– Потому что вы чужак. Тот факт, что вы завладели моим баром, еще не делает вас членом семьи.

– Сейчас представлюсь и перестану быть чужаком. Меня зовут Григота Рамирес.

– Григота? Не шутите. Это не имя.

– Извините, но меня зовут именно так.

– Похоже, я познакомился с болваном, который сорвал учебу моей дочери. Предполагаю, что вы сын Чико Линдо… Его, должно быть, переполняет гордость от того, что семейное дело разрастается. Кокаин! Вот это бизнес!

– Сеньор Дель Пасо-и-Тронкосо, я надеюсь на вашу непредвзятость к детям нагрешивших отцов.

– Я никогда не страдал непредвзятостью. Я старорежимный, я фашист, расист, у меня полно предубеждений. В моем доме вам ничего не светит. Даже если бы вы отреклись от своего отца, я все равно запретил бы вам любить мою дочь, потому что вы, молодой человек, не того происхождения.

Позже Григота пожалел, что позволил оскорбить себя, не дав сдачи. Но в тот момент он не ответил, потому что, помня о просьбе Хулии, решил поступиться гордостью.

– А что, если я вам скажу, что у нас любовь и мы не можем жить друг без друга?

– Брехня. Любви не существует.

– Существует. Мы очень любим друг друга.

– Существует? – переспросил Патрокл, беря ведерко для льда со стола. – Тогда идите и принесите мне в этом ведре два килограмма.

– Это невозможно. Она у меня внутри, она нематериальна, – объяснил Григота.

Патрокл, нахмурив брови, ответил:

– Не устраивайте мне здесь поэтического поноса. Вы говорите со взрослым мужчиной, а не поете серенаду портнихе на углу. В чем дело? Вы меня приняли за трясущуюся старуху?

Я поаплодировал суровости Патрокла. Ведя слежку за каждым шагом сладкой парочки из своего наблюдательного пункта, я радовался каждой сложности, с которой они сталкивалась и которая не принесла бы мне барышей, поскольку я был уверен, что от нашего с Хулией романа остался лишь обглоданный скелет.

Однако Хулия уверяла меня, что Григота ничего для нее не значит. Чтобы доказать свое безразличие, она предложила мне забрать полученные от него подарки. Я взял пару безделушек лишь для того, чтобы посмеяться втихомолку над бедным дурачком. Захватив трофей, я записал на свой счет воображаемый и бесполезный гол, который не спас бы моего положения в финальном поединке, поскольку в реальном соревновании любой противник разгромил бы меня до первого свистка. Несомненно, меня уже исключили из матча, указав, как инвалиду, на выход с площадки.

Рассматривать подарки Григоты – все равно что проводить инвентаризацию китайской палатки с барахлом. Настольные часы с музыкой, футляры в форме пагод, крошечные гробницы и ящики Пандоры, золотая цепь с продетым в нее коптским крестом, пластинки, пластинки и еще раз пластинки, плюшевые коты и собаки, фигурки танцовщиц фламенко.

Я решил подарить Талии золотую цепочку. Она заслужила подарок. За последние месяцы жена менялась на глазах. Возможно, фея-крестная навестила мою золушку. Возможно, та же фея прикосновением своей волшебной палочки провела мне пересадку глаз, одолжив их у греческого пастора. Эти глаза видели Талию чистой и соблазнительной.

Однажды утром я с великой радостью разглядел ее чистоту, как будто в соке осели примеси и настало время перелить его в серебряную амфору. Зрелость? Биолог сказал бы, что она приблизилась к неотвратимому жизненному рубежу и ее тело насытилось гормонами. В таком состоянии она встретила утро окрыленная, глядя в окно, вдыхая свободу. Я ей не нужен, но бросать она меня не будет. Она заслужила подарок.

Вечером я шел домой с цепочкой в кармане. Синие языки солнца облизывали брусчатку. Зажглись фонари, которым не справиться с полумраком. Как в тумане, я шел в окружении длинных теней.

Свет в доме еще не зажегся. Я осторожно пробирался по коридору, сгорая от желания ее увидеть. Из гостиной доносились голоса. Не узнаю их. Судя по тому, что зазоры между дверью и косяком не освещены, они разговаривают в темноте.

Вопреки обыкновению, я подошел вплотную к двери и попытался расслышать разговор. Мои уши – алчные локаторы. Звон бокалов, запах спиртного. Голоса принадлежат Талии и молодому медиуму.

– Не настаивай, Талия, больше ни одного глотка. Иначе я не смогу вернуться домой на своих ногах.

– Переночуешь у нас. Здесь полно места.

– В твоей кровати?

– Да, она для троих, – ответила моя жена пьяным голосом. – Или ты стесняешься? Ты ведь не в первый раз будешь спать со мной. Пару столетий назад ты этого добивался.

– Но тебе это было не по душе, – сказал медиум. – В итоге ты превратила меня в пригоршню золы.

– Брось жаловаться, у той шалости не было серьезных последствий. Ведь сейчас ты передо мной живой и здоровый… Однако на всякий случай, перед тем как отправиться в кровать, запиши номер пожарных. Вдруг понадобится.

– Ты настолько горяча?

– Я проспала триста лет.

– Как спящая красавица.

Вставая, молодой медиум споткнулся и упал. Талия пришла ему на помощь. Потом они пошли на кухню. Слишком далеко, чтобы расслышать разговор. Я вышел на улицу.

Ненавижу квартал, бетон тротуара, бетон дороги, вездесущий бетон фасадов, бесплодные деревья, пешеходные переходы. Единственным проявлением жизни было яблоко луны, созревшее и готовое упасть с небес.

Я сел в машину и помчался по дороге. Другие автомобили казались мне гусеницами, кухонными тараканами, которых я обгонял и обгонял без оглядки. Я пересекал их траектории под лязг тормозов своей и чужих машин, водители которых мне возмущенно сигналили. В центр я приехал в мокрой от пота рубашке. Остановился у бара, в котором мы с Хулией разговаривали днем.

Кампари со льдом – прекрасное средство против нестерпимого отчаяния. Он возвращает к жизни, как скальпель, вскрывающий одним махом фурункул. Первую порцию я проглотил залпом, попросил вторую. Из-за позднего часа посетителей в баре поубавилось. Три немца-туриста: женщина и двое мужчин, блондины, отталкивающие, чванливые. Стайка подростков, чуть захмелевших, чуть трогательных. Торжественная молчаливая пара, словно павлины в момент совокупления. Среди этой публики я казался стервятником, клюющим собственные внутренности, которые в силу Божьего проклятия я был обречен глотать снова и снова.

В тот самый момент в баре возник Ликург. Он заметил меня раньше, чем я успел спрятаться под стол. Оставался один способ отделаться от него – притвориться в стельку пьяным. Я никудышный актер, ничего не поделать. Ликург подсел ко мне, опустошил одним махом стакан кампари и одарил меня своей желтой улыбкой.

– Плохой признак – пить в одиночку. Но я тебя понимаю. Если бы я тебя не заметил, я забился бы в угол, положил на стол свой револьвер и напился бы до беспамятства.

– С револьвером на столе? Ты изобрел идеальный способ отпугнуть официанта с чеком.

– Пистолет для самоубийства, – поправил Ликург.

Я не поверил Ликургу, будто он собирался покончить с жизнью. Он цеплялся за жизнь сильнее, чем моллюск. Если бы его одним ударом разрубили пополам, обе половинки продолжали бы жить. Он сгустил краски, чтобы завладеть моим вниманием. Мы давно не общались, но он по-прежнему был поверхностным и бестактным. Говорить с ним – все равно что слушать попугая-софиста. Ликург являл собой живой проигрыватель избитых истин. Я настолько хорошо знал его репертуар, что цитировал его по памяти, когда он закрывал свой клюв и давал мне возможность пропищать что-нибудь в ответ.

– Не встреть я тебя здесь, позвонил бы. Мне очень нужен друг, способный выслушать меня.

– Что стряслось? – спросил я. – Хустина выгнала тебя из дома?

– Если бы она меня выставила на улицу, то сделала бы одолжение. Проблема в другом. Я влюблен, в Ольгу.

– Рад слышать, что ты любишь кого-то.

– А мне нерадостно. С нее начались мои проблемы. Я втрескался в нее и сделал ей предложение. Я пообещал развестись или утопить Хустину в ванне. Ольга мне ответила решительным отказом. Я никогда еще не слышал такого жесткого нет. Не удовлетворившись крахом моих семейных планов, она порвала со мной. Знать обо мне ничего не хочет.

– Какая неожиданность! – воскликнул я. – Тебе объяснить причину разрыва?

– «Я бросаю тебя, потому что ты слишком уродлив», – сказала она. Потом заявила, что была слепа все те месяцы, что встречалась со мной, а теперь, слава богу, прозрела… Что скажешь?

– Любовная слепота не безнадежная болезнь. Есть счастливчики, к которым зрение возвращается… Нам обманываться ни к чему. Мы же с тобой знаем, что не были рождены от долота Праксителя [34].

Ликург ответил:

– Моя неприглядность не повод для разрыва. Я привлекательнее многих киноактеров, лучше, чем Бельмондо, например. Подозреваю, что она бросила меня по другой причине. И она не захотела ее назвать. До последней момента она говорила об эстетической стороне дела. Сказала, что, если бы родила ребенка с моим лицом, вернула бы его акушерке в знак протеста. Она меня так сильно оскорбила, что я пообещал покончить с собой. Она побежала в ближайший хозяйственный магазин и купила пять метров крепкой и надежной веревки. «С удовольствием посмотрю, как ты на ней будешь раскачиваться», – сказала она с жестокостью. Я ответил, что из-за плохой погоды шоу откладывается. Она заявила, что разочаровалась во мне, что ни за что не будет любить непоследовательного человека, который разбрасывается угрозами и не выполняет их. Настоящий мачо заявляет о суицидальных намерениях и приступает к делу. Я попросил у нее прощения за ложные обещания, у меня ведь нет опыта в таком деле – раньше я никогда не уходил с этого света, а новичкам все прощается, вот если бы я совершил самоубийство два-три раза до этого, мне не составило бы труда устроить ей показательное повешение. Я расстроился оттого, что веревка не пригодилась, и предложил ей использовать инвентарь по другому назначению. Завязать его у меня на шее и потащить меня за собой, как пса. Чтобы удовлетворить ее, я ползал бы на четвереньках, вилял хвостом и мочился на фонарные столбы. Она не приняла мое предложение. Если бы она захотела завести собаку, то выбрала бы породистую, никогда не связалась бы с жалким подобием.

Я перебил его, чтобы спросить:

– Какая помощь тебе нужна от меня? Чтобы я выдрессировал тебя, как ищейку, и на следующий день Ольга взяла тебя своим питомцем?

– Я не хочу становиться ее шавкой, я пытаюсь убедить ее в своей любви.

– Ерунда! Ты же знаешь, что она уверена, что ты ее любишь. Добейся другого – чтобы она тебя полюбила.

– Действительно, – согласился Ликург. – Что посоветуешь?

– Отступись от Ольги. Я знаю тысячу куриц получше.

– Отказаться от нее невозможно.

– Тогда запасись анестетиками, чтобы пережить унижения. Нет более жестокого садиста, чем разочаровавшаяся и презирающая тебя женщина.

– Хочешь сказать, что Ольга когда-то меня любила? Ты правда думаешь, что я ей хоть немного нравился? – он вцепился в это предположение, как собака в сахарную кость.

Ликург не помнил об изначальной привязанности Ольги к нему и жестокости, которой он ответил на ее теплые чувства.

– Я пошел, – поставил я его в известность – мне стало тошно от разговора…

– Останься еще ненадолго. Я не буду просить у тебя советов и докучать признаниями. Единственное, о чем тебя прошу, давай выпьем в тишине. Напьемся, как двое попрошаек. Будем опрокидывать стопку за стопкой, пока один из нас не грохнется в беспамятстве.

– Прости, Ликург, но не составлю тебе компанию, меня ждут важные дела. Чтобы скрасить твое одиночество, вот тебе подарочек. Заверни его в красивую обертку и преподнеси Ольге. Такие знаки внимания смягчают женские сердца.

– Она из легального золота? – спросил он.

Цепочка извивалась в его руках как жеманная гадюка.

– Из надежного золота. Она принадлежала элитной французской проститутке. Я переспал с ней, и она забыла украшение в мотеле. Не исключено, что она оставила его специально, как напоминание о нашем знакомстве.

Выдуманное мной происхождение цепочки впечатлило Ликурга. Упоминание о европейцах вознесло украшение до вершин Олимпа. Кроме этого, он смирился с моим уходом. В знак солидарности я заранее оплатил его выпивку и сказал официантке:

– Смотри внимательно, он страдает от любви. Когда допьет, приготовь ему бутылочку.

Несмотря на всю патетику, Ликург не показался мне безнадежно влюбленным. Мне не верилось в то, что он способен корчиться в муках страсти. Он принял брожение газов в кишках за любовную тоску. Несомненно, девушка его притягивала, но причина была не во влюбленности. Ольга завладела его воображением, потому что он полагал, что сможет превратиться в собаку рядом с ней. Она стимулировала его потаенную наклонность, требуя от него стать тем, кем он являлся на самом деле. А истинным обличьем Ликурга была собачья натура.

Я зашел в кинотеатр. Показывали старый итальянский фильм. Я видел его много лет назад, но сюжет меня интересовал, я искал убежища, защиту от наползающей тьмы.

Перед сном я листал журнал. Лежа в кровати рядом со мной, Талия с легким головокружением от алкоголя снимала ацетоном лак с ногтей. По телевизору шла музыкальная комедия, которую никто не смотрит.

– Я хочу рассказать тебе кое-что, о чем молчала до сих пор, – вдруг заявила Талия, должно быть, под воздействием выпитого. – Но сначала пообещай, что простишь меня за все, что я тебе скажу.

– Твой грех легкий или смертельный?

– Не сказала бы, что он легкий, скорее, это камень на совести.

– Ты получишь мое прощение, – обещаю я и жду признания о грехопадении с молодым медиумом.

– Помнишь того парня, который погиб на заборе папиного дома?

– Как такое забыть!

– В общем, он умер по моей вине. Он полюбил меня чистой любовью. Следовал за мной как тень, в те места, куда я заходила. Мне ужасно льстило иметь такого настойчивого поклонника. Однажды, когда он решился подойти ко мне на улице и спросить, как меня зовут, я соврала ему, что не замужем. Думаю, из-за моего вранья он решил, что я живу с родителями. Несчастный случай произошел в ту ночь, когда он залез на забор, чтобы увидеться со мной. Я много лет считала себя виновной в его смерти.

– Кем, черт подери, был это парень? Прямым потомком Дон Жуана?

– Не знаю. Он не назвал мне своего имени. Он влюбился в меня без лишних слов.

– Точно лунатик. Не убивайся из-за случившегося и не вини себя в безумствах дурака, – этими словами я закончил разговор, встал и отправился в ванную.

Пока чистил зубы, я размышлял о несчастном парне и сочувствовал ему. Прошло столько лет после его смерти, и то и дело какая-нибудь из женщин этого семейства объявляет его своим поклонником. Будь он тряпичной куклой, они давно растерзали бы его на клочки.

Глава XXV

Патрокл запретил Григоте приходить домой к Хулии и потребовал, чтобы ноги его не было поблизости. Но этого ограничения ему показалось мало, и он запретил парню появляться в их квартале, равно как и посещать клубы, рестораны, церкви, больницы и дома, куда обычно наведываются друзья семейства Дель Пасо-и-Тронкосо или их слуги. Оставалось только повесить на шею Григоте колокольчик, который своим звоном предвещал бы его приближение, словно он был средневековым прокаженным.

Моя радость от этой победы длилась недолго. Она закончилась в тот день, когда перед особняком Патрокла остановился «мерседес» с тонированными стеклами, за которыми не было видно ни зги. Это наталкивало на мысль, что автомобилем никто не управлял и он жил собственной жизнью. Открылись двери, и из недр транспортного средства возник Чико Линдо, сопровождаемый тремя громилами.

Патрокл и Чико Линдо довольно долго разговаривали. Этот промежуток времени сложно измерить в минутах, поскольку время перестало существовать. Речь не о том, что остановились часы, скорее о том, что сеньоры не обращали на них внимания, как не замечаешь назойливый дождь, стучащий в стекла, пока под ним не промокнешь.

Телохранители первым делом осмотрели въезд, сад, тропинки. Наискучнейшее занятие. Улица выглядела совершенно безобидной в своей наготе, предложенной солнцу. От жары плавился раствор, скреплявший брусчатку. Стаи бабочек перелетали от одной лужи к другой и самоубийственно врезались в проезжающие автомобили. Крылья погибших насекомых, желтые и белые, словно лепестки, сорвавшиеся с цветка, украшали проезжую часть.

Жара победила громил. Один заснул на заднем сиденье с включенным на всю громкость радио. Другой, расположившись на лужайке среди подсолнухов, чистил пистолет. Третий, перегнувшись через окно, заигрывал с поварихой, обладательницей внушительной груди, которая, обрадованная мужским вниманием, выплыла в сад с подносом прохладительных напитков.

С визита Чико Линдо в доме Дель Пасо-и-Тронкосо началась новая эра. Чико Линдо был воплощением евангелиста, который своей проповедью обратил их в новую религию. После разговора с ним Патрокл понял, что беспринципность толкачей не заразна. Она не распространялась через рукопожатие или питье из общего стакана. Также вирус беспринципности не заражал доллары наркоторговцев. Праведники запросто могли пользоваться этими деньгами, вести с их помощью своих дела, брать в долг, преумножать без малейшего риска для иммунитета. Патрокл понял, что можно оставаться достойным человеком, сосуществуя, общаясь и устанавливая кровные связи с нелегальным миром. Приняв эту мораль, тесть вздохнул с облегчением, как денди, сменивший фрак на футболки. Он спасся от банкротства и через пару недель закончил строительство пирамиды. Григота был допущен в семью.

– Твой отец продался толкачам, – заявил я Талии.

– Неправда. Папа просто смирился с выбором Хулии, – ответила жена.

Никто не разделял мою трактовку событий. Я поделился своим мнением с несколькими друзьями, мотаясь от одного к другому, как глухонемой, который стучится в двери и просит милостыню, но наталкивается на жестокосердных скептиков, которые громко кричат ему в уши в надежде раскрыть обман. Ликург назвал меня завистником, он считал моего тестя неподкупным. Эстебан поинтересовался, что я пил. Я не смог убедить даже Арминду, мою бывшую секретаршу. Она в конце концов сдалась под напором притворной страсти, но защищать Патрокла не перестала.

Арминда. Замечательная девушка. Я о ней позабыл. Заметив ее на автобусной остановке, я притормозил и пригласил сесть в машину. Толком не узнав меня, она согласилась. Будь за рулем другой, она также села бы в машину. Арминда полагала, что не конкретный мужчина, а сама судьба предложила ей прогуляться. Я отвез ее домой в Вилья-Мерседес. Она снимала квартиру вместе с Бетси, своей кузиной, медсестрой, вечно дежурившей в больнице.

Несколько недель назад Арминда произвела на свет ребенка, который задохнулся при родах, запутавшись в пуповине. Она была потрясена смертью младенца. Тогда она не проклинала бы его, нося в своей утробе, не строила бы планов вручить его какой-нибудь богатенькой гринго. Когда ей объявили, что у нее родился мертвец, она полюбила маленький трупик.

Она решила страдать каждый раз, когда ей будут напоминать о случившемся. Чтобы не изнывать от боли, она попросила меня никогда не поднимать эту тему. Я помнил о ее просьбе, а вот она нарушала договоренность, воскрешая младенца словами в самые неподходящие моменты, она являла мне его своим бледным телом и отсутствующим взглядом. Она всхлипывала у меня на груди, как сиамская кошка, потерявшая своего отпрыска где-то на далекой крыше. Она плакала, чтобы поглощать мое сострадание жадно и без стеснения, будучи уверена в том, что заслужила мою жалось и может вычерпать ее до дна, поскольку она принадлежит ей одной.

Сердце Арминды умело помнить. Несколько месяцев назад оно взяло меня на заметку и при новой встрече разразилось чувствами. Оно приоткрыло свои дверцы, и я в него вошел. Проход был не очень большим, поскольку большую часть времени оно принадлежало серьезного вида нотариусу, который имел неосторожность сделать Арминде предложение. Втискиваясь в часы, когда Арминда была предоставлена самой себе, я провел с ней пару ночей, когда Бетси несла пост в больнице. Мне нравилось гладить ее упругие бедра и все еще большой после родов живот, на который она не решалась смотреть из-за боязни увидеть на нем растяжки. Она с опаской вверила мне свою крепкую, раздосадованную невозможностью кормить грудь, и я осторожно взял ее, как только что пойманную птицу.

Я, в свою очередь, попытался отыскать в Арминде сочувствие ко мне, превратив наше ложе в постель больного, где я жаловался на тестя и сплетничал о его темных делишках, а она выслушивала мои недовольства. Арминда не подыгрывала, она считала, что ее тела достаточно, не понимая, что в сложившихся обстоятельствах я легко обошелся бы без интимной близости. Чтобы она меня выслушала, достаточно было сесть на карусель, и катание на лошадках заменило бы собой наши самые откровенные действия.

Однажды на работе, в поисках свободных ушей, я зашел в кабинет к Ире и рассказал ей о своих подозрениях. Поверила она мне или нет? На ее лице ничего не отразилось. Но судя по тому, как она моргнула, мои слова ее задели. Однако теща сохранила холодность до конца. Она поблагодарила меня за доверие и пообещала разобраться в этом деле.

На следующий день она перестала разговаривать с Патроклом и сладкой парочкой. Обедая, ужиная, прогуливаясь с ними или занимаясь сексом с мужем, она не издавала ни звука. Ира вела себя словно босая кармелитка, обреченная жить в таверне и прикладывающая все усилия, чтобы не нарушить обет. Она выражала неодобрение гордым молчанием, однако в то же время была солидарна с теми, кого критиковала, и молилась за них. Когда влюбленные вечером слушали в гостиной музыку, Ира садилась на отдалении от них, поворачиваясь к ним спиной, или располагалась на диване за колонной, где они ее не видели. Из своего укрытия она, запрокинув голову, как будто вдыхала духи Афродиты, распространяла волны своего порицания. Она не понимала, что ее дочь нашла в этом молчаливом парне заурядной внешности, не понимала, почему Григота почитает Хулию за испанскую святую и в то же время творит святотатства, аккуратно и настойчиво ощупывая ее тело, будто ищет на нем кабалистические знаки, утаиваемые шрамы. Она не осознавала причин, из-за которых следила за ними. Ею двигали не материнская ревность или инстинкт, она шпионила за ними, чтобы спровоцировать их на непристойность. Больше всего она боялась, что эти двое займутся любовью у родителей перед носом. Как ей следует реагировать в такой ситуации? Притвориться слепой? Принести Хулии на подносе пачку противозачаточных?

Однажды утром, с первыми лучами солнца, на ее тумбочке засверкало брильянтовое колье. Иру расстроил этот блеск, ей не хотелось принимать подачки от Патрокла. Она предпочла бы узнать, что перед ней снесла яйца птица Феникс. В этом же гнезде спустя неделю заблестели ключи от нового автомобиля. По всем углам этого дома судьба разбрасывала ей подарки. Ира единственная была несчастна. Остальные наслаждались дарами. Работники – жалованьем без задержки. Хулия – новеньким проигрывателем, который она сразу же одолжила подругам, поломавшим его через день. Патрокл – выкупленными земельными участками, подъемом бизнеса, легкими кредитами. Только она (Ира, неподкупный следователь) смотрела на них свысока – не как завистливая сова, а как экзотический ледяной цветок, чье присутствие охлаждало всеобщий пыл.

Однажды за воскресным обедом она нарушила обет молчания. Не объясняя причин своего перевоплощения, даже не отрывая взгляда от бокала вина, который держала в руке. Она скромно высказалась о десерте, поеданием которого все были заняты. Она вступила в разговор так непосредственно, будто с самого начала в нем участвовала.

– Десерт восхитительный, – сказала Хулия.

– Великолепный, – повторил Григота.

– Божественный, – подтвердил Патрокл.

– Отгадайте, кто его приготовил.

Троица посмотрела на нее с восхищением, достойным китайца, выдумавшего черепаший суп. Никто не сомневался, что только она способна приготовить такую амброзию. Все заулыбались и засыпали хозяйку комплиментами. В доме вновь воцарился мир.

Хулия меньше всех оценила возвращение спокойствия, поскольку в нем не нуждалась, она даже не заметила, что в семье случился разлад. Поиски того, что, по ее мнению, не терялось, не заслуживали ни малейшего внимания.

Причиной большего беспокойства для Хулии стало возвращение в город Алекса. Она увидела его на площади, он сгорал на солнце перед Центральным банком. На Алексе были белая рубашка и потерявшие цвет брюки – вечный наряд, который он носил с гордостью фронтовика, демонстрирующего свою военную форму, – эта одежда как будто была униформой его безумия.

Он стрелял сигареты у прохожих. Выкуривал каждую до половины и бросал на землю, чтобы попросить новую. Алекс обращался с табаком как с испортившимся плодом, у которого можно съесть только часть мякоти. Он останавливал пробегавших мимо старых знакомых, которые были или притворялись занятыми предпринимателями, и они, не позволяя Алексу украсть более трех минут своего драгоценного времени, нетерпеливо откупались от него и продолжали свой путь со спокойной совестью и уверенностью, что дурачок счастлив.

Хулия пришла ко мне расстроенная. Утро удивило нас приходом южных ветров, от которых дрожали стекла в окнах.

На город надвигалась зима. Грустная Хулия напоминала этот унылый ветер. На ней был красный спортивный костюм, через который проступали крупные бугорки ее сосков. На лице россыпь мелких прыщиков. Она не заботилась о коже.

– Алекс вернулся, – сообщила она.

– Я знаю. Хочешь устроить вечеринку в его честь? Попроси взнос у мамы, она организовала его освобождение.

– Мама не знает, что он со мной натворил.

– Ты не одна. Чем я могу тебе помочь?

– Ничем. Я уже свела с ним счеты, – побледнев, сказала она.

Я чувствовал, что ей не хотелось говорить о случившемся. Должно быть, она молчала в надежде забыть об этом. Я не торопил события. В итоге она сама рассказала об их встрече – с болью в голосе, сбивчиво, понемногу разматывая клубок спрессованных слов.

В миг, когда она увидела Алекса, ее сердце замерло, единственная часть тела, испугавшаяся насильника, оно бешено заколотилось в надежде вырваться из груди. Ночью она с трудом уснула. Ей пришлось проглотить три пилюли противозачаточного средства. Я напомнил ей, что контрацептивы – это не снотворное, она была иного мнения. Я не стал спорить, Хулия считала их настолько могущественными, что верила: десяти пилюль достаточно, чтобы покончить с собой. Я догадывался, что на самом деле она заснула от влажной прохлады и обильного запаха трав, отравившего наш квартал. Но ей хотелось верить в то, что ее сморил искусственный сон, за которым последовало искусственное пробуждение и день, в котором единственным настоящим впечатлением было безудержное биение сердца. Гардероб она не подбирала. Наряд ждал ее в шкафу готовый – соблазнительный и жизнеутверждающий. Коротенькое черное платье, которое она не осмеливалась надевать по воскресеньям, поскольку в нем не впустили бы в церковь. Белые колготки. Черные сапожки. Важнее одежды были духи, которыми она, руководствуясь эротической географией, натерла мочки ушей, шею, внутреннюю поверхность бедер и пупок. Больше всего внимания она уделила макияжу, щедро покрыв им лицо, ставшее похожим на лик молодой грустной проститутки, который с одинаковым успехом мог украшать как витрину борделя, так и полицейскую сводку. Вооружившись неподобающей красотой, она отправилась в дом к Алексу, не понимая, что и единственным средством обороны, и главной угрозой ее безопасности была ее ослепительная привлекательность.

Комната Алекса оказалась такой, как она предполагала, – в ней царил бардак: книги на стульях, чистая одежда на кровати, грязная одежда на полу, шкаф открытый и пустой, словно ненужная кладовая.

Не осознавая побуждений, которые привели ее сюда, Хулия зашла внутрь, чтобы найти хоть какую-нибудь зацепку. Алекс, увидев ее, понял, зачем она явилась. Он до малейших подробностей знал, что сейчас произойдет, как будто у него в кармане был сценарий этой пьесы. Хулия смутно догадывалась, что вернулась в эту комнату из-за того, что страх не оставил ей другого выбора. И вот, под сгустившимся светом, паутиной накрывшим хаос, в уютной полумгле к ней вернулся дар речи, она взяла судьбу в свои руки и неожиданно для себя услышала свой голос, приказывающий Алексу раздеться. Повинуясь, Алекс снял брюки и рубаху. Он мог сослаться на холод, мог выставить ее из спальни под все извиняющим предлогом собственного помешательства. Но внезапное появление девушки лишило его единственной защиты – спасительного безумия. И полуголый Алекс подтверждал, что ничего более здорового и ясного, чем его странный вид, в комнате не было. Спустив трусы, он оставил на себе одну странную деталь – психическое здоровье, которое он с себя снять не мог. Ему ничего не оставалось, как прикрыть руками пах, непроизвольным и наигранно детским жестом.

Подняв взгляд, Алекс увидел Хулию обнаженной. Она разделась незаметно. Он забыл, что девушка пришла к нему одетая, казалось, в комнату она зашла в чем мать родила. Как будто он читал ее мысли и узнавал о намерениях раньше, чем она сама. Он неясно предвидел эту встречу, и вот Хулия лежит перед ним на кровати с раздвинутыми ногами и с оскаленными в улыбке, будто вырезанными из слоновой кости, зубами, которые наводят на него ужас. «Изнасилуй меня, придурок. Хочешь меня изнасиловать? Тогда не мешкай». То ли она произнесла эту команду, то ли та читалась в изгибе ее тонких, как лезвия, губ. Это нельзя было назвать приглашением, скорее наоборот, она прозвучала как агрессивный вызов судьбе, как просьба к охотнику изнуренной жертвы, которая располагает лишь одним оружием – желанием быть проглоченной вместе с ядом.

Он взглянул на нее со сладким любопытством идиота. Приблизился к ней, поцеловал ступню и склонил поверженную голову на кровать. Хулия пнула его в лицо. Истекая кровью, он застонал, сидя на полу, одной рукой зажимая разбитые губы, другой прикрывая умертвленные ею гениталии, где рука выполняла роль уже не защиты, а, скорее, могильной плиты.

– Больше ко мне не сунется. Никогда меня не потревожит, – сказала Хулия и расхохоталась, вспомнив, как Алекс попросил у нее закурить, когда она выходила из комнаты.

– Ты его спровоцировала? – спросил я.

– Нет, – буркнула она, не переставая раздуваться гордостью от своей победы. Гордостью, которая заставила ее недружелюбно задрать подбородок вверх.

– А если бы он принял предложение и изнасиловал бы тебя?

– Он не посмел бы, я была в этом уверена.

– Но если допустить, что предчувствие тебя подвело и он набросился бы на тебя.

– Я не могу думать о том, чего не было.

– Напряги воображение.

– Не буду.

– Исходя из чего ты была уверена, что он тебя снова не изнасилует?

– Исходя из того, что сегодня я проснулась с чувством абсолютной уверенности в себе.

Безрассудство, на которое пошла Хулия, разбудило во мне ревность. И мне захотелось сказать: «Ты такая отважная и тщеславная. Думаю, твоя гордыня, прежде чем насладиться разгромом Алекса, была вскормлена приличной суммой, которую за тебя отдали. Скажи мне по секрету: сколько ты стоишь, голубка?» Я промолчал, потому что она не подозревала о торгах, на которые ее выставили. Не подозревала, что само ее представление о свободе было в корне ошибочно, что она принадлежала хозяину и стоила не больше пешки, убранной с шахматной доски.

Задушив свои вопросы, я также отрекся от права признаться ей в своих тайных планах. Какой прок посвящать тебя в мое последнее решение отправиться за границу с контрабандой кокаина? Я ничего ей не сказал, потому что для этого сначала ее нужно было просветить о делишках Патрокла. Рассказать об охватившем меня безумном порыве выбежать на улицу и, стуча в сковороду, кричать о том, что мой тесть – лицемер. О том, как я делился открытием то с одним, то с другим другом, и ни один не поверил. Как я пережил отчаяние человека, который увидел ночью НЛО, рассказал о нем миру, и тот потребовал предоставить доказательства, а я в качестве аргумента могу предложить только свою эфемерную честность.

Отсутствие отклика на мои слова заставило меня погрузиться в блаженное молчание. В ужасное молчание, которое заключило меня в свою утробу. Весь город был этой темной утробой. Мне осточертели городские виды. Иногда я сбегал из пригорода, шел к реке, ложился на песок и позволял себе быть погребенным журчанием воды. Во время такого отдыха моя мозговая активность активизировалась. Покой разжигал очаг моих нейронов. Как горячие пирожки, из этого огня возникали все новые и новые идеи. Безобидные чудачества. Похитить Арминду. Жениться на Хулии по обычаям индейцев чиригуано. Надеть смокинг и покончить с собой, выпив бутылек розового масла. Вступить в Союз бедных крестьян и баллотироваться в депутаты. Грезы все больше помрачали мой рассудок. Фантазия раздувала огонь в моих венах. Но огонь этот был блуждающим, планы эфемерными, и я без остановки тасовал их.

Из всех моих выдумок одна оказалась весьма живучей – подзаработать на перевозке кокаина. Масса людей занималась таким туризмом. Благородные дамы. Блудные дети. Ложные беременные. Отчаянные влюбленные. Бандиты выходного дня. Неизлечимо больные, желающие в последние часы жизни сколотить наследство для детей. Чтобы позволить мне сделаться одним из них, совесть потребовала озвучить причины, оправдывающие нарушение закона. Я искал их и не находил. Как ни парадоксально, единственным предлогом было отсутствие серьезных и уважительных причин не совершать этого шага. Приключение помогло бы мне заполнить пустоту. Вокруг меня исчезал старый мир. Мои родственники стали химерами. Патрокл, Ира, Хулия, Талия, друзья – все казались разлагающимися трупами, отказывающимися покоиться в могилах. Их реальность и порядок вещей, к которому меня приучали малыми дозами, начиная с уроков Закона Божия и заканчивая кодексами, изученными мною в университете, погружались в средневековую тьму. Вокруг только мертвецы и мгла. И когда, вместо призраков, они представали передо мной живыми и здоровыми, я пробовал рассеять этот мираж, убеждал себя, что они жильцы сожранного изнутри термитами дома, от которого остался лишь фасад. Я представлял, как от прикосновения пальцев сооружение рушится. Потом я сомневался в своих оценках. Не слишком ли сурово я поступлю с ними? Не ошибся ли я, осудив их? Недостаток уверенности погасил тлеющие огни сомнений, все еще мерцавшие перед глазами. В таких условиях лететь с четырьмя сумками кокаина, с пустыми руками или с контрабандой фиалок значило совершить одно и то же действие.

Для осуществления задуманного было необходимо, чтобы меня нанял наркоторговец. На ум пришел Антонио Экстремадура. Интересный жук этот Антонио Экстремадура. Мы вместе учились в школе. Более ответственного ученика я не знал. Он гнул спину перед учителями, потел на уроках, стараясь заработать самую высокую оценку. Образцово-показательный ребенок. Он отправился в Соединенные Штаты изучать экономику. Через несколько лет появился в Боливии, став одним из звеньев в цепи торговцев кокаином. Я ничуть не удивился. Вглядываясь в его биографию, не вижу противоречия между его примерным поведением в школе и занятием наркоторговлей теперь. В детстве он с той же готовностью присягал на верность учителям, с какой сейчас служил Чико Линдо. Если бы Антонио воспитывался в картезианском монастыре Гран Картуха, то вырос бы аскетом, в Треблинке [35] он прослыл бы самым усердным палачом. Антонио творил себя по образу и подобию своего хозяина. Рабский инстинкт заставлял его искать тень могущественного заступника. Его пластилиновая мораль модифицировалась под любую систему ценностей. Главный его талант заключался в полном отсутствии талантов. Он родился бесцветным, идеальным подчиненным, на фоне которого любой босс блистал. Чтобы скрасить свою посредственность, Антонио одевался дорого, одежду ему шил нью-йоркский портной. Однако тому не удавалось преобразить его, наоборот, получалось лишь подчеркнуть недостатки. Обладая небольшим ростом и выдающимся носом, Антонио делался незаметным в обычном костюме, в оригинальных нарядах он смотрелся пажом или шутом, в общем, одеяния, способного его приукрасить, не существовало. Он был прилипалой, которому суждено сгинуть вдали от кормивших его акул. Если его сфотографировать одного, то лицо его не появится на негативе.

Я отправился навестить его в гостиницу, где он расположился. Даже приезжая в наш город на полгода, он не снимал дом, а кичился тем, что жил в самом дорогом отеле.

Я зашел в его номер-люкс. Для начала он налил два бокала виски. Виски царил в этом номере, он был ароматом, преобладающим в интерьере цветом, благородной ноткой в плотном воздухе, навязчивой мелодией. За неимением конкретной темы для начала разговора он посетовал на отсутствие в гостиничной администрации телекса [36]. Узколобые латиноамериканцы. Пожаловался на невозможность найти секретаршу-полиглота. Он не искал ничего необыкновенного. Ему подошла бы курица, говорящая на английском, французском, немецком, фламандском и японском языках. Неужели для этого необходимо поместить объявление во всех газетах страны? В газетах половины континента? Девочки в этой стране не готовятся жить в условиях рыночной конкуренции. Он не из тех, кто приглашает девушку на работу за смазливую внешность.

Я заметил, что он преждевременно постарел. Годы не суммировались в морщины и недомогания, они высветили в карикатурном виде его характерные черты, подчеркнули размер носа, который жадно вбирал воздух, приковали внимание к свиным глазкам, лакейской покорности, что заставляло Антонио маскировать свой рабский удел высокопарными эпитетами.

Его удивило мое предложение нанять меня в качестве поставщика кокаина.

– Ты шутишь? Никогда бы не подумал услышать от тебя подобную просьбу. И не подумай, что ко мне мало обращаются. Ты даже не представляешь себе, какие люди меня разыскивали. Бывшие подруги, красотки, которых мы никогда не берем в дело, бывшие преподаватели, мои родственники, родственники знакомых. Никто из них меня не убедил. Но я шокирован, увидев тебя на месте просителя.

Он объяснил мне, что собаку съел на отборе курьеров. По его оценке, я был негоден для дела: я совсем не походил на тех молодых, честолюбивых, отважных и пышущих здоровьем, что развозили наркотики по всему миру. Ими двигали непомерные амбиции, они мечтали о спортивных машинах, сказочных шлюхах и денежных фонтанах. Они сдали бы на скотобойню своих толстых мамаш, чтобы получить желаемое. Антонио нравилось смотреть, как оптимисты и смельчаки отправляются в путь. Вербовка доставляла ему радость, подобную той, что испытывает директор училища, записывая в класс будущего мистика. Он не беспокоился о том, что впоследствии половина из них попадется полиции. Его подопечные обитали в тюрьмах Мексики, Соединенных Штатов и Европы. С большей частью он никогда больше не увидится, поскольку выйдут они дряхлыми стариками. Но те, кому удавалось перехитрить закон, появлялись на его пороге с улыбкой, иногда без зубов, иссушенные и больные. Он оплачивал им зубные протезы, давал поправиться на пару килограммов и снова отправлял в аэропорт, предвидя, что они будут продолжать летать до тех пор, пока их окончательно не упекут в колонию строгого режима или пока они не сгинут на улицах Бронкса.

– Хонас, я знаю, что ты творческий человек. Мне говорили, что ты занимаешься фотографией. Ты просто сбился с пути. Твое путешествие не принесет тебе барышей, а нам выгоды.

– Мне нужны деньги, – объяснил я.

– Тесть одолжит тебе намного больше, чем ты выручишь за контрабанду.

– Я хочу попробовать, – настаивал я.

Антонио согласился, но не из-за уверенности, а из-за спешки. Он зевнул, скрепляя сделку своим разинутым ртом.

Спустя три дня Антонио позвонил в мою дверь. Он принес кожаный чемодан.

– Внутри этого саквояжа десять килограммов кокаина. Ты по земле отвезешь его в Сан-Паулу [37] и доставишь по адресу, который я тебе дам.

– А на самолете нельзя?

– По земле не так опасно.

К моему ужасу, чемодан был пуст. Он что, играл со мной?

– У него есть потайной отсек между кожей и подкладкой. Не ковыряйся в нем, все равно не найдешь.

Антонио купил мне билет на ферробус [38]. Дал денег на проезд, пообещав вручить еще пачку купюр по возвращении. Он удалялся на своей машине, в то время как я считал часы до начала своей экспедиции.

Глава XXVI

В канун моего отъезда Талии привиделось крушение ферробуса. Среди дымящихся обломков вагона она различила перемолотые фрагменты моего тела, картина сопровождалась музыкальным фоном из стонов умирающих. Жена попросила меня отложить поездку. Я не поддался на уговоры. Предсказание меня впечатлило, однако отступать было не по-мужски, и я тешил себя надеждой, что Талия накачает меня транквилизаторами и я опоздаю на поезд. Иллюзия. Она легко смирилась с неминуемым вдовством.

Я вкусил привилегий узника, приговоренного к смерти. Вечером, вместо последней трапезы, она предложила мне себя в качестве аперитива, главного блюда и десерта. Она оседлала меня, вцепившись когтями мне в бока. Ей хотелось навечно остаться в моей памяти с воинствующим лицом валькирии, раскрывшей крылья в порыве страсти. Близость смерти ее возбуждала, превращала в активную любовницу, постельную снайпершу.

Наскакавшись вдоволь, она склонила голову мне на грудь и сказала:

– Я не понимаю твоего интереса к бизнесу. Он тебя никогда не привлекал, и вдруг ты едешь в Сан-Паулу за образцами текстиля. Если собираешься посвятить себя коммерции, то делаешь ошибку, более того, ты всю жизнь транжирил. Ты игнорируешь свое призвание. Ты творческая натура, ты фотограф, и пока не реализуешь свои способности, будешь чувствовать себя неудачником.

– Один человек мне сказал то же самое.

– Быть не может. Никто не знает тебя лучше, чем я, даже твоя мать.

Тогда я ответил:

– Ну а если серьезно, ты и вправду говоришь то, о чем думаешь? Я, по-твоему, художник?

– Художник ли ты, Хонас?

– Ответь.

– Сначала признайся, дорогой, ты сам себя считаешь художником?

– Нет. Мне далеко до такого звания.

– Тогда какой я, по-твоему, должна дать ответ, если ты сам себе не смеешь в этом признаться?

Я захотел привезти ей подарок из Сан-Паулу.

Сначала на ум пришли бриллианты, потом кольца, золотые браслеты, после – идеи менее дорогих, но более трогательных сувениров. В итоге, поддавшись прагматизму, я дал себе обещание привезти ей зеленое, цвета зависти, платье. Я не сдержал его, потому что не добрался до Сан-Паулу. Меня задержали в Пуэрто-Суаресе [39], не дав перейти границу.

Я пал жертвой невезения. Оно шло на два шага впереди меня, готовое притаиться и подставить мне подножку, что и происходило на всем протяжении моего пути. Ферробус, отъезжавший по расписанию в шесть вечера, отправился после полуночи, опоздание сорвало мои планы пересечь границу без остановки. Достойного пристанища я не нашел. Пришлось ночевать в самой отвратительной деревенской гостинице, которая легко могла бы претендовать на звание самого мерзкого свинарника третьего мира. В моей комнате энергично размножались малярийные комары, пауки, блохи и клопы. Приток свежей крови постояльцев был залогом выживания этого зоопарка.

Ранним утром явились агенты наркоконтроля, чтобы повязать меня. Они встали позже постояльцев гостиницы, которые опередили солнце и шумно умывались во внутреннем дворике, ведя беседы, разбудившие меня и соседских петухов, единственных, у кого в округе глаза на тот момент еще не открылись.

Стражи закона вломились ко мне в комнату, выбив пинком дверь. Одеты они были в гражданское. Не будь эти четверо вооружены, их можно было бы принять за контрабандистов. Двое из них сжимали револьверы, другая парочка – ручные пулеметы. Ими командовал смуглый усатый толстяк, назвавшийся инспектором Хуаресом.

– Вы задержаны. Хотите сохранить зубы в целости? Тогда отдайте кокаин и доллары, – потребовал инспектор.

– Я турист.

– Не врите. Нам все о вас рассказали. Мы знаем, что вы аргентинец и везете ценный груз в Сан-Паулу.

– Я не аргентинец, – отрицал я, показывая паспорт.

Один из них взял мой документ вверх ногами. Не перевернув, он глянул на него и спрятал у себя в кармане. Остальные тем временем вытряхнули из чемодана мою одежду и вспороли брюхо матрасу, устлав соломенными внутренностями всю комнату. Они разорвали костюмы и куртки, чтобы обнаружить потайные отделения.

– Ничего нет, – доложил Фелипе, беззубый худой агент.

– Задержим его. В участке он нам все выложит, – предложил начальник.

– Вы не обнаружили улик, на основании которых меня можно арестовать. Я адвокат. Я знаю законы.

– Заткнитесь. Я вас задерживаю за фальшивые документы. Что за наглость! Аргентинец с боливийским паспортом. Даже за менее значительные преступления дают пожизненное заключение.

Самый низкорослый агент предостерег шефа от ошибки. Аргентинский торговец, о котором сообщили на прошлой неделе, беспрепятственно уехал в Бразилию, поскольку в тот день полицейские не работали, отмечая день рождения Хуареса. В сегодняшней сводке речь шла о кудлатом боливийском адвокате.

– В чем моя ошибка, идиот? Разве не видно, что он и адвокат, и боливиец? – разозлившись, закричал инспектор Хуарес.

Надев на меня старые наручники с неисправными замками, они посадили меня в блестящий «лендровер». Мне приказали не шевелить руками, чтобы браслеты не упали на пол. Во внутреннем дворике светло, солнце обнажает скандальное происшествие. Крикливых, веселых полуголых постояльцев развлекает мое задержание.

В джипе низкорослый агент, севший слева от меня, прошептал:

– Ты влип по полной. Эти отморозки будут пытать тебя, пока не вырвут признание. Но я тебе помогу. Заплати мне двадцать тысяч, и я дам тебе сбежать.

– Двадцать тысяч крузейро? – спрашиваю я, имея в виду бразильские деньги, поскольку наша валюта не стоит ни гроша.

– Не смеши меня. Двадцать тысяч долларов.

– Мятые банкноты принимаешь? – спросил я.

В ответ получил слева удар в живот и потерял сознание. Когда пришел в себя, понял, что привязан к стулу. Меня слепит яркий свет. Фиолетовая лампа обжигает мне лицо. Рядом смутно различил стол с пустыми стаканами и графином воды. Шеф и Фелипе смотрят на меня с притворным состраданием.

– Я требую хабеас корпус [40], – тотчас выступил я в свою защиту.

– Что это? – спрашивает Хуарес у Фелипе.

– Должно быть, какие-то таблетки. Наверное, он болен и ему пора принимать лекарство. Помните того колумбийца с диабетом, который умер от отсутствия инкилина?

– Инсулина, идиот, – поправляет Суарес, с гордостью демонстрируя свою образованность. Он подходит ко мне и начинает отчитывать:

– Вы думаете, что находитесь в больнице? Не обольщайтесь, вы в агентстве по наркоконтролю, против вас серьезные обвинения.

– Я здоров, – ответил я.

– Тогда не просите лекарств.

– Вы подозреваете меня, не имея доказательств, – протестую я.

– Не имея доказательств? Что ж, да будет вам известно, что ваши сообщники вас выдали. Мне позвонили, чтобы я задержал вас до того, как груз пересечет границу. Нам известно, что вы везете сто тысяч долларов и наркотики. Отдайте кокаин по-хорошему, деньги не возьмем. Мы ведь не грабители.

– Заявляю о своей невиновности, – ответил я.

– Как ты думаешь, Фелипе, куда этот приятный молодой человек засунул наркотики?

– Подозреваю, он их проглотил. Сейчас модно заглатывать пластиковые контейнеры с кокаином.

В этот момент погас свет. Его отключили не из жалости к моей сетчатке, просто перегорела лампочка. Лица полицейских, темные и грязные, придвинулись ближе.

– Вы слышали, господин адвокат, что сказал Фелипе? У него нюх, его не проведешь.

Обращаясь к помощнику, он спросил:

– Что будем делать, чтобы проверить твое предположение?

– Отправим его на радиографию. Рентген покажет наркотики.

– Правильный ответ. Вижу, ты не спал, когда гринго из управления по борьбе с наркотиками рассказывал нам о своих хитростях. К сожалению, у нас здесь нет рентгена.

– Отсутствие техники не проблема, наоборот, это стимулирует воображение, заставляет нас импровизировать, – заявил Фелипе, кладя на стол мясницкий тесак. – И двух минут не пройдет, как я вспорю ему живот и достану наркотики. Зачем возиться со снимками, когда нет никаких сомнений? Помните, в прошлом месяце нам попался труп младенца, напичканный товаром?

Я ерзал на стуле, но не мог ослабить узел, меня связали крепче, чем жертвенного агнца.

– Не спешите. Есть другие варианты. Дайте мне выпить касторового масла, я проглочу его в один миг, выпью два литра, если прикажете. Или отвезите меня в город, поездку я оплачу. Я застрахован в Национальном фонде, рентген будет бесплатным. Если вы не доверяете фонду, отправимся в частую клинику… сделаем в цвете… вставим плакат с изображением моих внутренностей в рамку.

Они меня не слушали. Их не привлекают современные технологии, они предпочитают действовать по старинке. Они отвязали меня и, оголив живот, уложили на стол. Фелипе грубо и с азартом его ощупывал.

– Не трогайте меня. Я во всем признаюсь. Я наркоторговец. Наркотики спрятаны в чемодане. Под подкладкой находится секретное отделение.

Ножом, которым планировалось освежевать меня, они разрезали чемодан на кусочки и не обнаружили в нем ни грамма кокаина. Разочарованные, они смотрели на меня с ненавистью, когда зазвонил телефон. Шеф взял трубку, о чем-то говорил пару минут и объявил:

– Вы свободны. Мне только что сообщили, что донос на вас был шуткой.

– Шуткой?

– Приколом, от которого не рассмеялся бы и попугай. Вы думаете, правительство платит нам за просиживание штанов? Почему вы не заявили о своей невиновности сразу, а вынудили нас попотеть? Мы зарабатываем гроши и должны допрашивать всяких клоунов.

Я оделся. Они заметно огорчены. Подписал какие-то бумаги, где заявлял, что во время задержания со мной обращались уважительно. «Журналисты распространяют слухи о пытках – наглая клевета, от которой агентам приходится обороняться», – сказал мне шеф. Я спешу покончить с делом, боюсь, что они воспрянут духом и все-таки посадят меня за решетку.

На прощание инспектор Хуарес предостерег меня:

– Чтобы ноги вашей здесь больше не было! Возвращайтесь в Аргентину. У нас своих бандитов хватает без иностранцев.

– Я не аргентинец, – заявил я.

– Это только отягощает ваш случай. Вам стыдно за то, что вы боливиец? Гадко смотреть, как вы прикидываетесь аргентинцем. Исчезните сейчас же, иначе я вас задержу и прикажу расстрелять за измену родине.

Возвращаясь из пограничной зоны, я вдруг осознал, что ужасно скучаю по Талии и хочу поскорее ее увидеть. В моей душе распустились невиданные чувства и наполняли ее ароматом фруктового сиропа. Было ли это безумие скороспелой любовью? Боюсь сознаться себе в ней. Для меня это просто желание.

Войдя в дом, я понял, что я в своей крепости, а не в предопределенной судьбой гостинице, где я провел много лет с чувством, что рано или поздно ее покину.

Мы с Талией обнялись как давние любовники. Должно быть, весь день мы провели, держась за руки. С тех пор мы стали чаще выходить вдвоем. В кино, на выставки, парады, развеяться в клубе. На всех мероприятиях мы появлялись парой, как попугаи-неразлучники. Нам не было скучно друг с другом, мы не зевали, разглядывая людей вокруг. Во мне происходили разительные перемены.

Не сошел ли я с ума? Возможно, поскольку я наслаждался обществом не только Талии, мне нравилось проводить время с Эстебаном и его женой. Двумя парами мы часто ходили на дискотеки. Там мы танцевали каждый со своей супругой, как новоиспеченные выпускники курсов семейной жизни.

На этих приятельских вечеринках я понял, что Талия была далеко не третьесортной женщиной. И не я один так считал: Эстебан пускал слюни, глядя на мою жену. Я всегда замечал, что он тает при ее появлении. Сейчас мне открылся масштаб его заинтересованности. В ответ на восхищение она была с ним подозрительно заботлива, как хозяйка бара, обслуживающая богатого постоянного клиента. Таким образом, вне зависимости от того, где мы находились, и не обращая внимания на шоу или чужие разговоры, они увлеченно общались друг с другом, позабыв о своих половинках. Разговаривая, они воздвигали вокруг себя невидимую стену, за которой оставались я с вытянувшимся от недоумения лицом и жена Эстебана, не подозревавшая об изгнании, в которое ее отправили.

Я заявил ей, что у нее появился эксклюзивный слушатель. Она сразу изменила свое отношение ко мне, с удовольствием обнаружив в моих словах намек на интрижку. Вероятно, она приняла за вожделение мою заинтересованность, которую я не переставал демонстрировать. Мне эти притворные сантименты казались ложными цветками любовного дерева, нелепыми наростами на его коре. Я подозревал, что моя чувствительность была следствием уверенности, которую вселили в меня десять тысяч долларов. Антонио заплатил мне обещанную сумму, невзирая на то, что я не доставил в Сан-Паулу драгоценный груз. Его не волновало то, что я не передал чемодан адресату, поскольку он нарочно вручил мне его пустым. Он не сожалел о том, что агенты разорвали саквояж на кусочки, поскольку это он сообщил обо мне в полицию. Его ничуть не расстроила моя неудача, поскольку я сослужил огромную пользу наркоторговцам. Я выступил в роли приманки, которая отвлекла агентов на то время, когда через границу переправляли огромную партию наркотиков.

Связку банкнот я спрятал в коробке из-под датского печенья. Сокровище хранилось в платяном шкафу среди моих рубашек. Из него я не взял ни цента. Я даже не пересчитывал деньги. Мне достаточно было знать, что они лежат там, штабелями, как маленькие стволики, как высохшие листья табака или как старинные банкноты, доставшиеся в наследство от деда, которые, кажется, при первом же прикосновении рассыплются в прах.

Все годы нашего с Талией брака я мечтал иметь в распоряжении заработанную самостоятельно, а не доставшуюся мне от тестя или его жены кругленькую сумму. Сумму, которая стала бы крыльями моей свободы. Капитал, который позволил бы мне перебиться первые пару месяцев после развода, на пороге эпохи, когда я покончу с григорианском календарем и запущу свою безумную систему отсчета времени. У меня были друзья с подобными фантазиями. Одни воплотили их в жизнь, другие до сих пор ждут, что найдут волшебные крылатые сандалии и улетят прочь. Я же не сомневался, что день, когда я сорву банк, непременно наступит. Я наверняка огорчусь, увидев страдания Талии. Чтобы свыкнуться с горькой развязкой, я упражнялся в представлении последствий, которые повлечет за собой мое решение. Талия неделями плачет навзрыд, окруженная врачами и близкими. Она в траурном платье, бледна, ее терзают воспоминания – болезненная хроника любви, от которой ей никогда не оправиться. В моем воображении она не искала мне замену, жила в печали и упрямо продолжала меня любить.

Разжившись долларами, я, вместо того чтобы сказать жене «чао, бамбино», сроднился с ней, как никогда прежде. Предпочитаю не объяснять парадокс. Однако, если вы потребуете разъяснить противоречие, я скажу, что дух мой обычно питается огоньком костра из сырых прутьев, разжечь который можно не десятью тысячами долларов, а сотней тысяч пучков розог. Пока меня сполна не обеспечат горючим, я продолжу идти рука об руку с супругой… Разумеется, такого рода аргументы несостоятельны, поскольку тот, кто решился покинуть дом, сбежит оттуда голым и счастливым.

Хотите более откровенное признание? Я не чувствую желания поскорее оставить ее. Я врос в ее жизнь, как секвойя. Я настолько глубоко пустил в ней корни, что пришлось бы их ампутировать, чтобы покинуть Талию. Я смирился с тысячелетним существованием рядом со своей женой. Как мудрый Прометей, я решил полюбить свои оковы. Я стал фаталистом. Склонил голову и слепо следовал своей судьбе.

Смирение поразило и другие сферы моей жизни, помогло осознать, что я потерял Хулию. Принятие разрыва, однако, не переросло в пожелание им с Григотой счастья. Кроме того, я не отрицаю, что сердце щемило, когда я видел ее в объятиях любимого. Однако эта картина не вызывала у меня сердечного приступа.

Конечно же, я продолжаю наблюдать за ней на расстоянии. И прихожу к выводу, что она спит со своим кавалером. Мое подозрение выросло из мелких признаков. Возвращаясь домой, она распространяла запах гениталий. С каждым днем Григота обнимал ее все увереннее, с сознанием дела, с которым эрудит листает свою зачитанную энциклопедию. И если Хулия еще и не кормила его откушенным яблоком, то ждать этого оставалось недолго. Я знаю ее настолько хорошо, что вижу все этапы ее любви наперед. Близится период, когда она испортит идиллию своими грязными рассказами. Григоте придется пройти комнату страха из эротических фантазий Хулии. Ничто не спасет его, например, от знакомства с эпизодом с солдатами. Обидно, конечно, что Григоте зарисовок из прошлого Хулии достанется больше, чем мне, поскольку к старым воспоминаниям прибавятся грязные подробности наших встреч. Она придумает мне другое имя, сделает из меня несуществующего человека и выставит на сцену в неузнаваемом образе. Я вижу, как она смакует непристойности, которым мы предавались.

Я также понимаю, что Хулия никогда не закончит ветеринарный факультет. За полгода до окончания университета она огорошит семью заявлением, что ошиблась в выборе профессии. Отец определит ее в руководители мелкой конторы, которую она неизбежно приведет к разорению. После краха она перейдет в разряд руководителей среднего звена.

Она последней среди подружек выйдет замуж. В брак она вступит с опозданием (лет в двадцать восемь), но с уверенностью в себе, которую испытывают те гонщики, что приходят к финишу позже остальных, оправдываясь неисправностью своих автомобилей.

Она свяжет свою судьбу с серьезным, зрелым, покладистым мужчиной. Она его не полюбит и в отсутствие страсти будет довольствоваться стабильностью семейных отношений. Готов поспорить, что она не выйдет замуж за Григоту, но до финала их отношений она успеет попить ему крови.

Предвижу, что она сделает один или несколько абортов. Она настолько беспечна, что прямой дорогой идет в кресло гинеколога. Я молюсь, чтобы она подыскала надежного врача, а не какого-нибудь мясника, который вынет ее внутренности… В общем, я не вижу знаков удачи в ее будущем. Однако успокаиваю себя мыслью, что она не осознает масштабов своего несчастья, так же как она не разглядела удачу, которая ей улыбалась в начале наших отношений.

Вижу, как моя любовь к Хулии превращается в сострадание. Ко всем женщинам, появлявшимся в моей жизни, я испытываю сострадание, для зарождения которого им достаточно заикнуться о своих невзгодах. Вместе с Арминдой я спускаюсь в подземный мир каждый раз, когда она вспоминает о своем умершем ангелочке. Я не могу смотреть фильмы, где главные героини мучаются. Стоит Талии уколоть палец иголкой, как мое лицо каменеет от ужаса, будто я увидел Медузу Горгону. Вчера мое сердце сжалось, когда я наблюдал, как она выходит из магазина, нагруженная корзиной овощей и коробкой с яйцами. Бедняжке недоставало еще пары рук, нет, двух пар, чтобы отнести домой, помимо этих покупок, еще сумочку и кипу книг. Она прошла несколько шагов и остановилась, перекладывая вещи из одной руки в другую, и уронила на тротуар книги, которые несла, зажав подмышкой. Я подумал, какая это богатая добыча для малолетнего вора. Я понимал, что найдутся изверги, способные без надобности пырнуть ее ножом, чтобы забрать сумочку или просто позабавиться. Хрупкая лилия, плывущая по улице и своим тонким стеблем привлекающая садовников. Если бы я мог спрятать ее навсегда в бронированной машине папы римского. Если бы существовал страховой полис, способный уберечь ее от всех несчастий.

В моменты сомнений Талия ставит под вопрос мою любовь к ней, предполагает, что я женился на ней по расчету. Подозрения только крепче привязывают ее ко мне, я вырастаю в ее глазах, как будто она открывает во мне незнакомые добродетели.

– Папа предложил продать ему наш дом.

– Зачем? Он же нам его подарил.

– Он планирует подарить его нам снова, при условии, что я запишу его на свое имя. Еще он пообещал открыть для меня тайные счета в панамских банках, которые я должна держать втайне от тебя.

– Тогда действуй, как если бы я ничего не знал. Улаживай свои с ним секретные договоренности.

– Ты меня не разлюбишь, если все имущество будет записано на мое имя?

– Совсем нет, нет. Я буду любить тебя иначе.

– Иначе? Как?

– Как любят женщин с секретными счетами в Панаме. Понятно?

– Понятно. Но не подумай плохого. Я, конечно же, не последую советам отца. Если бы я его слушалась, то не рассказала бы тебе о нашем разговоре. Однако я не перестаю задаваться вопросом, женился бы ты на мне, если бы я была отчаянно бедна.

Если бы ты была отчаянно бедна, подумал я, ты не была бы Талией. Ты не искала бы в медицинской энциклопедии симптомы десятка твоих воображаемых болезней; была бы ты отчаянно бедна, ты не меняла бы недуги каждые два месяца; с неимущими судьба скупа, для них у нее наготове лишь простые общеизвестные напасти, такие как туберкулез например. Мы не волновались бы из-за истории с тайными счетами в Панаме. Нас развлекали бы восемь истощенных детей, два чесоточных пса, дом, купленный в кредит на сорок лет, постоянная угроза потерять работу, мой алкоголизм и твое вечно плохое настроение. Будучи отчаянно бедными, мы были бы бедными и отчаявшимися, а сейчас нам лишь немного грустно.

– Ты когда-нибудь мне изменял? – неожиданно резанул меня по ушам ее вопрос.

– Технически я никогда тебе не изменял.

– Что значит технически?

– То, что ты слышишь. С технической точки зрения я храню тебе верность. Понимаешь?

– Более или менее… А если бы я тебе изменила традиционно, с другим мужчиной, ты простил бы меня?

– Я простил бы тебя, Талия, даже не догадываясь об измене. Почему ты задаешь такие вопросы?

– Просто так… Я чуть было не наставила тебе рога.

– С кем?

– С Ильдефонсо.

– С медиумом?

– Нет, сейчас медиума зовут Лусио. В предыдущей реинкарнации его имя было Ильдефонсо, – произнесла она с невинным выражением и созналась: – Я переспала с ним.

– Где ты меня обманула, бесстыдница, в моем собственном доме?

– В шалаше в лесу триста лет назад… Ты удивился, как будто услышал новость? Я же тебе рассказывала эту историю. О любви, которая оставила спиритические следы в моей судьбе и до сих пор влияет на мою жизнь. Я все еще чувствую импульсы, побуждающие меня совершать постыдные действия, например, кокетничать с Лусио. А на него прошлое влияет еще сильнее, чем на меня, он делается безрассудным, неудержимым, как тогда, когда он, поцеловав меня, прижал к стене и схватил за левую грудь.

– Триста лет назад?

– Две недели назад. Но мы вовремя остановились, понимая, что совершаем ошибку.

– Разумеется, потому что ты вспомнила, что замужем за мной.