулья. На песке посреди одной из клумб красовалось пятно женской мочи. У кого, как не у Хулии, была привычка облегчаться за пределами туалета?

– Стабильность – это фантазия середины прошлого века. Это порождение тех времен, когда у каждого была одна работа и один сексуальный партнер на всю жизнь. А что сейчас? Сокращения после очередной реорганизации, по сути, стали нормой ведения бизнеса. И забудь об одном сексуальном партнере – теперь мы спим с десятками людей до брака, а потом вступаем в брак несколько раз. Нет, стабильность возможна только тогда, когда все согласны заботиться друг о друге в течение длительного времени. В наши дни надо двигаться быстро и все ломать[22]. Мы живем в эпоху свайпа влево, понимаешь? У стабильности плохая рентабельность. Так что сейчас самая важная ценность – это не стабильность, а гибкость плюс определенная индивидуалистическая жилка.

Я вступил с ней в воображаемый диалог:

– Ты прямо описываешь жизненное кредо моего начальника.

– Черт подери, зачем ты помочилась в цветы?

– Так и у моего то же самое! Я работаю в сфере технологий, и, наверное, именно поэтому мне нравится такой стиль жизни. Открытые браки – это революция. На самом деле многие люди в айти отказываются от моногамии. Видишь тех четырех женщин у шеста? Они все кодеры.

– Если бы я помочилась на бетон, то забрызгала бы себе лодыжки.

– Правда?

Как бы рад я был знать, что дух Хулии материализовался среди моих розовых кустов, задрал юбку, сел на корточки и оросил цветник. С какой готовностью я подставил бы ладонь под струю этого цветочного одеколона.

– Правда.

– Я бы никогда не догадался.

Убежденность в том, что меня преследует писающий призрак, продлилась недолго. Спустя пару месяцев я понял, что ответственность за поливку сада лежала совсем не на Хулии. Объяснение случившемуся я обнаружил во время путешествия, в которое отправился с Талией и ее родителями. Мы прибыли в известный монастырь. Три сотни лет истории, картины в стиле Школы Куско [42], столетние оливковые деревья. Кроме нас, туристов не было. Монах принялся показывать нам колониальные картины кисти неизвестного художника. Талия исчезла на пару минут. Я отправился на ее поиски, полагая, что она осталась в церкви. Захожу в неф и вижу, как она сидит на корточках за исповедальней и мочится на пол. Она меня не заметила. Я на цыпочках вышел из церкви и вернулся к группе. С трудом сдерживаю радость. Талия переняла дурную привычку умершей сестры. Так выражалась ее боль. Она сменила Хулию в ее проделках с таким же чувством долга, с которым на место умершего часового заступает новый.

– Айтишники, как правило, ориентируются на сбор данных и поиск решения. Когда они смотрят на стандартный брак, то видят продукт, который не работает у семидесяти пяти процентов пользователей. Поэтому они проводят итерации и выявляют проблемы.

Однако прежде чем разувериться в сверхъестественном присутствии Хулии, я всерьез поддался спиритическим настроениям. Раздобыл книги. В них говорилось, что главной заботой Хулии было покинуть земной мир и войти в круг перевоплощений. Оставаясь в мире живых, она демонстрировала невоспитанность, как балагуры, которых прогоняют с вечеринки, но те не собираются покидать заведение.

– То есть спят с кем попало?

– Я предпочитаю другую формулировку: не столько «спят с кем попало», сколько «максимизируют добавленную стоимость за счет синергии».

Сильнее всего я испугался, когда, выйдя из церкви, наткнулся на Хулию, сидевшую на ступеньках спиной ко мне. Я узнал ее смолисто-черные волосы. На ней был бирюзовый пиджак и серая юбка, в которые она была одета (или которые сняла) в ночь убийства. Вместо радости от встречи с ней я испытал ужас. Девушка обернулась, и мое сердце перестало бешено колотиться. Это была гуарайю, одна из тех, что побираются по городу. Одежда на ней была дорогая, но грязная и поношенная. Эта вспышка страха убедила меня, что мертвым не нужно возвращаться. Своим возвращением они разрушают нашу жизнь.

– Понятно.

Совладав с изумлением, я подошел к женщине. Она щеголяет в нарядах Хулии. Вижу этикетку на английском – из кармана выглядывает золотистая петелька.

– Ну и чем ты увлекаешься?

Я обратился к ней. Мы с трудом понимали друг друга. После долгих раздумий она вспоминает, где ей подарили эту одежду. Вопрос о том, кто ей сделал этот подарок, оскорбителен. Она понятия не имеет. Не знает и не хочет знать имена тех, кто подает ей милостыню. Особые приметы? Все горожане бледные и воняют духами. Спрашиваю, может ли она показать мне дорогу туда, где ей вручили тряпки. Обещаю заплатить. Она соглашается и садится ко мне в машину.

– В смысле?

– Какие у тебя кинки?

– Да нет у меня никаких кинков.

– Ой, ладно тебе. У каждого что-то да есть.

В клубе становилось все многолюднее, большинство столиков с диванами теперь были заняты компаниями из четырех человек, которые разговаривали, пили, смеялись и как минимум в одном случае целовались. Еще несколько гостей решились выбраться на танцпол, а возле бара уже образовалась очередь к столу у стены, где было организовано нечто вроде скромного шведского стола: домашние сэндвичи, салаты, что-то приготовленное в мультиварке.

Элизабет показывала Кайлу фотографии на телефоне.

– Это Тоби, – сказала она, листая папку, в которой хранила все самые милые снимки.

– О-о, – сказал Кайл. – Он просто чудо.

– Мой маленький мужчина, – сказала Элизабет, сияя.

Кайл оказался потрясающим слушателем. То, что она поначалу восприняла как вторжение в личное пространство, на самом деле просто говорило о его желании выслушать ее. Он сидел очень близко и пристально смотрел ей прямо в глаза с выражением, которое означало: «Я весь внимание». И он не просто смотрел ей в глаза, он скорее заглядывал внутрь, в самую глубину, как будто любовался одновременно и поверхностью океана, и его дном – таким был его интерес к ней. Он расспрашивал обо всем, сначала о ее работе, и она рассказала ему про «Велнесс», про исследования плацебо, про клиентов, приходивших с проблемами, которые излечивались с помощью фантомной медицины. Потом он спросил о Тоби, и теперь она рассказывала ему об игровом канале Тоби, на что Кайл реагировал – как и на все остальное, что она говорила, – так, будто это было невероятно увлекательно.

– Иногда, – сказала она, – я вижу, что Тоби корчит смешные рожи перед зеркалом, и спрашиваю его, что он делает, а он отвечает, представь себе: «Я отрабатываю реакции».

– И это здорово.

– Скажи, да?

– И наверняка полезно.

– Ты так думаешь?

– Конечно. Он учится искренне выражать свои эмоции. Это та степень честности, которой большинство из нас, скорее всего, никогда не достигнет.

– Хм. Об этом я никогда не задумывалась.

– А у тебя есть фотографии творчества твоего мужа? Я бы хотел посмотреть.

И Элизабет показала ему работы Джека, фотохимограммы, абстрактные картины, созданные Джеком с помощью растворителей и закрепителей, используемых при печати фотографий. Она переходила от одного снимка к другому – все они выглядели примерно одинаково: большая клякса в центре и разбегающиеся от нее беспорядочные черные потеки, – а Кайл кивал, потирал подбородок и в конце концов сказал:

– Они все так похожи.

И она объяснила, что на самом деле между ними есть интересные различия, потому что химикаты по-разному добавлялись в кювету, по-разному проявлялись, немного по-разному смешивались. Но в целом да, Кайл был прав. Все они выглядели почти идентично, их объединял один и тот же основной мотив: большое пятно в центре среди беспорядочных черных потеков.

– Как давно он этим занимается? – спросил Кайл.

– С тех пор, как мы поженились, – ответила Элизабет. – Лет пятнадцать, наверное.

– Одна и та же композиция на протяжении пятнадцати лет?

– Да.

– Интересно, что это значит.

Мои руки дрожат на руле. Солнце лижет мне лицо, и я обливаюсь потом. Внутри машины стоит вонь. Гуарайю не знакома с мылом. Наверняка от меня тоже разит. Мне все равно. Единственное, чего я хочу, это прибыть в то место. Однако не могу сориентироваться. Женщина не знает названий улиц. Мне приходиться ехать наугад, пытаясь следовать ее указательному пальцу, игнорирующему планировку города. Положись я на нее полностью, пришлось бы пересекать по диагонали апельсиновые рощи. Гуарайю полагает, что оседлала Пегаса. Сдерживаю растущее раздражение. Переведя ее знаки на язык города, я прибыл в западную зону. Она с недоумением оглядывает окрестности, окончательно сбившись с толку, пытается выйти из машины, говорит, что ее обманули. Поставленная на блокировку дверь не открывается. Я уговариваю ее продолжить поиски. Это моя вина, своими требованиями точных ориентиров я притупил инстинкт индианки. Решаю позволить ей вести меня вслед за своей интуицией. Мы виляем из одной улицы в другую. Машина ведет себя как пьяный жук. Два или три раза проезжаем одни и те же места. Дорога поворачивает сама, как будто нас несет течением. Мой проводник рассматривает солнце, деревья, ей весело. Наверное, потешается надо мной. Ничего страшного. Если ей так хочется, я готов проехаться по какой угодно клоаке или рухнуть в реку.

– В том-то и дело. Оно ничего не значит. И не должно. Здесь нет сюжета, это не изображение чего-то. Это изображение ничего. Чистая абстракция, форма, отделенная от смысла.

К тому моменту, когда мой оптимизм иссяк, мы выехали на знакомую улицу. Остановились у зеленого дома с деревянными ставнями и дверью из двух равных горизонтальных створок. Верхняя створка открыта. Палец гуарайю указал на него как на место, где ей подарили одежду. Это дом Алекса. Черт! Как я раньше не догадался, что это Алекс измазал кровью руки Хулии? Представляю, с каким хладнокровием я вручу его инспектору Хуаресу – как рыбу бросают на сковороду. Я идиот, потому что не подозревал Алекса.

– А по-моему, тут есть глубокий смысл.

– Да?

Войдя внутрь, я остолбенел от неожиданности. Алекс в полном здравии. Он бледен, выбрит, опрятен, улыбается, мокрые волосы аккуратно причесаны – он безупречен, как труп выпускника. Алекс обезоружил меня своим психическим здоровьем. Я почти готов извиниться за вторжение. Он приглашает меня в свою комнату. В ту каморку, где все еще слышится шелест снимаемой Хулией одежды, удар ее ноги в его морду, ноги, которая в моем представлении не пинает, а лишь дарит поцелуи. В комнате пахнет сыростью, старой одеждой, все предметы покоятся в полном порядке, кровать убрана, обувь стоит под ней ровно, на полках книги в потертых обложках с религиозными названиями.

– Да. Из-за симметрии.

Единственным следом былого безумия Алекса остается страсть к табаку. Кончики его пальцев пожелтели от никотина. Воздух в комнате спертый и насыщен пеплом. Алекс прикуривает сигареты одну за другой. Он не отрицает, что наряд гуарайю принадлежал Хулии. Он не должен был его дарить, так как не являлся его владельцем. В качестве компенсации он оставил себе сережку с левого уха девушки.

– Какой симметрии?

– Ну вот смотри. Твой муж фотографирует ничто, ты прописываешь людям ничто. Он фиксирует ничто на пленку, а ты добавляешь ничто в таблетки. Он занимается искусством ничего, ты – наукой ничего. Вы оба этим одержимы: ничем, пустотой, пробелом, отсутствием. Тебе не кажется, что это очень даже имеет смысл?

«Ты думаешь, что я ее убил», – говорит Алекс. Мое подозрение его не оскорбляет. На протяжении недель он сам считал себя убийцей. При виде людей в униформе пускался наутек. Услышав стук в дверь, думал, что его ищет банда, готовая его линчевать. Он боялся, что оставил на месте преступления отпечатки пальцев – доказательства, по которым полиция могла вычислить его в любой момент. В отсутствие улик его выдал бы исходящий от рук запах. Они настолько остро пахли кровью, что любому стало бы ясно. Он мыл руки по пятьдесят раз на дню.

Элизабет не знала, что сказать. Она никогда раньше об этом не задумывалась, но очевидность внезапного наблюдения Кайла заставила ее странно занервничать. Она посмотрела в сторону бара и спросила:

Со временем его рассудок успокоился, здравомыслие вернулось, и он вспомнил, что произошло.

– Ну и где наши напитки?

Алекс завел привычку следить за Хулией. Он ее боготворил. Выучил наизусть ее распорядок дня, запомнил все места, где она бывала со своим возлюбленным, подсчитал, сколько времени ей требовалось на сон, узнал о привычке мочиться на улице. Он мог с легкостью сказать, на каких зубах у Хулии стояли пломбы, а какие были еще не тронуты кариесом.

Их напитки уже довольно долго стояли на стойке, постепенно сбавляя градус по мере того, как в них таял лед, но Кейт отказывалась нести их на стол, пока Джек не расскажет ей хотя бы об одном своем необычном кинке.

Чтобы заняться любовью, Григота и Хулия обычно отправлялись в шале на улице Сиркунваласьон. Беспечная парочка часто забывала задернуть шторы, что давало возможность Алексу шпионить за ними через окно. Он любил ее настолько самоотреченно, что видеть, как она совокупляется с другим мужчиной, доставляло ему удовольствие. Алекс наблюдал за тем, как парочка занимается сексом, с чувством, какое испытывает поклонник известной актрисы, глядя на экран, где она целуется с другим мужчиной. Он представлял себя на месте ее партнера.

– Серьезно, ничего такого у меня нет! – взмолился он. – Мне нравится заниматься сексом с женой. Это мое извращение.

– Не верю.

Любовники наведывались в шале строго каждую пятницу, как на молитву. В ночь, когда случилась трагедия, они, пребывая в романтическом настроении, разожгли камин. Разводить огонь было незачем, в городе никогда не случалось заморозков. Идея сама по себе абсурдная, имитация обычаев гринго. Но поскольку Алекс был непрошенным гостем, то не вмешался. Пару минут он глядел на них в растерянности, а потом отправился прогуляться. В то время он странствовал больше, чем иной паломник. Он часами бродил по улицам, в то время как в его галлюцинирующем разуме бурлили бредовые сюжеты. Алекс ходил кругами, как скорпион, окруженный кольцом огня; огромными километровыми кругами, которые снова и снова приводили его к исходному пункту. Той ночью, перед рассветом, он снова оказался рядом с шале. Он удивился тому, что огни в доме все еще горели. Обычно в это время парочка разъезжалась по родительским домам. Он подошел к окну. За ним его ждала одновременно прекрасная и ужасная сцена. Он увидел обнаженные тела, неподвижно лежащие на кровати, напоминающие своей синевой греческие статуи, опрокинутые землетрясением. Раскаленные угли заливали комнату кровавым светом.

– Это правда!

– Тебя больше ничего не возбуждает? Буквально ничего, помимо секса в миссионерской позе со своей законной женой?

Неподвижность тел смутила Алекса. Он не понимает, что произошло. Вдруг всплывает похожая картина – несчастный случай, произошедший зимой в пригороде Бостона со знакомой семейной парой. Отравление угарным газом. Это безболезненная смерть, сон, более глубокий, чем путешествие на дно озера. Дверь не заперта. Он заходит внутрь. Тщетно пытается привести Хулию в чувство. Вытаскивает тело во двор. Ни ночной воздух, ни искусственное дыхание не возвращают ее к жизни. Он пробует все известные ему методы реанимации. В лихорадке он вспомнил один детский прием. Когда ребятам из его квартала попадалась умирающая птица, они, чтобы оживить ее, вдували в несчастную воздух через анальное отверстие. Он признался, что той ночью испробовал и этот способ, но Хулия даже не моргнула. Она была мертва. И умерла еще до того, как он потащил ее тело в синеющую мглу, еще до того, как он вернулся к шале. Ему оставалась последняя задача – вернуть ее в кровать. Что за мука! Теперь она показалась ему настолько тяжелой, насколько невесомой была, когда он выносил ее во двор. Не поднять. Обратно в спальню ее пришлось тащить по земле. Перед уходом он прихватил одежду и серьгу. На следующий день он сам себя обвинил в убийстве пары.

– Нет, ну, конечно, кое-какие вещи возбуждают.

На прощание он дарит мне серьгу Хулии. По его мнению, никто, кроме меня, не заслуживает этой реликвии. Алекс понимает, что я питаю к своей родственнице особенно теплые чувства. «Уверен, ты ей нравился, – заявил он и добавил: – Жаль, что меня она терпеть не могла».

– Например? Давай, скажи уже хоть что-нибудь. Ролевые игры? Порка? Доминирование? Подчинение? Повязка на глазах? Групповой секс? Куколдинг?[23] Косплей? Писсинг? Ступни?

Вечером я рассказываю Талии об одиссее с гуарайю и разговоре с Алексом. Она смотрит на меня растерянно. На ней короткая ночная сорочка, под которой виднеются крепкие и теплые груди. Пока я вещаю, ее ноги заигрывают с моими. Замечаю, что они полные и розоватые, точь-в-точь как у Хулии. Семейные гены. Готовились в одном очаге. Странно, что раньше я этого не замечал. В последнее время вижу большое сходство между ними: форма головы, профиль, манера кокетливо кивать головой. Своим открытием я как бы удваиваю жену, наживаюсь, как при скупке товаров из ликвидируемого магазина: «Возьмите две коробки конфет по цене одной».

– Почему это обязательно должно быть что-то экзотическое? Разве мне не могут нравиться обычные вещи?

В этот момент с танцпола донеслись радостные возгласы: появилась администраторша Донна, сменившая свое черное платье на что-то вроде прозрачного мини-комбинезона, сделанного целиком из… было не совсем понятно из чего.

Я адаптирую рассказ для Талии, добавляю, убавляю, заменяю факты. Невозможно оставаться объективным. В самых непристойных выражениях я говорю о пристрастии Алекса к вуайеризму, о том, как он пускал слюни при созерцании любовников. Сочиняю чушь. Сообщаю, что Алекс, глядя на мертвую Хулию, пожелал заиметь мраморный член, чтобы войти в окаменевшую вагину и застрять в ней, словно они слившиеся в инцесте сиамские близнецы. Чушь, чушь, чушь. Хочу спровоцировать ее. Но она не проглатывает мой рассказ целиком, слушает его, как будто ест костлявую рыбу, выбирая мякоть. Ее безразличие меня не останавливает. Просунув руку под ее шевелюру, я глажу ее шею. Шея у нее изящная, затылок скошен под тем же углом, как у Иры и Хулии. Ласкаю этот шедевр семейной архитектуры. Мои руки спускаются ниже, и все, к чему я прикасаюсь: зад, талия, лобок, – воплощение общего замысла, семейное наследие. Я сплю с целым кланом.

– Из чего это сделано? – спросил Джек.

– Из презервативов, – ответила Кейт. И крикнула: – Жги, Донна!

Я ставлю в проигрыватель «Вальс снежинок» Чайковского. Мы занимаемся любовью в такт музыке. Звуки нас ласкают и возносят. В них, как в тайных фантазиях монахини, таится тонкий эротизм. Мы двигаемся, соблюдая гармонию мелодии. После нас оглушает вальс, и мы сотрясаем кровать, игнорируя ритм.

Да, Кейт была права. Похоже было, что Донна взяла несколько сотен презервативов – в сложенном виде – и соединила с помощью зажимов в некоторое подобие наряда.

Музыка стихла, и нас разморила нега.

– Она говорит, что это разновидность плетения макраме, которым она занималась в юности, – сказала Кейт.

– Мне не хватает Хулии, – признаюсь я.

Донна танцевала у шеста для стриптиза так, как танцуют пожилые люди, – не столько танцевала, сколько неловко и осторожно покачивалась из стороны в сторону. Окружившая ее толпа аплодировала.

– Я тоже по ней очень скучаю. После ее смерти люди здесь изменились.

Кейт снова повернулась к Джеку.

– Я тоже это заметил.

– Когда ты говоришь, что тебя возбуждает только то, что дозволено нашей репрессивной культурой, это наводит меня на мысль, что ты нечестен либо со мной, либо с самим собой.

– Думаю, можно сказать, что я всеядный.

– Мне кажется, сейчас подходящий момент уехать из города, из страны… Я тебе не рассказывала, я изучила проспекты курсов фотографии в Нью-Йорке. Я знаю, что ты был бы рад поучиться профессии. Мы могли бы уехать туда. Я составила бы тебе компанию, поступив в какую-нибудь магистратуру.

– Всеядный?

– На какие деньги? – спрашиваю я и сразу же вспоминаю о долларах, которые мне вручил Антонио Экстремадура. Наводнение унесло коробку с деньгами и очистило мою совесть. Чудесным образом я не переживал из-за утраты денег, живу так, как будто никогда не клал их в свой карман.

– Я к тому, что все вещи, о которых ты упомянула, все эти кинки – я бы увлекся ими, если бы они нравились моей партнерше. Я бы не был против.

– Я попрошу папу помочь нам, Хонас. Я пойду на любую жертву, лишь бы ты снова не впал в апатию. В тебе зажглась творческая искра. Мы обязаны раздуть ее. Один из способов поддержать твое стремление – совершенствоваться в техниках фотографии.

– Ты уходишь от ответа.

– Нет, не ухожу.

План мне показался разумным. Вижу себя прогуливающимся по Бродвею. Вокруг Нью-Йорк Вуди Аллена, Джорджа Гершвина, Майкла Портного. Шагаю под «Рапсодию в стиле блюз». Негритята и пуэрториканские дети играют в ножички в грязном углу. По Центральному парку идут, держась за руки, две лесбиянки. Непременно нужно уехать туда. Мне все будет страшно любопытно, как еврею, прибывшему в Древний Рим. Время распростерлось предо мною. Вчера я планировал лишь следующий день или выходные. Сегодня я думаю на год вперед, до конца десятилетия, до начала нового века.

– Я думаю, ты просто боишься того, чего хочешь. Я думаю, есть что-то, что тебе нравится и в чем ты не готов признаваться, и стопудово это что-то грязное.

Планы освободили меня от тысячи килограммов лишнего веса. Мне так легко, что, если бы я задался такой целью, я взлетел бы. Позади осталось то время, когда я был рабом абсурдной работы и не менее абсурдной безработицы. Та эпоха, когда единственный луч света на мою жизнь проливала иллюзорная любовь Хулии, когда единственной частью моего тела, избежавшей атрофии, были гениталии.

Никаких сомнений. Судьба велит мне изучать фотографию в Нью-Йорке. Мы с Талией отправимся туда как можно скорее. Но сначала подготовим наши мозги к культурному шоку. Станем толстокожими, чтобы выдержать дискриминацию, в которой нас убеждает Ликург: «Ты идиот. У нас в городе тебя уважают. В США для людей белой кости мы, латиноамериканцы, все равно что негры или собаки. Хочешь унижений?.. Тогда поезжай». Я отвечаю, что готов жить хоть в аду, лишь бы двигаться навстречу своим мечтам.

На самом деле кое-что подобное действительно было – кое-что, попадавшееся на порносайтах, завораживало Джека и вызывало в нем трепет. Пользователи могли оставлять комментарии и добавлять ключевые слова к любому изображению или видео на этих сайтах, и один хештег постоянно привлекал внимание Джека, так что он то и дело вводил его в строку поиска, когда сидел за компьютером поздно вечером: #хочутаксженой. Картинки под тегом #хочутаксженой могли поглотить внимание Джека на всю ночь, но не из-за самих действий, запечатленных на них, – действий, которые варьировались от секса в миссионерской позе до самых экстремальных практик. Нет, единственное, что объединяло все фотографии и видео в огромной вселенной #хочутаксженой, – это то, что женщины на них всегда были счастливы. Можно сказать, пребывали в экстазе. Обычно мужчина (зачастую несколько мужчин) чего-то хотел от женщины, и она с радостью выполняла его желания. Даже не имело значения, что именно она делала – важно было только то, что она делала это с энтузиазмом. Именно этого, по-видимому, мужчины англоязычного мира втайне хотели от своих жен: чтобы те были уступчивы, на все согласны и всем довольны.

Но наша задумка проваливается. Патрокл отказывается содержать нас в США. Талия не сдается. Она симулирует жесточайший кризис, даже пускает пену изо рта. Благоразумный отец вколол бы дочери вакцину против бешенства. Патрокл соглашается поддержать нас в Штатах при одном условии: я должен записаться на юридические курсы. Патрокл практичный человек. Он советует международное право. Ему хочется иметь послов среди родственников. Он пользуется случаем и ставит Талии ультиматум. Вместо того, чтобы еще глубже увязать в дурацкой социальной работе, она обязана родить ребенка. Если она произведет на свет внучка, Патрокл позаботится о нас троих. Жена обещает поразмыслить над предложением.

В начале их отношений, когда они несколько раз смотрели порно вместе, Элизабет говорила, что женщины, которые рады быть услужливыми, покорными и слабыми, – это мерзкая мужская фантазия. И, конечно же, он соглашался с ней, потому что рациональная его часть искренне считала, что женщины не должны быть услужливыми, покорными и слабыми, хотя физиологически его тело очень положительно реагировало именно на таких услужливых женщин, и этот факт на протяжении многих лет заставлял его испытывать чувство вины, мучиться и стесняться, заставлял его думать, что в глубине души он, наверное, неправильный и ужасный человек, что некоторые гнусные, поощряющие неравенство установки неизбежно просачиваются в твой рептильный мозг, если ты мужчина, выросший в патриархальном обществе, и что надо противостоять этим уродливым мужским императивам и подавлять их в себе.

Я снова склонил голову и позволил надеть себе намордник. Смиренно вползу в свою конуру и буду вынужден признать, что такова моя судьба, пусть даже этот питомник – гигантский Нью-Йорк.

Талия обнадеживает меня. Она не растерялась. Как только мы покинем страну, жена родит хоть десятерых. Она готова разрешаться от бремени каждый год. Пора стать хозяевами своей судьбы. Когда мы напишем ее отцу из Нью-Йорка, что она беременна, старик умерит немилость, впадет в слабоумие от радости. Мы будем вертеть тестем, как слюнявым идиотом.

Только теперь Джек уже не был в этом так уверен. Потому что, поразмыслив и проанализировав свои реакции, он пришел к выводу, что его заводит не слабость или услужливость. В конце концов, он никогда не сталкивался с тем, чтобы те, кто на самом деле ощущает себя приниженным и слабым, этому радовались. Он вспомнил отношение своей измученной жизнью матери к мужу: вечная озлобленность, обида, недовольство. Нет, Джека привлекали эта радость, этот энтузиазм, но не потому, что они подразумевали слабость, а потому, что подразумевали как раз противоположное: силу. Когда он видел женщин под тегом #хочутаксженой, то представлял знающих себе цену, полных достоинства и уверенных людей, которые могли побыть покорными в этот конкретный момент, могли спокойно пережить несколько минут объективации, и это их не травмировало. Другими словами, Джек видел в этих женщинах сильных личностей, тех, с кем он мог бы побыть самим собой, не причиняя им боли и не чувствуя себя виноватым за то, что навязывает им свои презренные потребности.

Я одержим грядущим, хотя одновременно испытываю сильные опасения. Я вновь стал пессимистом. В моем сознании многочисленные «однако» и «если» снуют между мечтами, как крысы между мышеловками. Что будет, если Талия в последний момент передумает беременеть? Что, если мы за последние годы стали бесплодны? Смягчится ли Патрокл? А мне еще придется заканчивать нудную магистратуру по международному праву.

Но он не смог переубедить Элизабет, которая, когда он попытался ей это объяснить, посмотрела на него так, будто думала, что это всего лишь попытка навешать ей лапши на уши, рационализация низменных инстинктов. Он не смог доказать, что она все неправильно поняла, что она смотрит только на внешнюю сторону порно – молодые послушные тела, банальные акробатические позы – и не видит глубинного смысла.

Меня бесят собственные слабости. Унижает зависимость от других. В нынешней обстановке я мог бы вести себя храбро и достойно и отправить Патрокла к черту, не задумываясь о том, что мне придется мыть тарелки, чтобы оплатить курсы фотографии. Чувствую, что готов к самостоятельности и что единственный урок, который мне пора выучить, это свобода.

– Ну, что бы там тебя ни заводило, – продолжала Кейт, – что бы там ни было такого, о чем ты даже сказать не можешь, надеюсь, Элизабет делает это для тебя.

У Джека вырвалось невольное «Ха!».

Закрываю глаза. Представляю, как взлетаю в самолете. И в тот же миг у меня появляется сомнение, что я не решусь уехать. Может быть, цепи вросли в мою плоть и обрекают меня на прозябание. Неуверенность терзает меня пару секунд. Затем я ощущаю прилив новых сил от уверенности в том, что в решающий момент я, как лягушка, выпрыгну из своей лужицы.

– Нет, – сказал он, качая головой, – такого не будет.

Сумею или не сумею? Мне бы хрустальный шар, чтобы заглянуть в будущее.

– Почему?



– Это просто не обсуждается.

КОНЕЦ

– Так спроси ее! Разве ты сам не говорил, что она так любит приключения? Такая бесшабашная? Готова на что угодно?

Об авторе

– Ага, только оказалось, что не совсем.

Хосе Вольфанго Монтес Ваннучи (род. 1951) – боливийский писатель и практикующий психиатр. Автор романов «Хонас и розовый кит», «Болеро неудачника» (El bolero del perdedor), «Тропик коррупции» (Trópico de corrupción) и др. Лауреат премии Casa de las Americas.

И сейчас, глядя на покачивающуюся Донну в ее презервативном наряде, на танцпол, где люди терлись друг о друга ягодицами, на компании, непринужденно целующиеся вчетвером за столиками и по углам, на всю эту свободную, непринужденную и незамысловатую атмосферу вожделения, – как она контрастировала с теми ночами, которые Джек часто проводил в одиночестве на диване, или с теми моментами, когда он боязливо пытался соблазнить Элизабет, но в то же время не перегнуть палку, – он вдруг почувствовал себя идиотом. Рот наполнила горечь.

– Страсть Элизабет к приключениям, – сказал он, – проявляется только в определенных условиях. Например, ей надо, чтобы на работе выдался не слишком скучный или напряженный день, чтобы у нее не оставалось неотвеченных писем или невыполненных обязанностей по уходу за ребенком, а в идеале еще и чтобы вся посуда была вымыта и убрана, одежда выстирана, раковина и унитаз в ванной надраены до блеска и продезинфицированы, на кухонном полу не было ни единой крошки, на кровати лежало свежее белье, к тому же нужно за сутки, а иногда за двое предупредить, что было бы неплохо заняться сексом, чтобы Элизабет могла, как она говорит, «настроиться», и, если честно, довольно трудно не растерять всяческое желание в течение целых двух дней, пока делаешь уборку, ждешь и надеешься, поэтому обычно проще ни о чем не заговаривать и держать все при себе, пока не получится выделить двадцать минут времени, сесть за компьютер и, так сказать, позаботиться об этом.

– О, – тихо сказала Кейт. – Я поняла.

– Что поняла?

– Вашу динамику. Как устроен ваш брак.

– И как же?

– Ну, каждый брак на глубинном уровне управляется своего рода операционной системой, в основе которой лежит простая и обычно негласная команда, обеспечивающая работу всего механизма. Всеобъемлющий условный оператор «если X, то Y».

– И как она выглядит у нас?

– Просто. Если мужчина боится своих желаний, то ему будет комфортнее всего с женщиной, которая боится быть желанной. На самом деле у вас очень изящно получилось.

Примерно к тому же выводу пришел и Кайл за столиком.

– Люди обычно ищут новые отношения, которые решат проблемы, существовавшие в предыдущих отношениях, – сказал Кайл, – но, поступая так, мы часто, как это ни парадоксально, оказываемся в отношениях, где возникают точно такие же проблемы.

Элизабет кивнула, завороженно и ошарашенно глядя на этого здоровяка, слишком хорошо, даже пугающе хорошо понимавшего ее саму и ее брак.

– Вот тебе нужен был романтический партнер, который не нуждается в твоем внимании и не зависит от тебя, – сказал он. – Но как только ты нашла такого парня, он постепенно начал в тебе нуждаться и зависеть от тебя. Такова природа близости. И вот ты начала замечать эту его потребность и слегка отстраняться, что, видимо, приводило его в недоумение, поэтому он тянулся к тебе еще сильнее, тебе это казалось еще больше похожим на зависимость, ты опять отстранялась, он опять тянулся к тебе, и так далее, и так далее, и получился эдакий вечный цикл притяжения и избегания, пока в конце концов тебе не начало казаться, что ты живешь именно с таким нуждающимся в тебе и зависимым человеком, с каким никогда не хотела иметь дела.

– Теперь я сомневаюсь, что он хоть когда-то был независимым, – сказала Элизабет. – Во всяком случае, по-настоящему.

Она вспомнила о банановых панкейках, которые Джек делал ей в награду за ее жестокость. Она понимала, что объективно это очень трогательный жест и она должна быть благодарна, но, честно говоря, каждый раз это приводило ее в ярость.

– Ой, да, такое часто случается, – сказал Кайл. – Когда люди боятся чего-то в себе или за что-то себя презирают, они обычно имитируют противоположность тому, чего боятся и что презирают. Особенно это касается тех, с кем они строят отношения. Так что тот, кто презирает себя за потребность во внимании партнера, будет изображать независимого человека. Тот, кто боится своих извращенных наклонностей, будет строить из себя рыцаря. Тот, кто боится, что он обычный и ничем не примечательный, будет имитировать бунтарство.

– Боже мой.

– А главная проблема и, конечно, самая большая ирония состоит в том, что потом появляется кто-то вроде тебя, кому действительно нужны независимость, рыцарство и нонконформизм, и ты влюбляешься в придуманный образ, потому что именно эти качества для тебя важнее всего. Но по мере того, как ты узнаешь этого мужчину получше, выясняется, что он полная противоположность тому человеку, которого ты на самом деле искала.

– Боже мой.

– К сожалению, такая динамика очень распространена.

– И ты понял это за пятнадцать минут?

– Раньше ты говорила, что вы с Джеком «дополняете» друг друга. Но по определению это означает, что каждый из вас сам по себе лишен цельности. И, возможно, именно поэтому вы оба так одержимы ничем: вы ощущаете в себе гигантскую пустоту. Вы жаждете чего-то такого, что заставило бы вас чувствовать себя менее неполноценными, менее фрагментарными. И, возможно, вы с Джеком заметили друг в друге что-то, что, как вы надеялись, заполнит пустоту в каждом из вас, но в конечном счете ничего не вышло, и вот вы здесь, в поисках новых людей, за которых можно уцепиться, новых людей, которых можно втянуть в свой заговор.

– Заговор звучит как-то уж слишком жестко.