Теперь я был готов пристукнуть его.

– Она ведь позавчера на тебя напала, – возмутилась Талия, заклиная меня вернуться в прошлое, как если бы я был древним духом, который по ошибке просочился в настоящее и испортил ей чаепитие.

— Я весь внимание, мистер Тимер. Болезнь теперь излечима, но лекарства против нее у вас нет?

– Позавчера собака вцепилась мне в правую ногу. Думаю, она об этом забыла. Придется вручить ей письменное подтверждение в том, что она меня уже кусала, а то завтра опять набросится.

— Это вопрос терминологии, — продолжат он. — У нас есть методы лечения. — Он изо всех сил, может быть, слишком уж сильно, старался быть любезным. — И эти методы обычно дают результат. Они вам помогут, но мы не знаем, в какой степени. Или на какой период времени. Мы не можем вылечить вас совсем. Мы можем подавить болезнь. Это не то же самое, что лекарство. Мы никогда не бываем уверены, что избавились от него навсегда, потому что генезис заболевания, его корни, они всегда в вас.

— И как долго вы сможете ее подавлять?

— Очень долго, если лечение будет эффективным. Здесь есть ряд трудностей, но мы справимся с ними. В периоды ремиссии вы будете чувствовать себя абсолютно здоровым. А когда симптомы вернутся, вы снова пройдете курс лечения.

— Вы уверены, что они вернутся?

– Только не говори, что ты столкнулся с тем же животным.

— Чаще всего с большой степенью вероятности они возвращаются.

Это было не из-за асбеста, с которым я работал. В этом Тимер был почти уверен, если только можно быть уверенным хоть в чем-нибудь, когда речь идет о чьих-то генах, которые всегда себялюбивы и к тому же не ведают, что творят.

– Если у него нет брата-близнеца, то это тот же рассадник блох, – подтвердил я.

— Они не будут делать то, что нужно мне? — я чуть не рассмеялся нервным смехом. — Это мои гены, и им на меня наплевать?

— Они о вас не знают, мистер Рабиновиц, — он едва заметно улыбнулся. — Это могло развиться по целому ряду причин. Табак, радиация.

Молодой медиум принялся оказывать мне первую помощь вместе с Талией. На кухне они промыли мне рану. По их словам, зубы проникли неглубоко, то есть собака ногу мне не ампутировала. Я отказывался смотреть на разорванное мясо. Осмотревшая рану Талия, назвала ее тяжелой и предложила:

— От чего?

— От радия, электричества, урана, может быть, даже трития.

– Нужно вызвать врача.

— Что такое тритий?

– Имейте сострадание, не звоните никому. Врач распорядится вколоть мне полную дозу вакцины. Еще один укол отправит меня на тот свет.

— Радиоактивный газ, выделяющийся из тяжелой воды. Может быть, какое-то его количество есть в ваших ручных или стенных часах.

— Радиация вызывает ее и радиация ее лечит… извините, подавляет? — пошутил я.

Домой я явился на своих двоих. А эти сердобольные сделали из меня инвалида. Чтобы помочь мне добраться до кровати, они подхватили меня под руки, как если бы я получил пулю. Паникерша Талия воспользовалась драматическим моментом, чтобы рассказать медиуму о череде несчастных случаев, которые меня преследовали. Жена предположила, что я стал магнитом, притягивающим невзгоды. Она потребовала срочной защиты от сверхъестественного невезения.

— И химия тоже, — сказал он. — Или — я не люблю об этом говорить, потому что некоторые не хотят этого слышать, — причина может быть в вашей естественной биологической судьбе, ничего более зловещего.

— Естественной? Вы называете это естественным?

— В естественном мире природы, мистер Рабиновиц, все болезни естественны. — В тот момент мне его слова показались убедительными, но слышать это было неприятно. — Ну, страху я на вас нагнал. А теперь позвольте мне вам помочь. Вы ляжете в больницу. У вас есть транспорт? Ваша жена собиралась остаться здесь?

В тот первый раз она остановилась в отеле, а в следующий раз, семь лет спустя, когда мы оба уже думали, что она теряет меня, она остановилась у Сэмми и Гленды, потому что ей необходимо было с кем-нибудь говорить. В последний раз Гленды уже не было, и поэтому Клер снова остановилась в отеле с моей старшей дочерью, но ели они вместе с Сэмми, и он приходил ко мне каждый день. Тимер и Гленду лечил.

– Приведи его на сегодняшний спиритический сеанс, – посоветовал ей молодой медиум.

Через три дня мне стало лучше, а через пять я был уже дома. Но в тот день, когда я понял, что выживу, мне было очень плохо, потому что именно тогда я и понял, что умру.

Я и раньше знал, что умру. Но тогда я понял, что умру. В ту ночь, когда я осознал это, я проснулся утром с мокрыми глазами, и одна из ночных медицинских сестер заметила это, но ничего не сказала, и я тоже никому об этом не сказал, кроме Клер. После моего завтрака мы уезжали домой.

– Ни за что не пойду, – предупредил их я. – Я больше не встану с кровати. Подожду, пока меня не доконают слепота или бешенство. Или пока на мою голову не рухнет потолок. Уверен, что, если приму участие в сеансе, в меня вселится дух Торквемады [29].

— Этой ночью я пролил слезу, — признался я ей.

— А ты думаешь, я — нет?

Одним из лучших подарков, которые я мог преподнести жене, были болезни. Знай я об укусе заранее, завернулся бы в лощеную бумагу и в таком виде презентовал себя Талии. Однако обертки и не требовалось. Она без лишних церемоний обездвижила меня подушками и принялась практиковаться в помощи ближнему своему. Я предложил было нанять сиделку. Не настаивая. Я не настолько жесток, чтобы лишить Талию радости промывки моих ран. Тот факт, что сделанные ею повязки спадали через полчаса после наложения, меня не беспокоил, ей же он дарил возможность снова поковыряться в укусе. При этом она не забывала капать капли мне в глаза в положенное время. Кроме того, она удвоила дозу антибиотиков, поскольку ее рвению было мало того количества, которое выписал доктор. В итоге у меня разразился неудержимый понос. Врач объяснил, что избыток антибиотиков уничтожил нормальную флору кишечника. Талия в порыве заботы обрушилась как на врагов, так и на союзников.

* * *

Это было больше двадцати восьми лет назад, и большую часть первых семи из них я чувствовал себя не хуже, чем прежде. Я и сам не мог поверить в то, что так отлично себя чувствую, и в конце концов поверил, что это будет продолжаться вечно. Когда я чувствовал себя неважно, я раз в неделю ездил на полдня в город к Тимеру. А когда я чувствовал себя хорошо, я примерно раз в неделю играл в гольф или карты с Эмилем и таким образом поддерживал с ним связь. Когда у Клер соскочил колпачок и она забеременела, мы, не сговариваясь, решили не делать аборта, и у нас родился наш маленький Майкл, и тогда я чувствовал себя великолепно. Мы таким образом демонстрировали уверенность в себе. Мы назвали его в честь моего отца. Мы называли его Майки и до сих пор так зовем, когда валяем дурака. Я чувствовал в себе столько энергии, что готов был сделать еще сотню. Его еврейское имя — Мойше, и так по-еврейски звали моего отца. К тому времени старика уже тоже не было в живых, и мы могли взять его имя, не опасаясь, что кому-нибудь покажется, будто мы хотим навлечь на него проклятие. Мы, евреи с востока, не называем детей в честь живых родителей. Но теперь я беспокоюсь за Майкла, малютку Майки, потому что не знаю, что, кроме денег, оставлю ему в смысле генов и его «естественной биологической судьбы», и другие дети меня тоже беспокоят, и даже внуки. Ох, уж эти сраные гены! Они мои, но не слушаются меня? Никак не могу в это поверить.

Ее беспокойство обо мне не ограничивалось лишь терапевтическими вопросами, она также решила защитить меня от вредоносного излучения. Для этого она распорядилась установить на крыше дома громоотвод. Однако ей пришлось пожалеть о принятых мерах предосторожности, когда молодой медиум заверил ее, что штуковина притянет на наши головы негативное излучение со всего квартала. На следующий день она распорядилась демонтировать устройство и заодно телевизионную антенну, которая показалась ей подозрительной. Вечерний сериал превратился в импрессионистскую картину из световых пятен. Конъюнктивит мешал мне наслаждаться этим произведением искусства. С клоунадой покончил Патрокл, он явился, прочитал проповедь о вреде слепого фанатизма и распорядился вернуть на место антенну и громоотвод.

Мне не очень-то нравится Тимер, но я больше не боюсь ни его, ни его болезней, и когда Сэмми понадобился для Гленды врач, вроде Тимера, я порекомендовал им обратиться к нему, хотя у них уже и был врач, и то короткое время, пока это продолжалось, они держались за Тимера. Теперь я больше боюсь тех зеленых яблок, все время, тех зеленых яблок, которые, согласно сумасшедшей теории моей матушки, вызывают у людей всякие болезни. Потому что больше всего другого я теперь боюсь рвоты. Меня уже тошнит от этой тошноты.

А чем все это время была занята Хулия? Спросите хоть у черта, потому я о ней знать ничего не хочу. Убедив себя, что видеться с ней я не желаю, я врал себе, что наша встреча будет мне крайне неприятна. Однако она продолжала паразитировать в моем воображении. В нем она существовала автономно, хоть и под прицелом моих ревнивых глаз. Не думайте, что моя фантазия обрекла ее на заключение в монастырь босых кармелиток. Она представлялась мне циничной и счастливой, путавшейся с никчемными типами, приходящей домой пьяной под утро. Я предпочитал переживать из-за ее воображаемых шашней и не видеться с ней в реальности, поскольку иначе прогнозировать ее поступки стало бы невозможно.

— Неплохо сказано, Лю, — похвалил меня Сэмми, когда приезжал сюда к нам в последний раз.

И тогда я понял, в чем здесь шутка.

Но однажды она сама появилась на пороге моей спальни. Мое сердце затрепетало. Как по волшебству я излечился от воспаления, и зрение прояснилось. Я подумал, что она пришла, поддавшись ностальгии, однако надежду тут же задушило подозрение, что она забрела в наш дом по семейным делам. Веки снова запылали, а сердце оборвалось.

Сэмми зачесывает волосы назад и на боковой пробор, и они у него тоже серебрятся и редеют, как, помнится, было и у его отца. Сэмми особо нечего делать после смерти жены, к тому же его еще вытолкали на пенсию из журнала «Тайм», и поэтому он часто приезжает сюда. Я не хочу, чтобы он приезжал ко мне в больницу, но он все равно приезжает, иногда с Клер, и мы врем напропалую, пока он не поймет, что я наелся по уши. Мы говорим про старые, добрые времена на Кони-Айленде, теперь они и правда кажутся добрыми, говорим о Луна-парке, и «Стиплчезе», и о большом старом кинотеатре «РКО», принадлежавшем Тилью, и о том, как это все ушло, исчезло, ин дрерд,[66] как говорили мои родители, в землю, вниз. Он приезжает на автобусе и, если не остается на ночь, возвращается вечером на автовокзал, в этот ирреальный город, как он его называет, а потом в свою современную квартиру, которую купил в многоэтажном здании, где есть все, включая сногсшибательных красоток-фотомоделей и потаскушек; он переехал туда, когда обнаружил, что остался один в пустом доме, который ему больше был не нужен. Сэмми до сих пор не знает, куда ему себя девать, а мы не знаем, как ему помочь. Кажется, он еще не надумал найти себе кого-нибудь, хотя и поговаривает о том, что не против. Моя старшая дочь знакомила его с некоторыми своими знакомыми незамужними дамами и старшая дочь Гленды тоже, но это так ничем и не кончилось. Они всегда находят друг друга только «милыми», но не больше. А свободные подружки Клер слишком стары. Мы так решили, даже не обсуждая этого. Он все еще не прочь трахнуться и старается намекнуть, что у него это иногда получается, когда я проезжаюсь на этот счет. Теперь мы с Сэмми посмеиваемся, когда он рассказывает, что в юности, бывало, спускал себе в штаны — мне этого ни разу не приходилось делать — и как в первые разы, набравшись, наконец, храбрости, находил девчонок, чтобы ему отдрочили; он нравился девчонкам, но не знал, что с ними делать. Вспоминаем мы и о той ночи, когда его обокрали на автовокзале и он остался без бумажника и без денег даже на такси, чтобы добраться домой, и его арестовали и заперли там в полицейском участке. И позвонил он тогда именно мне. Я отчитал полицейского, поручившись сначала за Сэмми, и потребовал, чтобы позвали сержанта, я отчитал сержанта и потребовал старшего начальника, и я отчитал капитана Макмагона и сказал, что если он не образумится и не даст Сэмми денег, чтобы доехать на такси домой, я напущу на него Американский легион, Национальную гвардию, Пентагон и сам не пожалею сил, не будь я Люис Рабиновиц, бывший сержант из прославленной Первой дивизии. Сэмми до сих пор восхищается тем, как здорово я действую в таких ситуациях.

Талия опаздывала на работу, но не замечала этого. Ее стремление душить меня ласками затмевало все на свете. Боязнь заразиться глазной инфекцией не тормозила ее опеку ни на миг, равно как и вероятность того, что я, заболев бешенством, оторву зубами ей ухо, не такая уж призрачная вероятность для того, кто не прошел полный курс уколов от бешенства.

— Этот капитан Макмагон, — клялся Сэмми, — лежал на кровати в задней камере этого полицейского участка, камера была превращена в спальню, а вид у капитана был больной. А соседняя камера была обставлена, как небольшой класс, детский садик, там были парты и игрушки, но среди всего этого полицейские курили и играли в карты. Над ними в этой камере были развешаны на ниточках изображения всяких зверьков и машинок, одно из них представляло собой черно-белую корову, перепрыгивающую через луну, и игрушки эти были люминесцентные, они словно бы отражали свет и могли светиться в темноте, — объяснил Сэмми, — как старые радиевые часы, что мы носили раньше, до того как обнаружили, что они опасны. Там был и еще один человек, которого звали Макбрайд, он смахивал пыль с вещей и переставлял их и именно он дал мне денег, чтобы я мог добраться до дому. Когда я отправил ему чек, возвращая долг, он даже прислал мне благодарственную записку. Как тебе такое нравится?

В конце концов, измучив меня сюсюканьем и передав Хулии, она, с нетронутыми ушами, отправилась на работу. Я ощутил, как ягодицы Музы опустились на матрас, поставив на нем печать похоти и ненасытности.

Когда их парень, Майкл, одурел от наркотиков и укатил куда-то на север штата — примерно через год после этого он-таки повесился, — я проделал по телефону такой же фокус, хотя если бы было нужно, я бы поехал прямо в Олбани, но ехать туда не пришлось. Я позвонил в приемную губернатора, главе Национальной гвардии и в главное управление полиции штата. Конечно, вопрос был сугубо личный, но ведь звонил бывший сержант Рабиновиц из прославленной Первой дивизии в Европе, Большой красной единицы, как мы ее называли, и речь шла о жизни и смерти. Они нашли его в больнице в Бингхемтоне и в принадлежащей штату машине бесплатно перевезли в городскую больницу. Сэмми не переставал восхищаться тем, как здорово я проделываю такие штуки.

– Как дела? – спросила она.

— Я, бывало, шутил и посмешнее, — сказал я ему в тот раз, когда он оценил мою шутку насчет того, что меня уже тошнит от этой тошноты. — А вот тут я и не острил совсем.

– Замечательно, сегодня я подал объявление в газету. Ищу поводыря.

— А говорить нужно, тошноты, — сказал он мне.

– Слепые мужчины харизматичны. Например, Хосе Филисиано [30] и…

— Что? — я понятия не имел, о чем это он толкует.

— Говорить нужно не тошноты, а тошноты, — объяснил он.

– Если слепые в твоем вкусе, я познакомлю тебя с одним. Он просит милостыню у дверей собора. Влюбишься с первого взгляда.

Мне больше нравилось так, как говорил я.

– Слепые мы, потому что идем по жизни спотыкаясь, – заметила она с иронией. – А тебе не стоит беспокоиться из-за болезни. Скоро поправишься. Врач заверил в этом Талию, и я этому очень рада.

Сэмми, брось ты эту тягомотину, — сказал я ему, — пусть у тебя будет тошнота, а у меня будет тошнота, если мне так хочется. Ты только подумай, Сэмми. Ведь совсем не так давно я скрутил в городе того парня с украденным бумажником. Я его схватил, приподнял, перевернул в воздухе и грохнул о капот моей машины с такой силой, что он сразу же понял, что такое Лю Рабиновиц. «Шевельнешься, и я тебе шею сверну», — пригрозил я ему и держал, пока не подбежали полицейские. Кто в это поверит, глядя на меня сейчас? Сейчас я чувствую себя так, будто мне и фунта масла не поднять.

Ее утешения меня огорчили. Мне не нравилось, что Хулия говорила со мной как тетушка, пришедшая навестить племянника, заболевшего свинкой. Меня угнетали цветы, заверения в скором выздоровлении и прочие навязчивые знаки внимания, оказываемые мне Талией. Я противился всякому участию. В итоге ясно осознал, чего именно не хочу. Однако если бы кто-нибудь спросил меня: «А чего тебе хочется сейчас?» – ответить было бы непросто. Потеряв возможность разобраться со своими истинными мотивами, я сбился с толку, хотя в глубине души знал, что мои желания, даже самые потаенные, сможет удовлетворить только Хулия. Она представлялась мне доброй феей. К несчастью, конъюнктивит мешал мне разглядеть, как далека она была от образа волшебницы. Только глупец мог поверить в сказочные добродетели этой девушки с влажными волосами, которая без остановки жевала жвачку и принимала вызывающие позы, возбуждая и одновременно отталкивая чрезмерным ароматом своего тела.

Мой вес возвращается не очень быстро, и Тимер с Эмилем хотят опробовать что-то новенькое. Аппетит мой тоже не вошел в норму. Большую часть времени у меня его вообще нет, и я уже начинаю подумывать, что со мной происходит что-то новое, о чем я еще не знаю. Сэмми, может быть, уже знает больше, чем все мы, потому что он, кажется, тревожится за меня, но он ничего не говорит. Единственное, что он говорит, сопровождая свои слова кривой улыбкой, это:

– Думаешь, мне стоит познакомиться с другим мужчиной? – спросила она, не подозревая, что у меня был наготове ответ на подобный вопрос. Я решил встретить его безразличием.

— Ты так ослаб, Лю, что у меня даже возникает желание побороться с тобой.

– В мужской компании тебе было бы веселее, – предположил я.

— У меня еще хватит сил положить тебя на лопатки, — парирую я и смеюсь. — А если ты вдруг снова захочешь побоксировать со мной, то я тебя и тут отлуплю.

– Даже не знаю… – сказала она с испуганно-отстраненным взглядом. И, поправив прическу, добавила: – Мне звонил Ликург.

Он тоже смеется, и мы доедаем остатки сэндвичей с тунцом. Но я знаю, что здорово похудел. Мой волчий аппетит так и не вернулся ко мне, как это было в прошлые разы, и теперь я, кажется, начинаю понимать — раньше со мной этого не случалось, — на этот раз я, кажется, начинаю понимать, что на этот раз я, наверно, помру.

– Зачем?

Я не говорю об этом Клер.

– Пригласил выпить чего-нибудь.

Я ничего не говорю Сэмми.

– Ты согласилась?

Мне уже далеко за шестьдесят, а за окном девяностые годы, и на этот раз я начинаю чувствовать то, что чувствовали, старея, мой отец и его брат: что на этот раз придется закругляться.

– Вот думаю. Мне кажется, прошло еще мало времени, чтобы ходить на свидания. Но раз ты разрешаешь, я сделаю над собой усилие и развеюсь немного.

– Я ничего не разрешаю, – воскликнул я встревожившись. – Я думал, ты имеешь в виду какого-нибудь парня из своих знакомых… Ликург женат.

– Ты тоже женат.

– Ты меня совратила.

– Это ревность? Замечательно! Не знала тебя с этой стороны.

– Дорогая, мои чувства не важны, но раз уж я жертвую собой ради тебя, то не хотел бы, чтобы тебя постигло новое разочарование, – заявил я.

Затем я превратил разговор в бесполезную болтовню. Я посоветовал ей иметь дело только с порядочными парнями. На самом деле я и не думал толкать ее в объятия других мужчин, но просто не мог уйти от этой темы, как старый мерин со своей борозды. Заметив, что она всерьез принимает мои наставления, я без особой надежды постарался исправить ситуацию:

12

– Не пойми меня неправильно. Я не уговариваю тебя спать с первым встречным. Ты сама знаешь, как мало стоящих мужчин. Из десяти тысяч найдется один подходящий. Когда этот идеальный появится на горизонте, рассчитывай на мою поддержку. Я помогу тебе влюбиться в него.

НУДЛС КУК

– Один из десяти тысяч? Сложнее, чем выиграть в лотерею.

Восхождение человека с кодовым именем «Гаденыш» в тронный зал Белого Дома происходило не без церемониальных ляпсусов и вызывавших злорадные смешки сюрпризов, что и мог бы документально и с подробностями подтвердить Г. Нудлс Кук, если бы не его извечная склонность к осторожности, корысти, расчетливости, лжи и жадности — всем тем качествам, которые неизбежно обрекали его на занятие высокой должности в качестве десятого из девяти старших наставников человека, ставшего новейшим президентом страны. Йоссарян проинформировал ФБР о том, что его старый друг и коллега по бизнесу Г. Нудлс Кук — злющая змеища и что администрации не найти более подходящего человека для назначения на ту должность, на которую она его собирается назначить. Нудлсу Куку можно было верить, потому что он всегда врал.

– Намного сложнее, потому что реальная цифра приближается к одному на миллион. Я приуменьшил, чтобы не расстроить тебя. Но не отчаивайся, рано или поздно ты встретишь идеального любовника. Подобные всегда встречают подобных… А вот твоя связь с Ликургом мне не по душе. Лучше пусть тебя заточат в монастырь, чем ты станешь очередной жертвой этой свиньи.

Он получил эту работу.

– Не беспокойся. Я бы никогда его не выбрала. Он не в моем вкусе, – объяснила она.

После этих слов я понял все ее коварство: она рассказала о Ликурге, чтобы меня помучить. Эта садистка хорошо научилась сжимать яйца моего астрального тела.

Еще на семинарах в аспирантуре, где они и познакомились, Нудлс разоблачил себя как человека, склонного демонстрировать свои таланты лишь в присутствии назначенного ему ментора, чтобы тот мог отметить, как он не по годам развит и оригинален. Нудлс, который, пока Йоссарян был на войне, неплохо успевал в далеко не элитарной школе, работал над докторской диссертацией, но вскоре обнаружил, что годится она лишь для того, чтобы он мог стать преподавателем.

– Если ты хотел меня задеть, то у тебя это получилось, – неожиданно обвинила она меня.

– Задеть? Ты что-то путаешь. Это ты меня режешь на куски. Ты без остановки повторяешь, что мечтаешь оказаться в объятиях другого мужчины.

К этому времени Йоссарян, который ушел из аспирантуры всего лишь со званием магистра, уже занимал положение, позволившее ему выступить в роли работодателя и принять Нудлса в свою группу в рекламно-информационном агентстве, когда Нудлс благоразумно решил испытать себя на этом поприще. У его семьи были хорошие связи, и рекламно-информационное агентство представлялось ему хорошей стартовой площадкой для чего-нибудь побольше и получше.

– Я всего лишь пытаюсь жить дальше. И прошу у тебя совета. А ты готов отправить меня в постель к первому недоумку. Ты просто хочешь отделаться от меня. Неужели я тебе так сильно мешаю?

Коллеги вскоре пронюхали, что Нудлс никогда ничего не предлагает, если рядом нет Йоссаряна, который мог бы услышать его идею, а еще чаще Нудлс откладывает всякие предложения, дожидаясь даже не Йоссаряна, а того момента, когда они вдвоем окажутся в присутствии клиента или кого-нибудь из руководителей компании. Очень часто, когда они вместе работали над своими сценариями и телевизионными роликами, Нудлс произносил решающую фразу так, что возникало подозрение, будто ключ к решению проблемы был у него в кармане еще днем раньше. Говорить ему, чтобы он изменился, говорил себе Йоссарян, все равно что говорить горбуну, чтобы он распрямился. Нудлс он и есть Нудлс, что с него взять. Он был по-своему предан Йоссаряну, который его не любил, но и не имел против него ничего, и они продолжали оставаться друзьями.

Я ничего не ответил. В словах Хулии была доля правды. Видеть ее страдания было так же важно для меня, как и для нее видеть мои муки. Мне жутко хотелось, чтобы на нее напала неизлечимая тоска и чтобы она неделями плакала по углам. Однако Хулия и не думала грустить, продолжая жевать жвачку и разгуливать по улице, виляя задом. Я же, напротив, остался без работы, почти ослеп, был покусан бешеной собакой и до смерти напуган молнией. Очевидная несправедливость наших судеб.

Йоссарян покинул аспирантуру, сделав прозаическое открытие: оказалось, чтобы пойти выше, ему не нужно было высшее образование; Йоссарян поработал немного преподавателем, а потом перешел в рекламный бизнес. Дела у него шли неплохо, он радовался ежегодным прибавкам к жалованью и малым продвижениям по службе, люди в агентстве ему нравились больше, чем университетские, а в конце третьего года он получил еще одну малую прибавку и решил отправиться на поиски более высокооплачиваемой работы другого рода. Он быстро нашел новую более высокооплачиваемую работу в другом агентстве, которое проводило точно такую же финансовую политику, что и предыдущее. Он оставался там до тех пор, пока не получил свою годовую прибавку, после чего отправился на поиски новой работы и новой быстрой прибавки к жалованью.

Чтобы уравнять наши страдания, она призналась, что в последнее время пребывает в унынии. Я усомнился. Чтобы проверить правдивость ее слов, мне следовало растревожить ее раны, последовав примеру апостола Фомы. Однако ран не было, поскольку ее мучили философские проблемы, чем я был разочарован. Вместо того чтобы порадовать меня рассказом о неудавшейся попытке самоубийства, она озвучила свои детские вопросы: есть ли любовь? я неудачница, которой не везет с поклонниками? со сколькими мужчинами нужно переспать, прежде чем я найду свой идеал? ни с одним? с десятком? с тысячей? Ей хотелось услышать точную цифру, достичь ее и сразу же идентифицировать прекрасного принца. Цифра была обязательным условием, которое ей хотелось как можно скорее выполнить. Ее не смущали кавалеры-уголовники, алкоголики или уроды, она прошла бы через эту толпу, как по углям в ночь святого Иоанна. Воображение рисовало ей желанную картину суровой и неразборчивой половой жизни, в которой она переспит с легионом мужчин, не поведя и бровью. Но когда реальность все больше походила на ее фантазии, она пугалась, вела себя как слабая и боязливая девочка. Она сидела в заточении дома, отдаваясь любимому виду спорта – истязанию родителей. Хулия посвящала себя этому занятию с тринадцати лет и достигла в нем совершенства. Я был самым преданным болельщиком этой искусной спортсменки и следил за тем, чтобы она отдавала все свое время тренировкам и не вспоминала о неотвратимой обязанности выполнить норматив по любовным связям.

Каждый раз, оставляя одну работу и начиная поиски другой, он испытывал обескураживающую решимость не растрачивать остаток своих дней, употребляя свой ум, изобретательность и привлекательность для проталкивания на рынок изделий, которыми сам он не пользовался, и изданий, которые сам он ни за что не стал бы читать. С другой стороны, он никак не мог представить себе изделия или дела, которым хотел бы себя посвятить и которые приносили бы ему доход, достаточный для приобретения того, к чему он, его жена и дети уже успели привыкнуть. Эта дилемма была не такой уж мучительной.

И оправдываться он не собирался.

Он работал, потому что альтернативы не существовало.

Глава XXII

Конечно, на Уолл-стрите имелась экзотическая приманка в виде невообразимого количества рафинированного изделия, лишенного каких-либо предосудительных свойств. Изделие это называлось деньгами, и горы его могли быть произведены из ничего почти таким же фантастическим и естественным образом, каким растущее дерево производит тонны древесины из воздуха, солнечного света и дождевой воды. Может быть, деньги и были говном, как это мог бы объяснить на вечеринке или семейном сборище какой-нибудь заблуждающийся университетский студент, прослышавший о Фрейде, но на это говно можно было много чего купить: друзей, занимающих высокое положение и владеющих средствами, фирменный герб торговца мехами и ювелирными изделиями или светского модельера, баронские имения в Коннектикуте, Вирджинии, Мексике, Ист-Хэмптоне и Колорадо и щегольские титулы, в которых имя усечено до простого инициала, а второе имя произносится с изящным нажимом, как в случае с Г. Нудлсом Куком и С. Портером Лавджоем, с этим самым седым из седеющих знаменитостей в вашингтонской Коза Лоро.

Талия решила меня откормить. Я объедался заморскими кушаньями, незнакомыми моему желудку, заедая их нежнейшими десертами, которые грозили кариесом и заставляли меня отчаянно чистить зубы до кровотечения десен. Жена не умерила пыл и после того как я вылечился. Она обращалась со мной как с выздоравливающим ребенком, вид которого доставляет радость домочадцам. Она названивала мне с работы. Усеивала дом записками с ласковыми посланиями: «Это поцелуй, который я не успела тебе подарить, отправляясь на работу. Ты спал. Пришлось сдержаться, чтобы не потревожить тебя» или «Если тебе станет тоскливо, отправь SOS своей верной сиделке».

Снисходительный Нудлс Кук не уставал повторять, что его мать происходила из знаменитой семьи Гудмана Нудлса, а его отец был побочным отпрыском британских Куков, основавших Бюро путешествий Кука, а сам он был кем-то вроде наследника и Нудлсов, и Куков, обладавшим некоторыми средствами и собственностью, которые достались ему вполне законным образом. В колледже Нудлс Кук был Гуди, в бизнесе — Гудманом, а в колонках газетных сплетен, освещающих определенного рода общественные события, о которых сообщается регулярно, он был известен как Нудлс. А сегодня в издании «Кто есть кто» и в канцелярии Белого Дома он значился как Г. Нудлс Кук.

Она переписала и перевела для Эмилии рецепты из французской поваренной книги, чтобы та превращала буквы в сладостные пытки для моего желудка. Как же мне хотелось обычного бифштекса!

Нудлс, начавший работать в правительстве в качестве десятого из девяти старших наставников новичка вице-президента, неизменно откликался на просьбу в тех редких случаях, когда у Йоссаряна возникала необходимость обратиться к нему по телефону, и Йоссарян знал, что этот канал все еще сохраняется для него, несмотря на теперешнее положение Нудлса, ставшего одним из наиболее доверенных лиц нового человека, недавно обосновавшегося в Белом Доме.

— Как у тебя дела с разводом? — обязательно спрашивал один из них во время очередного разговора.

— Отлично. А у тебя?

— Прекрасно. Хотя мой и доставляет мне хлопоты.

— И мой тоже.

Когда Талия уходила на работу, я пользовался возможностью поесть плебейских продуктов. Так, однажды утром я взял апельсин, осмотрелся в поисках ножа, чтобы снять с него кожуру, но ничего не нашел.

— А как у тебя складываются отношения с тем парнем, на которого ты работаешь? — непременно спрашивал Йоссарян.

– Эмилия, где ножи?

— Все лучше и лучше… Я знаю, тебя это удивляет.

– Хранятся под замком.

— Нет, меня это не удивляет.

– Выдай мне один.

– Не могу, сеньора мне запретила.

— Я не знаю, как этим воспользоваться. Тебе нужно приехать к нам в Вашингтон, если я изыщу способ впихнуть тебя в команду. Наконец-то здесь появилась реальная возможность сделать какое-нибудь доброе дело.

– Запретила? Почему?

— Для кого?

– Не знаю. Но она мне сказала, чтобы я чистила вам фрукты.

Ответом всегда было скромное хихиканье. Эти двое умели понимать друг друга без слов.

Я отправился через дорогу домой к тестю с тещей и одолжил у них нож. Вернувшись, я без утайки продемонстрировал столовый прибор домработнице. Эмилия, встревожившись, позвонила Талии.

В период службы в агентстве ни одного из них не беспокоили этические вопросы в связи с работой, что заказывали им корпорации, никогда не заботившиеся об общественных интересах, идущие на выборы политики, за которых они никогда не стали бы голосовать, и большие табачные фабрики, принадлежавшие главным образом нью-йоркцам, которым не нужно было выращиванием табака, зарабатывать на пропитание. Йоссарян и Нудлс зарабатывали деньги, общались с состоятельными людьми и радовались преуспеванию. Составление речей для людей, которых они нередко презирали, казалось им разновидностью творчества.

Я не предполагал, что жена способна примчаться домой так быстро. В дверях показалось желтое платье, которое оттеняло бледность, мгновенно появившуюся на ее лице.

– Отдай мне нож.

Но время шло, и эта работа — как и любая другая для умного, без предрассудков человека — стала для них утомительной. Когда никто уже не сомневался в том, что табак является канцерогеном, их дети начали гневно на них посматривать, и неприглядность их деятельности стала очевидной. Они, не сговариваясь, начали подумывать о каком-нибудь ином поле деятельности. Прекрасно понимая, что рекламный бизнес, связи с общественностью и политическая работа, которыми они занимались, вещи пошлые, незначительные и лживые, оба они никогда не делали вида, будто думают иначе. Нудлс первым снял с себя маску.

– Что стряслось, Талия? Духи запретили есть апельсины?

— Если я пошл, незначителен и лжив, — заявил Нудлс, — то почему бы мне не поработать в правительстве?

– Не прикидывайся наивным. Сдай оружие.

С рекомендательными письмами, одно из которых было от Йоссаряна, он поехал в Вашингтон, округ Колумбия, чтобы там, используя родственные связи, удовлетворить свое честолюбивое стремление и просочиться в тамошнюю Коза Лоро.

Я отдал ей кинжал, она заперла его в шкафу на ключ и принялась безудержно рыдать.

– Почему ты хотел так поступить? Я для тебя совсем ничего не значу? Ты правда хочешь покинуть меня?

Йоссарян тем временем сделал вторую попытку заколотить легкие и большие деньги, устроившись к одному уоллстритовскому дельцу, который проворачивал верные дела во времена, когда верные дела еще были. Он продолжал писать рассказы и небольшие статьи сатирически-язвительного характера вполне подходящие для престижного журнала «Нью Йоркер»; каждый раз, когда его творения отвергались, и каждый раз, когда ему отказывали там в редакторской должности, его уважение к журналу возрастало. Два его сценария имели полный успех, один — половинчатый, он набросал план очень острой пьесы, которую так никогда и не смог закончить, и большого комического романа, который так и не смог начать.

– Поступить как?

Он неплохо подрабатывал, консультируя клиентов, плативших ему либо оговоренную сумму, либо проценты, либо комиссионные; кое-что он заработал, и скромно участвуя в нескольких прибыльных слияниях недвижимости, понять которые ему было не по силам. Когда политический курс страны снова стал опасным, Йоссарян вдруг обнаружил, что, измученный отцовскими тревогами, направляет свои стопы к старому знакомому времен войны, Милоу Миндербиндеру. Милоу встретил его с воодушевлением.

– Совершить самоубийство, конечно же. Не думай, что я не замечаю твою печаль. Причина мне тоже известна: ты же потерял работу.

– А как ты пришла к выводу, что я хочу свести счеты с жизнью?

— Я ведь даже никогда не был уверен, что ты всегда относился ко мне с симпатией, — чуть ли не с благодарностью поведал он.

– Я социальный работник, не забывай. Я знаю статистику – среди безработных число самоубийц выше.

— Мы всегда были друзьями, — уклончиво отвечал Йоссарян, — а для чего же еще существуют друзья?

– А если я тебе поклянусь, что не собирался убивать себя?

Милоу со свойственной ему природной проницательностью, которая, казалось, никогда его не подводила, мгновенно насторожился.

– Значит, соврешь. Я застала тебя на месте преступления с оружием в руках. Опоздай я на минуту, и потеряла бы тебя навсегда.

– Ты ошибаешься.

— Йоссарян, если ты пришел, чтобы я помог твоим сыновьям освободиться от отправки во Вьетнам на войну…

– Можешь не признаваться. Я понимаю, тебе стыдно и досадно оттого, что тебя застукали. Я хорошо изучила поведение самоубийц. В Кордове я ходила на занятия к доктору Энрикесу. Пришлось повторить курс, потому что тогда я очень легкомысленно отнеслась к теме.

— Это единственная причина, по которой я пришел.

– Какое богатое у тебя воображение! Я расстроен из-за… экзистенциальных конфликтов. А что касается банка, то я счастливый безработный.

— Я ничем не могу тебе помочь. — Йоссарян понял, что Милоу таким образом дает ему понять, что уже исчерпал свою квоту незаконно-законных освобождений от призыва. — Мы все должны нести свою ношу. Я выполнил свой долг, когда понял, в чем он состоит.

– Ложь. Доктор Энрикес предупреждал, что наиболее саморазрушительные индивиды демонстрируют безразличие, даже эйфорию. Спустя несколько дней они преподносят тебе сюрприз, раскачиваясь под потолком в ванной.

— У нас у всех есть обязанности, — добавил Уинтергрин. — В жеребьевке все зависит от везенья.

Она села рядом со мной, распространяя аромат, напомнивший мне о поре нашей влюбленности. Талия обняла меня и объяснила:

Йоссарян помнил, в чем состояли обязанности Уинтергрина во время последней большой войны — его основное занятие было рытье и последующее закапывание ям, что он делал в качестве осужденного за самоволки, в которые уходил одна за другой, чтобы оттянуть свою отправку за океан, туда, где было опасно, а оказавшись за океаном, он продавал ворованные зажигалки «Зиппо» и служил кем-то вроде заведующего канцелярией на военной почте, где аннулировал не соответствовавшие его представлениям о целесообразности распоряжения высоких инстанций, просто выкидывая их в корзину.

— Я говорю всего лишь об одном парне, черт побери, взмолился Йоссарян. — Я не хочу, чтобы он туда попал.

– Если тебе в голову придет наложить на себя руки, предупреди меня заранее. Не люблю узнавать все в последний момент. Это как рождественские открытки, присланные после праздника. Я твоя жена. И никогда не совершала ни одного важного поступка, не обсудив его с тобой. Я требую, чтобы ты не принимал подобных решений, не посоветовавшись со мной. Утаивать их от меня нечестно и незаконно. Понимаешь? Ведь я все это время ищу тебе работу.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, — сказал Милоу. — У меня тоже есть сын, о котором я беспокоюсь. Но мы уже исчерпали наши возможности.

Никому в голову не пришла бы мысль, что во времена экономической дизентерии, когда третий мир сучит лапами, кто-то позволяет себе быть безработным. Мое блаженное безделье было греховным. Семья, общество, десять заповедей, небесный хор призывали откликнуться на увольнение скорбью дождевого червя, оказавшегося в песке. Мое положение осложнялось тем, что всем вокруг чудилось, будто я тоскую, потеряв работу. И они спешили найти противоядие: занятие. К счастью, слухи о банкротстве Патрокла подорвали готовность многих его друзей взять меня на работу.

Йоссарян в отчаянии понял, что стучится в закрытые двери и что, если Майклу не повезет с жеребьевкой, то им обоим, вероятно, придется бежать в Швецию. Он вздохнул.

В итоге, спустя четыре недели, семейство Дель Пасо-и-Тронкосо, устав бросаться не дававшими всходов обещаниями найти мне работу, определило меня в штат сотрудников офиса Иры – Центра помощи нуждающимся. Мне отвели ту же роль в организационной иерархии, что и в банке – должность юрисконсульта. Это название успело превратиться в универсальное слово, которым обозначали все, начиная с синекур и заканчивая исполнением самых ответственных заданий. Уже одно перечисление обязанностей обещало сложности, не считая пригревшегося в гнезде другого юриста, который встретил меня, оскалив зубы в приступе профессиональной ревности.

— Значит, ты ничем не можешь мне помочь? Абсолютно ничем?

— Нет, кое-чем ты мне все же можешь помочь, — ответил Милоу, и на мгновение Йоссаряну показалось, что он ослышался. — Ты знаешь людей, с которыми мы не знакомы. Мы бы хотели, — продолжал Милоу, и его голос стал вкрадчивее, даже каким-то сакральным, — нанять очень хорошую юридическую фирму в Вашингтоне.

– Это заведение – настоящий рай. Не понимаю, почему Талия, будучи социальным работником, не соглашается трудиться вместе со мной, а предпочитает увядать в своей никчемной конторе, – заметила первым делом моя теща.

— Разве у вас там нет хорошей юридической фирмы?

Помню, в тот день, когда я заключил трудовой договор, Ира была в приподнято-горделивом настроении, следовательно, я начал работать в ее центре до поездки Хулии в США.

— Мы хотим нанять все хорошие юридические фирмы, чтобы ни одна из них никогда не смогла принять участие в действиях против нас.

Отъезд Хулии был косвенным следствием чрезмерного любопытства Иры. Роясь в вещах дочери, она обнаружила альбом с презервативами. Какое разочарование! У Хулии склонность к сексуальным извращениям. Ира не могла понять, почему ее младшенькая коллекционирует не лепестки роз или фигурки танцовщиц фламенко, которыми она увлекалась в подростковом возрасте, ну хотя бы марки, как сын кузины Кло, очкарик. Будучи современной матерью, Ира сходила на прием к сексологу, низенькому человеку с выдающимся носом, который, гнусавя, предположил, что коллекция презервативов вряд ли свидетельствует о неразборчивости девушки, это, скорее, игрушки, помогающие ей преодолеть обычный девичий страх перед настоящим пенисом. Чтобы побороть неприязнь, ей предлагалось продемонстрировать несколько пластиковых пенисов, она осмелеет и перейдет на реальные фаллосы. Ира забыла оплатить консультацию. Дома она спросила у дочери:

— Нам нужно влияние, — объяснил Уинтергрин, — а не какое-то сраное крючкотворство. Если у нас будет это сраное влияние, то нам никогда не понадобится ни это сраное крючкотворство, ни эти сраные адвокаты. Йоссарян, с чего мы должны начать, если мы хотим заполучить всех лучших законников в Вашингтоне?

— Вы уже думали о Портере Лавджое?

— О С. Портере Лавджое? — При звуке этого имени не устоял даже Уинтергрин, которого на мгновение охватил священный трепет.

— А ты можешь связаться с Лавджоем?

— Я могу связаться с Лавджоем, — небрежно бросил Йоссарян, который ни разу не встречался с Лавджоем, а лишь однажды связался с ним, просто позвонив в его юридическую фирму как представитель богатого клиента, ищущего за соответствующее вознаграждение услуг кого-нибудь, искушенного в вашингтонских интригах.

– Почему ты коллекционируешь презервативы?

Милоу сказал, что Лавджой — волшебник. Уинтергрин сказал, что Лавджой охеренно хорош.

– Потому что они дешевле кукол, меньше по размеру, и их легче хранить, – ответила девушка.

— Мы с Юджином сходимся в том, — сказал Милоу, — что хотим заполучить еще и тебя в качестве консультанта и представителя, конечно, на неполный рабочий день. Только когда ты нам будешь нужен.

Удовлетворившись ответом дочери, Ира увеличила ее карманные расходы и спустя пару дней предложила отправиться в США подучить английский.

— Для особо важных дел.

– Зачем мне английский?

— Мы дадим тебе кабинет. И визитную карточку.

– Французский вышел из моды, русский под запретом из идеологических соображений. Если же думать о корнях, то академий кечуа или гуарани [31] не существует.

— Вы дадите мне кое-что побольше, — сказал Йоссарян подчеркнуто вежливым тоном. — Вы уверены, что я вам по средствам? Вам это будет стоить кучу денег.

Моя теща была утонченной натурой, которую, однако, больше ценили за красоту, чем за изящество. Она заблуждалась, когда объясняла свой общественный успех хорошими манерами. На внешность ставки она не делала, поскольку менялась в зависимости от условий. Сегодня она предстанет элегантной дамой, завтра – знающей жизнь плутовкой. Издалека она излучала чувственную недоступность обнаженной скульптуры. Вблизи грациозность превращала ее в простую приятную женщину, которую хотелось ущипнуть, как спелый плод манго, но никто не смел реализовать намерение, поскольку ее ясный холодный взгляд подвергал цензуре любые действия собеседника. На ее лице часто выступала испарина. «Моя кожа моложе меня на десять лет», – любила она повторять, хотя годы ей никто не прибавлял. Однако со стороны она казалась женщиной, находящейся в непростом возрасте. Окружающие подозревали, что вследствие возрастного кризиса она будет флиртовать со всяким приблизившимся к ней молодым человеком. Ира их разочаровывала. Ко взрослым мужчинам она демонстрировала безразличие, с детьми и стариками заигрывала, как изнеженная кошка.

— У нас есть куча денег. А для старого друга, вроде тебя, мы готовы раскошелиться. Сколько ты хочешь, если мы возьмем тебя с испытательным сроком на один год?

Флорес, другой юрисконсульт, поначалу столбенел при виде Иры. В течение рабочего дня он заходил к ней в кабинет так часто, что Ира наконец обратила на него внимание. «Доктор Флорес, вам так нравится этот кабинет, что я готова вам его уступить. Не хотите поменяться?» Ира его презирала, поэтому не упускала возможности раскритиковать его работу и разнести в пух и прах его мнение. Флорес же выслушивал замечания с наслаждением, для него любое слово Иры было драгоценно.

Йоссарян сделал вид, что задумался. Цифра, которую он собирался назвать, пришла ему в голову мгновенно.

— Пятнадцать тысяч в месяц, — отчетливо выговорил он наконец.

Теща прошла службу в двух десятках организаций помощи ближнему. Она была ветераном филантропии, однако никто не подсчитывал ее боевой стаж. Стоило предположить, что в строю она лет тридцать, как она возмущалась. «Люди подумают, что я старуха», – отвечала она. Ира напрочь забыла, когда начала участвовать в благотворительных кампаниях, и не собиралась выяснять это. Она терпеть не могла журналистов, жаждущих конкретных цифр. Ей казалось, что подсчет времени – занятие малодостойное. Натуры возвышенные, подобно богам Олимпа, обитают во вневременных измерениях. А благородство каждого из них измеряется числом совершенных подвигов. Поэтому количество взваленных на себя дел в памяти у Иры не умещалось, равно как и в ежедневнике. Она прославилась привычкой не приходить на собрания, забывать оплачивать членские взносы и даже срывать своим отсутствием публичные мероприятия, на которых являлась главным оратором. При этом никому в голову не приходило обвинять ее в бездельничестве. По всей видимости она без всякого злого умысла ушла с головой в бесчисленные мелкие хлопоты. Единственным местом, куда она не опаздывала, был ЦПН – Центр помощи нуждающимся. Бедняки возвели ее в ранг бессменного директора и считали своей богиней. Никто не понимал, общественная это организация или частная. С одной стороны, правительство оказывало ей экономическую поддержку, с другой, центр работал как частный, поскольку ни перед кем не отчитывался о расходах.

— Пятнадцать долларов в месяц? — еще более отчетливо произнес Милоу, словно уточняя.

– Чем здесь люди заняты? – спросил я.

— Пятнадцать тысяч в месяц.

– Мы организуем кампании, – объяснила Ира.

Усмехаясь, Флорес заметил:

— Мне послышалось «сотен».

– Забавно, сначала ты подписываешь трудовой договор, а потом выясняешь, чем занимаешься. А что, если мы тебе сейчас скажем, что торгуем сиротами?

— Юджин, скажи ему.

– Флорес, замолчи. Веди себя прилично. У нас профессиональная беседа, – напомнила Ира и продолжила: – Мы устраиваем кампании, если случится какая-то беда, наводнение, например, тогда мы готовим благотворительные балы, народные гуляния…

— Он сказал тысяч, Милоу, — мрачно сделал одолжение Уинтергрин.

– Какое интересное занятие. Пока кто-то страдает, мы пляшем, – подумал я вслух.

— У меня плохо со слухом, — Милоу сильно подергал себя за мочку уха, словно наказывая непослушного ребенка. — Я подумал, что пятнадцать долларов будет маловато.

– Не шути так. Развлекаются другие, мы собираем деньги, чтобы помочь пострадавшим.

— Тысяч, Милоу. И за все двенадцать месяцев, хотя я, вероятно, и буду работать только десять. Летом я обычно беру двухмесячный отпуск.

– И часто находится повод запустить кампанию?

– Слава богу, практически каждый день разыгрываются трагедии, причиняющие страдания людям и требующие нашего вмешательства, – подтвердила она.

Он порадовался собственной наглости. Но будет здорово иметь свободное лето; может быть, он вернется к своим старым литературным замыслам — пьесе и комическому роману.

Самый опытный специалист ООН возглавил бы кафедру, поработай он неделю в ЦПН. Увешанные детьми нищие женщины, мечтающие приучить свое потомство к государственной груди. Инвалиды, смирившиеся с утратой остатков здоровья и не думающие лечиться самостоятельно в надежде на бесплатные лекарства. Младенцы, появляющиеся в темных закоулках, как грибы после дождя.

В задуманной им пьесе, перекликающейся с «Рождественской песней», он собирался изобразить Чарльза Диккенса и его многочисленную родню за рождественским обедом, когда это семейство пребывало в крайнем разладе незадолго до того, как сей меланхоличный литературный архитектор сентиментальных добрых чувств возвел внутри дома кирпичную стену, чтобы отделиться от жены. Блестящий комедийный роман Йоссаряна уходил корнями в роман «Доктор Фаустус» Томаса Манна и строился вокруг юридического спора о правах на вымышленный и зловещий шедевр для хорового пения, созданный Адрианом Леверкюном и названный на этих страницах «Апокалипсис»; этот шедевр, предвосхищавший появление Гитлера, исполнялся, по утверждению Манна, один лишь раз в Германии в 1926 году и этот раз, вероятно, был и последним. Одной стороной этого судебного процесса были наследники музыкального гения Леверкюна, создавшего это поразительное сочинение, а другой — преемники Томаса Манна, который выдумал Леверкюна и описал и озвучил этот пророческий, вызывающий ужас и благоговейный трепет, незабываемый и единственный в своем роде опус прогресса и уничтожения, в котором нацистская Германия была одновременно символом и темой. Йоссаряна в обоих этих замыслах привлекала их полная неосуществимость.

Меня предупредили, что в центр наведываются прохвосты, притворяющиеся бедняками. Поэтому мне следовало требовать у новых клиентов подтверждения нехватки средств к существованию.

— Пятнадцать в месяц, — подвел, наконец, итог Милоу, — из расчета двенадцати месяцев в год даст…

Встречи с ними проходили в тесном помещении.

— Сто восемьдесят, — лаконично подсказал ему Уинтергрин.

– Я занимаюсь техническими вопросами, – объяснил я мужчине с бородой и седыми волосами. – И чтобы оказать вам поддержку, мне необходимо увидеть вашу справку о бедности.

Милоу кивнул; по его лицу трудно было догадаться о его чувствах.

– У меня ее нет. Я слышал, ее выдает судья, но у меня нет денег, чтобы заплатить за нее.

— Тогда мы согласны. Ты поработаешь на нас в течение года за сто восемьдесят долларов.

– И что вы предлагаете мне делать?

— Тысяч, Милоу. Сто восемьдесят тысяч долларов в год плюс расходы. Скажи ему еще раз, Юджин. И выпиши аванс на три месяца. Мне всегда так платят — поквартально. Считайте, что С. Портер Лавджой уже у вас в кармане.

– Оцените мое состояние на глаз, как заправский врач.

Выражение страдания на лице Милоу было привычным. Йоссарян знал, хотя и не собирался в этом признаваться, что, начиная с этого дня, у него ни разу не было серьезного недостатка в деньгах, за исключением таких необычных ситуаций, как разводы и последовательные протечки налоговых крыш через двенадцать лет после их сооружения безупречными специалистами.

– Разумное предложение. Помогите мне отыскать в вашей внешности признаки бедности.

— Да, кстати, — в конце Уинтергрин отвел его в сторону, — по поводу твоего сына. Пусть он официально обоснуется в черном квартале, где у призывных комиссий нет проблем с выполнением квот. А остальное обеспечат боли в пояснице и письмо от доктора. Один из моих сыновей сейчас технически проживает в Гарлеме, а два племянника формально обитают в Ньюарке.

– Я одет в лохмотья, присмотритесь к моей одежде.

Йоссарян чувствовал, что они с Майклом предпочтут бегство в Швецию.

– Это ненадежные данные. Одежду можно одолжить.



– Так и есть. Я настолько нищий, что даже это рванье на мне чужое.

С. Портер Лавджой и Г. Нудлс Кук с того самого дня, когда Йоссарян свел их, испытывали друг к другу симбиотическую приязнь; ответного теплого чувства у Йоссаряна не возникало ни к Нудлсу, ни к С. Портеру Лавджою, которого он и видел-то всего несколько раз.

– У вас есть чесотка, вши, клещи?

– Ничего такого нет.

— Я перед тобой в долгу за это, — сказал ему впоследствии Нудлс.

– Вы потеряли несколько баллов. Не следует так часто мыться. Коллеги говорят, что нищие избегают контакта с водой. Злоупотребляете алкоголем?

— И не только за это, — счел необходимым напомнить ему Йоссарян.

– Я не пью, мне нельзя по состоянию здоровья.

– Пожалуйста, соберитесь! Если я не обнаружу ни одного признака бедности, я не пойду на нарушение предписаний.

С. Портеру Лавджою, седоволосому, двухпартийному и здравомыслящему, как неизменно характеризовала его дружественная пресса, несмотря на его годы, по-прежнему жилось легко. Он был своим человеком в Вашингтоне и в течение почти полувека — привлеченным членом Коза Лоро, а к сегодняшнему дню заслужил право, как любил он размышлять вслух в присутствии слушателей, несколько сбавить темп.

– Какой признак вам нужен?

Общественности было известно, что его часто приглашали в правительственные комиссии, чтобы найти оправдания, и в соавторы докладов, чтобы отстоять позиции.

– Алкоголизм. Туберкулез. Бродяжничество. Избиение жены. Детоубийство. Изнасилование собственной дочери.

Частным же образом он был ведущим партнером и главным советником принадлежащей Коза Лоро вашингтонской юридической фирмы Атуотера, Фицуотера, Дишуотера, Брауна, Джордана, Куэка и Капоне. Благодаря своему аристократическому авторитету и безукоризненной репутации, он в этом своем качестве мог свободно представлять любых понравившихся ему клиентов, даже если их интересы и шли вразрез друг другу. Происходя из одного из пограничных штатов, он не отрицал своих многосторонних семейных связей — с северянами он мог говорить с мягким акцентом южного джентльмена голубых кровей, а в разговорах с южанами речь его приобретала нотки бостонской изысканности. Его партнер Капоне был смуглолиц и плешив и вид имел довольно непрезентабельный и мрачноватый.

– Я страдаю простатитом. Подойдет?

– Нет, это буржуазное заболевание.

— Если вы пришли ко мне в поисках влияния, — подчеркивал Портер Лавджой всем питающим надежду добиться его благосклонности, — то вы пришли не к тому человеку. Однако если вы хотите получить услуги искушенных людей, которые могут вслепую найти путь в здешних коридорах власти, которые накоротке с нужными вам людьми и могут сообщить, кто именно вам нужен, свести вас с ними, сопроводить на встречу и провести за вас большую часть разговора, которые могут узнать, что говорят о вас там, куда вас самих не допускают, и которые, если вам не понравились принятые решения, могут через головы подчиненных пробраться к самому высокому начальству, то я могу вам помочь.

– Самое очевидное подтверждение моей нужды – отсутствие денег в кошельке. Я уже забыл, какого цвета у нас купюры.

– Я тоже… Так и быть, я выдам вам справку о бедности, такую же, какую выдает судья, чтобы коллеги из других отделов не чинили вам препятствий.

Именно С. Портер Лавджой приложил максимум усилий, чтобы распалить честолюбивые устремления Г. Нудлса Кука и придать им масштабность. Он с присущей ему проницательностью определил параметры дарования младшего коллеги и со щедрым проворством предпринял действия, имеющие целью поместить его рядом с другими знаменитостями в семейство Коза Лоро, которое могло наилучшим образом использовать его глубинное понимание механики действия политической рекламы и создания имиджей — его умение придумывать демагогические лозунги, злобные инсинуации, ловкие и утонченные оскорбления, его умелое и совершенно незаметное для глаза жонглирование логикой, его коварную ложь. Если только ему предоставлялся шанс, то Нудлс никогда не разочаровывал ни одного человека, который, как С. Портер Лавджой, ждал от него наихудшего.

Флорес догадался, что я облегчал задачу клиентам, и пожаловался на меня Ире. Она пригласила нас в приемную на разговор. Обвинения в мой адрес она слушала нетерпеливо.

В отношениях между Йоссаряном и главным гангстером Коза Лоро, каким был Нудлс Кук, уже давно образовалась трещина спокойной неприязни, но заделывать эту трещину ни одна из сторон не считала нужным. И тем не менее Йоссарян, ни секунды не колеблясь, позвонил теперь Нудлсу, чтобы поговорить о смешной возможности склонить нового президента к тому, чтобы тот сделал вид, будто всерьез принимает приглашение Кристофера Максона на свадьбу приемной племянницы в автовокзале Администрации ньюйоркского порта.

– Флорес, представьте доказательства того, что доктор Ларрива нарушает правила, фальсифицирует документы и потакает мошенникам.

— Нудлс, он собирает миллионы для вашей партии.

– У меня нет доказательств.

– И как, вы думаете, мне следует распутывать это дело?

— А почему бы и нет? — весело сказал Нудлс. — Это похоже на шутку. Скажи им, он говорит, что серьезно подумает об этом приглашении.

– Все решит мое слово против слова доктора Ларривы. Вы поверите тому, кто выдает липовые справки, или своему давнему сотруднику? Я верю в ваше чувство справедливости и не сомневаюсь, что его не притупят семейные связи между вами и новым юристом, – заявил лицемер Флорес.

— И тебе не нужно даже спрашивать у него?

– Я не доверяю тем, кто радостно фабрикует доносы, не подкрепляя их фактами, – твердо заявила Ира.

– Не ссорьтесь из-за меня. Флорес прав. Я пренебрег некоторыми бюрократическими условностями, потому что не могу выставлять вон людей, нуждающихся, по моему мнению, в помощи.

— Нет, — в голосе Нудлса послышалось удивление. — Джон, не родился еще такой человек, чей мозг мог бы охватить все, что президент якобы понимает. Я все еще в фаворе, поскольку сильно помог ему на инаугурации.

– В таком случае вы уволены, – вынесла приговор Ира.

В качестве десятого и самого новоиспеченного из девяти старших наставников с одиннадцатью докторскими степенями в мозговом тресте будущего президента, Г. Нудлс Кук еще не успел приобрести тот презрительный тон, который, как утверждают, есть порождение фамильярности.

– Браво. Безответственные инициативы нам ни к чему, – выразил свое мнение Флорес.

– Кого я только что уволила, так это вас, доктор Флорес. Вы показали себя косным чиновником, подобным выжившему из ума консерватору, который критикует творческий подход всей команды.

Именно С. Портер Лавджой, обозрев потускневший лоск девяти изначальных наставников, предложил назначить Г. Нудлса Кука десятым, чтобы высокая власть вновь засияла иллюзорным блеском; это назначение, настаивал он с веским безразличием, должно быть выгодным вице-президенту, администрации, стране, самому Нудлсу Куку и — это не говорилось, но подразумевалось — С. Портеру Лавджою, принеся ему пользу как партнеру принадлежащей Коза Лоро юридической и лоббистской фирмы Атуотера, Фицуотера, Дишуотера, Брауна, Джордана, Куэка и Капоне. Капоне, который, как и Лавджой, был одним из основателей, играл в престижных гольф-клубах с лидерами бизнеса и высокими правительственными чиновниками, и проигрывать ему позволялось редко.

Ира разобралась с доносом мгновенно, поскольку нам пора было отправляться в аэропорт провожать Хулию. Мы прибыли туда с получасовым запасом времени.

Трудности с формальной стороной инаугурации возникли из-за вполне объяснимого каприза вице-президента, который пожелал, чтобы при его вступлении в более высокую должность присягу у него принимал председатель Верховного суда. Достопочтенный джентльмен, занимавший этот пост, суровый и властный человек с высоким лбом и в очках, вместо того, чтобы проявить готовность участвовать в действе, которое, по его мнению, не отвечало не только букве, но и духу закона, немедленно ушел в отставку.

Хулия была одета в салатовые тона, придававшие ей праздничный вид. Чтобы оттенить весеннюю гамму наряда, она надела темные очки, спрятав за ними свое душевное состояние. Дотошный Патрокл заставлял ее проверить документы. Ира встретила подруг и принялась болтать с ними. Талия между тем дополняла и сокращала все более грязный и никогда не завершающийся список дел.

Этот неожиданный поступок не оставил перед главой исполнительной власти страны иного выбора, как только обратиться к другим юридическим светилам Верховного суда из близких ему партийных кругов.

По громкоговорителю объявили посадку для пассажиров, вылетающих в Майами. Хулия мгновенно с нами попрощалась. Из десятка ее поцелуев мне достался всего один. След от него исчез быстрее, чем испаряется капля бензина, – практически в тот же момент, когда я почувствовал прикосновение ее губ к моей щеке. Я был разочарован, поскольку намеревался забальзамировать этот поцелуй и сохранить до ее возвращения.

Через четырнадцать минут после проведенного зондирования единственная женщина — член Верховного суда — добровольно ушла в отставку. Она объяснила свой поступок непреодолимым желанием вернуться на поприще, которое предпочитала всем другим — домашнего хозяйства. Всю свою жизнь, утверждала она, она стремилась к одному — стать домохозяйкой.

На паспортном контроле у нее потребовали свидетельство о вакцинации против желтой лихорадки.