Интерлюдия
- Хороший рассказ, хороший, - оценил Бельзедор. – Только вопрос есть.
- Спрашивай, - кивнул Янгфанхофен.
- Почему он у тебя называется «Три гохеррима»? Их же четыре.
- Потому что так звучит красивее, - укоризненно посмотрел Янгфанхофен. – Сам подумай.
- И Паргорон больше не сунулся в Житницу... на Парифат? – уточнил Дегатти. – Ну... в тот раз, я имею в виду. Как Таштарагис отреагировал на то, что помощь не пришла?
- Как-как... предсказуемо. Но лично я этого не видел, так что не буду врать насчет того, что он горько плакал и размазывал сопли по своему черепу. Возможно, что и нет. Известно лишь, что через два года Тысячелетие Мрака официально закончилось, Таштарагис был разбит вдребезги и... ну вы знаете, как обычно.
- Позорно сбежал, что ли?
- Да, - ухмыльнулся Янгфанхофен. – Правда, на этот раз он сбежал к нам, в Паргорон. Но поскольку он приволок с собой остатки своих войск и все, что успел награбить, его приняли. Дали политическое убежище.
- И много он успел награбить?
- Порядочно. Хватило на то, чтобы ему стать демолордом.
- Великан-хримтурс, хтонический монстр, нежить, да еще и демоном стал, - хмыкнул Бельзедор.
- Полный букет, - кивнул Янгфанхофен. – Хотя мнения на его счет тогда сильно разделились. Гаштардарон вообще был категорически против... они с Таштарагисом по сей день друг друга недолюбливают.
- Ладно, у меня еще вопрос, - продолжил Дегатти. – А почему в той битве не было Агга? Я думал, он у вас главная ударная сила.
- А он спал, - пожал плечами Янгфанхофен.
- Спал?!
- Кульминаты очень подолгу спят – и в это время их бессмысленно будить.
Дегатти изумленно покачал головой. Янгфанхофен подлил ему еще виски, а Бельзедору – «Жидкого Зла». Темный Властелин опрокинул за сегодня уже штук десять таких коктейлей.
Хотя как за сегодня... Бельзедор и Дегатти завалились в «Соелу» вчера вечером, в желтодень. Они просидели тут всю ночь, над Мпораполисом снова разгорается Нижний Свет. Только теперь не желтым сиянием, а красным.
- Утро наступает, - бросил взгляд на окно Янгфанхофен. – Посидите еще?
- Я никуда не тороплюсь, - покачал в ладони бокал Бельзедор.
- Я тоже, - присоединился к нему Дегатти. – У меня тут кое-какие дела, но времени еще полно.
- Тогда продолжаем, - довольно потер руки Янгфанхофен. – По истории Гаштардарона еще вопросы есть?
- Меня удивило, что в той битве погиб один из богов, - сказал Дегатти. – Как его... Цзидуй?.. Цидзуй?..
- Цидзуй.
- Да. Я никогда о таком не слышал.
- Кстати, об этой битве рассказывается в Ктаве, но очень коротко и без подробностей, - добавил Бельзедор. – Севигистская церковь утверждает, что боги выиграли всухую, без единой потери. И никакой Цидзуй там не упоминается.
- Она много чего может утверждать, - насмешливо сказал Янгфанхофен. – Просто о Цидзуе вы ничего не знаете. Его же не стало за тысячи лет до появления Ктавы и севигистской церкви.
- Все равно странно, - сказал Дегатти.
- Странно, согласен. Вот у нас, демонов, не принято сразу же забывать погибших и быстренько вымарывать отовсюду их имена... Чайку?
Бельзедор отхлебнул горячего чаю, откусил от великолепной плюшки с корицей и спросил:
- А все-таки. Что насчет твоей собственной истории, Янгфанхофен? Как демолордом стал ты?
- Да ничего интересного, говорю же, - чуть раздраженно сказал старый демон. – Мой отец погиб – я унаследовал его счет. Я не скрываю от тебя ничего, Бельзедор. У меня просто нет никакой увлекательной истории... конечно, я могу ее выдумать, но это не в моих правилах. Среди демолордов я всегда жил наиболее стабильно и благополучно. У меня есть моя корчма, я люблю стряпать и болтать, у меня всегда кто-то сидит в гостях – и мне довольно.
- Да, ты не самый типичный гохеррим, - согласился Бельзедор. – Впрочем, сейчас вы все уже не так часто воюете, как в былые времена.
- Да, и многих это огорчает, - кивнул Янгфанхофен. – Того же Гаштардарона.
- Почему, кстати? – спросил Дегатти. – То есть не в смысле, почему огорчает, а почему вы сейчас редко воюете?
- Думаю, мы просто цивилизовались, - сказал Янгфанхофен, протирая бокал. – Глобальные войны – признак незрелых миров и незрелых демонов. Этот метод самый простой и задорный – но и чуть ли не самый невыгодный. Даже простые смертные понимают, что разводить скот эффективнее, чем охотиться на дичь.
- Гохерримы явно больше любят охотиться, чем разводить скот...
- Поэтому мы и не прекращаем набеги полностью. Но сейчас они больше дань традициям. Сейчас у Паргорона есть своя ниша в круговерти миров, и нас она вполне устраивает.
- Да уж, а раньше-то вы страху наводили... – протянул Дегатти. – Первое Вторжение, Второе, Третье, Четвертое... Когда нам ждать Пятое, если не секрет?
Бельзедор хмыкнул и переглянулся с Янгфанхофеном. Паргоронский Корчмарь широко ухмыльнулся и сказал волшебнику:
- Не в ближайшее время, мэтр Дегатти. Наша нынешняя политика отличается от... прежней.
- Заметил. В какой момент она у вас так круто изменилась?
- О, во вполне определенный! – оживился Янгфанхофен. – И кстати, об этом я могу рассказать совершенно замечательную историю! Желаете послушать?
Конечно же, Бельзедор и Дегатти желали.
Боб покивал, что да, он не разговорчив.
– А хочешь ли знать, – спросил шериф, – на сколько дней я убежал? Вот сколько дней прошло с тех пор до настоящего дня, на столько и убежал. Потому что домой я так и не вернулся. Что ты на это скажешь?
Боб пожал плечами. Шериф ему очень нравился.
– Вот как ты думаешь, они еще ставят мне тарелку, когда садятся за ужин?
– Может быть.
– А может, и нет, – сказал шериф. – А как насчет тебя? Думаешь, родители обрадуются тебе, или разозлятся, или что?
– Обрадуются, наверно.
Темный Господин
– Не разозлятся?
1560 год до Н.Э., Паргорон, дворец Гламмгольдрига.
– Ну, может, немного.
- О величайший из Темных Господ! О свет во мраке бездонной ночи! О черная звезда всех миров! Великий Хан Кафа приветствует тебя с высоты своего трона, желает здравствовать дольше, чем живет Вселенная, и шлет миллиард миллиардов поклонов и лобызаний!
Шериф взглянул на Боба.
Гламмгольдриг не шевельнулся. Громадная туша, похожая на мясной вулкан с пастью на самой макушке и кольцом глаз вокруг нее, он молча парил в центре залы без пола, стен и потолка.
– Причина, по которой я спрашиваю тебя об этом, в том, что, если действительно там делается что-то неладное, тебе не обязательно возвращаться домой. Ты понимаешь, что я имею в виду?
– Да.
Желудку Древнейшего не требовалось жилище в том смысле, как смертным и большинству демонов. Обладатель поистине космического могущества, сильнейший из демолордов Паргорона, он обитал в пространственном коконе, исполинском дворце иллюзий. Он закутался в него, как в эдакую тогу, и упивался своей властью над мирозданием.
– Я имею в виду, что ты можешь мне все сказать.
Для посетителей Темный Господин обычно создавал незримую дорожку в пустоте. Впрочем, большинству она и не требовалась – Гламмгольдрига редко посещали те, кто зависел от такой презренной вещи, как гравитация.
– Да все в порядке.
– Ты точно уверен?
Он не давал аудиенцию кому попало.
– Да.
Нынешний его визитер возлежал в пустоте, прямо на воздухе. Причем возлежал на брюхе, склонив увенчанную тюрбаном голову и оттопырив шестипалые ступни. Те чуть заметно мерцали и колебались, стремясь срастись, обернуться дымным хвостом.
– Хорошо, – сказал шериф. – Это хорошо. Отлично. Но ты дай мне знать, если вспомнишь о чем-то неладном, идет?
- Я УСЛЫШАЛ ТЕБЯ, ДЖИНН, - наконец пророкотал Гламмгольдриг. – НО ВЕЛИКОМУ ХАНУ СЛЕДОВАЛО ЛИЧНО ИЗВИНИТЬСЯ ПЕРЕДО МНОЙ.
Они почти уже выехали на шоссе, и Боб смотрел на толпу, когда увидел Иду и Джун, стоявших чуть поодаль справа от патрульной машины. Он увидел их мельком, но с таким пристальным вниманием, что изображение запечатлелось в его памяти, как фотографический снимок: они стояли лицом друг к другу, словно на сцене, и лицо у Иды было несчастное, щеки красные и мокры от слез, в то время как Джун ласково на нее смотрела, гладила по волосам, промакивала ей щеки платком и что-то доброе говорила.
- Миллиард миллиардов извинений, о благодатнейшее сердце пустыни! – воскликнул посол Кафа, извиваясь всем телом. – Великий Хан, брат твой и друг, всем сердцем желал бы лично облобызать твои стопы, если бы они были у тебя, о неизмеримый вулкан страстей! Но он не смеет показаться тебе на глаза, о столп мироздания! Глубина его стыда и раскания так велика, что он не смог заставить себя явиться пред твои очи, о несущий рахат-лукум всему живому!
Боб почувствовал, что душа его рвется к ним, но патрульная машина, выбравшись на шоссе, уже миновала толпу и набрала скорость. Боб развернулся и встал на колени, чтобы следить в заднее стекло, как толпа и город становятся меньше и меньше. Последнее, что он видел в Мэнсфилде, был флюгер, криво торчащий над покосившейся башней; когда и тот скрылся из виду, Боб уселся лицом вперед.
- РАХАТ-ЛУКУМ?.. – недоуменно переспросил Гламмгольдриг. – ТЫ... ТЫ ЧТО, СУМАСШЕДШИЙ?
Что-то в тот момент кольнуло его в сердце, но найти слово тому, что кольнуло, он не умел. Боб и хотел бы проститься с Идой и Джун, да мысль о чинном прощании также смущала – он, возможно, боялся, что не сможет с собой совладать. Но боль не покидала его, и Боб не знал, куда ее поместить. Сидел, упершись взглядом в обочину, асфальт расплывался в глазах, проносясь мимо. Солнце, стоявшее высоко, светило прямо в лобовое стекло, слепило, и шериф, морщась, хватал пальцами воздух и указывал на бардачок:
Джинн мысленно ударил себя по губам. Для официальных лиц Кафа цветистые комплименты и многоступенчатая лесть настолько естественны и обязательны, что они даже не замечают смысла того, что говорят. Другие джинны тоже не обращают на эту чушь внимания – это же просто цветистые узоры, словесный орнамент. Язык произносит их сам собой, не задействуя разум, да славится он в веках, благодатный.
– Темные очки, сынок, очки от солнца, очки.
- РАХАТ-ЛУКУМ, - повторил Гламмгольдриг. – ПРИ ЧЕМ ТУТ РАХАТ-ЛУКУМ? Я НЕ ПОНИМАЮ. У ТЕБЯ ОН ЕСТЬ, ЧТО ЛИ? ДАЙ.
- Все есть, о поглотитель... кхм... рахат-лукума! – отчаянно залепетал джинн. – И не только лишь он! Богатейшие дары от моего хана! Много, много даров! И в качестве извинения, и в качестве залога дальнейшей дружбы, и просто как знак уважения к тому, кто обладает столь длинным рядом достоинств, что их невозможно написать даже в уголках моих глаз...
- ЗАТКНИСЬ. ПРОСТО ДАЙ МНЕ УЖЕ ЧТО-НИБУДЬ. ГДЕ МОИ ДАРЫ?
Джинн хлопнул в ладоши – и в сотканной из миражей зале стали появляться дары Великого Хана. В самом деле невероятно щедрые – Каф искренне желал задобрить Паргорон. После того случая с гхьетшедарием, которого убили дикие джинны... крайне досадный инцидент, потенциально способный стать поводом для войны.
А Каф не хотел воевать с Паргороном. Паргорон тоже не хотел, впрочем, но все же чуть меньше. И Гламмгольдриг, великий Желудок Древнейшего, славен в основном тем, что хапает все, что привлекает его жадный взор. Если ему покажется, что демоны могут победить джиннов, выиграв при этом больше, чем потеряв... он немедленно пошлет в Каф легионы.
А Каф, конечно, к войне готов... в целом... но к чему это нужно? Нынешнему Великому Хану девять тысяч лет, и правит он долго... очень, очень долго даже по меркам джиннов. Мало кто в Кафе вообще помнит времена, когда верховным владыкой был кто-то другой.
Великий визирь Барахия, разве что. Этот древний джинн будто с самого начала времен восседал по правую руку владыки. Одряхлел на государственной службе, хоть и бессмертный.
4
Поэтому Гламмгольдрига было решено умилостивить. Задобрить. И не только его, конечно, но и других демолордов, однако его – в особенности. Ибо слово Темного Господина – решающее, когда заходит речь об объявлении войны.
2006
Скажет он: да будет мир – и будет мир. Скажет он: убейте всех – и хлынут в Каф паргоронские полчища.
Узнав, что Чирп и есть Конни, Боб повесил трубку, сел в закутке и, глядя в окно, спросил себя, что ж ему теперь делать. Но что он мог? Делать было нечего. Он принял что-то антигистаминное и проспал до полудня.
А Каф не против полчищ – но если это полчища добрых гостей. Желательно – с туго набитой мошной. Мир джиннов сказочно богат, но всегда рад стать еще богаче.
Сияло солнце, снег таял, и он позвонил Марии в Центр, предвидя, что та отчитает его за неподобающе поздний звонок накануне вечером, но она либо не помнила, что он звонил, либо не осознала, что это звонил он, а сразу заговорила о том, что устала до одурения, и, не дожидаясь расспросов, сообщила, что Чирп вернулась из больницы, а также о том, что они с сыном Чирп вместе продумывают, как бы организовать для Чирп более подходящее проживание.
Своим богатством Каф обычно дипломатические проблемы и решает. Это обходится дешевле, чем сражения.
– Он теперь, когда успокоился, стал посимпатичней и в знак примирения даже принес мне сегодня непропеченный маффин.
И сейчас перед Гламмгольдригом одно за другим возникали немыслимые сокровища, в знак дружбы посланные Великим Ханом. Золото, серебро и драгоценные камни, редкоземельные металлы и жемчуга, изумительной тонкости шелка и парча, потрясающие волшебные клинки и чудесные летающие ковры. Богатства, при виде которых любой смертный замер бы в восхищении.
Она спросила Боба, зачем он звонит, и он на ходу сочинил историю про то, как у него обнаружилось личное дельце, которое не позволит ему приходить в Центр в ближайшее время. Мария этому удивилась. Она сказала:
Но что до них было демолорду, владыке Паргорона? Он смотрел с неизбывной скукой во всех своих глазах. Гламмгольдригу довольно было пожелать, захотеть – и он сотворил бы из ничего точно такую же гору сокровищ. В конце концов, его могущество не уступает божественному.
– Личные обстоятельства – это то, на что волонтер ссылается, когда надумал отчалить, но у него не хватает духу сказать мне об этом прямо в глаза.
Конечно, сотворенные вещицы котируются ниже, чем подлинные, с историей, памятью и плодотворной Тенью. Алмаз, выкопанный из земли, стоит дороже точно такого же алмаза, которого чья-то воля вылепила из сырой реальности, создала из Хаоса или оформила из молекул иной принадлежности. Но подобные мелочи и пустяки волнуют опять-таки только смертных и тех, кто недалеко от них ушел.
– Не надумывал я отчалить.
- МАЛОВАТО, - бесстрастно произнес Гламмгольдриг, когда каскад даров иссяк. – ЭТО ВСЕ? ТВОЙ ВЛАДЫКА ХОЧЕТ КУПИТЬ МОЮ БЛАГОСКЛОННОСТЬ ГОРСТЬЮ ИГРУШЕК?
– Тогда в чем же дело? Ты заболел?
- Это еще не все, о величайший лобзатель небес! – склонился в шесть погибелей, почти завязался в узел джинн. – Внемли же главному из подарков Великого Хана!
– Нет.
Вспыхнул алый огнь – и пред Темным Господином появилась дева удивительной красоты. Черноокая и круглоликая, белокожая и полногрудая, она сразу вскинула руки и начала изгибаться в танце. Во все стороны хлынул жар, от которого вздымались волоски на теле, и даже гороподобный Гламмгольдриг с интересом склонил к ней верхнюю свою часть.
– Хорошо, но что же тогда?
- О, - произнес он. – ГУРИЯ.
– Я не болен, и я не отчалю, – пообещал Боб.
- И не просто гурия, о мудрейший из попирателей земли, но лучшая из гурий Великого Хана, - подобострастно произнес джинн. – Пред тобою Анжанна, прекраснейший цветок Кафа! Она создана из шафрана, мускуса, амбры и камфары!
И правда, отчаливать он совсем не хотел, но не мог видеть Чирп, зная, что она – Конни, и потому принял решение не ходить в Центр, пока ее не переведут. Пусть это проявление слабости, провал некой базовой проверки на человечность, проверки, которая оказалась не по зубам, – и все же задача была столь непосильна в сравнении с тем, на что, по его мнению, он был способен, что он не испытывал никаких угрызений совести, что так спасовал. Боб не верил, что Конни поймет, кто он такой, не верил, что его присутствие доставит ей сколько-то утешения, так что если он продолжит бывать в Центре при ней, самой Конни это совсем ничего не даст, а ему принесет много боли, и он решил, что с него хватит, и точка.
- ПРАВДА, ЧТО ЛИ? – удивился Гламмгольдриг.
Мария сказала Бобу, что нагнетать таинственность есть его право свободного гражданина, но она надеется, что он скоро управится с тем, что его отвлекает, и вернется в лоно Центра.
– Значит, ты сохранишь за мной мое место? – спросил Боб.
Из его пасти выметнулся бесконечной длины язык. Скользнул по задрожавшей от страха деве, облизнул ее с головы до пят, и вернулся обратно.
– Ну да, сохраню. Просто будь умник и дай нам знать, когда захочешь вернуться.
- НЕТ, - угрюмо сказал Гламмгольдриг. – ТЫ СОЛГАЛ.
Так наступил период, когда у Боба не было доступа в Гериатрический центр имени Гэмбелла – Рида, и его дни стали тусклы и унылы. Разлука с друзьями не радовала, а новообретенное знание о состоянии Конни вызвало беспросветную, всепроникающую печаль, которая пусть и не была острой или опасной, но вдвое замедлила ход часов, лишила мир звуков и красок.
- Но... о господин... метафорически, конечно! – залепетал джинн. – Не в буквальном смысле!
- НЕ ВСЕ ПОНИМАЮТ ЯЗЫК МЕТАФОР, ГЛУПЫЙ ДЖИНН. ЗАТО ВСЕ ПОНИМАЮТ ЯЗЫК БОЛИ.
Уже несколько лет он отмечал, что силы его мало-помалу сдают, но именно в период отлучки от Центра это стало особенно явным. Что-то вдруг выпадало из памяти, что-то сгорало на плите, и порой он терялся, куда он, собственно, пошел и зачем. И тело отказывалось повиноваться: чувствовалась вялость в конечностях, он засыпал, не осознавая усталости, и просыпался растерянным и не отдохнувшим. Все чаще он полагался на канат, поднимаясь по лестнице в спальню, перехватывал его руками, как альпинист.
Впрочем, это Гламмгольдриг сказал уже беззлобно. Этот последний дар ему понравился. Пусть это на самом деле не шафран и не амбра, но на вкус все равно приятно.
Однажды вечером он заснул на диване в гостиной и проснулся только в четыре утра. Полежал в темноте, осваиваясь, дыша. Потом встал, пересек комнату и, держась за канат, шаг за шагом стал подтягивать себя вверх по ступенькам, но когда добрался до верхней, медная проушина, державшая канат, выпала из гнезда. Тошнотворное мгновение он висел в воздухе, покачиваясь, с веревкой в руке, а затем сила тяготения подхватила его и швырнула вниз по ступенькам, как камень в яму. Очнувшись, он обнаружил, что лежит плашмя на спине, в пояснице боль такая, что в глазах белые вспышки, а сердце мучительно бухает и колотится. Некоторое время спустя острота слегка притупилась, пришло онемение. Тут оказалось, что он в состоянии думать о чем-то еще, кроме того, как ему плохо.
Гурия – это на самом деле очень ценное приобретение. Подлинная, настоящая небожительница, создание Света. В самом Кафе их немного, они происходят из Джанны, одного из близлежащих Светлых миров. Там они занимаются тем, что украшают своим присутствием сущее, а также прислуживают величайшим из праведников.
“Похоже, бедро сломал”, – подумал он, и правда, так оно и было, сломал. Потом подумал: “Как бы сделать, чтобы мне помогли?” Перед глазами все расплылось. Он почувствовал прилив задора и радости, захихикал, но хихикать оказалось болезненно, поэтому он перестал. Стало клонить в сон, все сильней и сильней, и он боялся уснуть, опасаясь, что под невинной сонливостью прячется проныра смерть. Однако ж бороться с этим не было никаких сил. Он провалился в дремоту, но то не была смерть.
И даже там даже одна-единственная гурия – это великая награда. Их не выдают за какие-то пустяки. Обычным праведникам в Джанне полагается только обычная райская жизнь – вдоволь еды, вдоволь отдыха, солнышко греет, дом бесплатный, вот это вот все.
Проснулся он в половине десятого утра от стука в дверь.
А если тебе выдали гурию – значит, ты и в самом деле молодец. Прожил жизнь правильно, да еще и совершил подвиг. Одержал великую победу – и не тривиальную в битве, но победу над самим собой. Над собственными грехами, злыми умыслами и прочими внутренними демонами.
– Войдите, – позвал он.
Молодой человек в защитном жилете вошел, повторяя по мере того, как продвигался вглубь дома:
- Да уж, Гламмгольдриг, наверное, знатно боролся со своими внутренними демонами! – крякнул Дегатти. – Всех победил.
– Эй, кто-нибудь? Эй!
- И переварил, - добавил Бельзедор.
– Я здесь.
- Э, слабо, слабо! – поморщился Янгфанхофен. – Банальная шутка, банальная!
Молодой человек поспешил к Бобу и опустился рядом с ним на колени.
– Сэр, вы в порядке? – сказал он.
Поэтому Гламмгольдригу не на шутку польстило, что одну такую гурию теперь дарят ему. Он даже как будто раздулся от важности, хотя и без того походил на самодовольную гору мяса.
– Нет, не в порядке. Здравствуйте.
- МОЖЕШЬ ИДТИ, - велел он. – А ТЫ, ЗНАЧИТ, АНЖАННА.
Боб попросил молодого человека вызвать скорую помощь, и тот, достав мобильный телефон, вызвал, по ходу дела объясняясь с диспетчером.
- Да, мой господин и повелитель, - прощебетала гурия мелодичным голоском.
– Не знаю, что именно произошло, но могу сказать, что человек определенно травмирован.
Ее лицо прикрывала вуаль. Легкая, совершенно прозрачная. Единственный предмет одежды этой прекрасной небожительницы.
– Я упал с лестницы, – сказал Боб, показав пальцем, откуда.
Теперь не стало и его. Воля Гламмгольдрига заставила вуаль улетучиться.
- НИ К ЧЕМУ ЭТИ ФОРМАЛЬНОСТИ, - сказал Гламмгольдриг. – ТЫ ЖЕ ТЕПЕРЬ МОЯ СУПРУГА.
– Он упал с лестницы, – повторил молодой человек. Он спросил у Боба его имя и адрес, Боб сказал, и молодой человек передал данные диспетчеру. Потом, послушав, что ему говорят в трубку, сказал: – Они хотят знать про вашу боль, мистер Комет.
Анжанна невольно съежилась, глядя на чудовищного колосса. Она родилась в Кафе и жила среди джиннов – а джинны меняют облик и форму с немыслимой легкостью, да и в истинном своем виде бывают очень разными.
– А что про нее?
Но это уже немного чересчур. Даже самый огромный и страшный джинн все же имеет две руки, две ноги и голову... хорошо, иногда четыре руки или две головы.
– Какая она?
Но не гигантский же складчатый вулкан с пастью вместо кратера!
– Она приходит и уходит, но когда приходит, то очень сильная.
Однако выбора у нее не было. Великий Хан не спрашивал мнения своей служанки, когда отправлял в Паргорон.
– Похоже, ему очень больно, – сказал в трубку молодой человек.
Боб все еще сжимал в кулаке канат, оторванный от стены. Молодой человек, заметив это, смутился. Понизив голос, он сказал оператору:
- Так и представляю, как ее отправляли, - скривился Дегатти. – Позвал бедную девочку и говорит: Анжанна, на тебя одна надежда! Спасай Каф, потому что мы тут все обосрались.
– Знаете, у него веревка в руке.
- Возможно, именно как-то так и было, - кивнул Янгфанхофен. – Джинны очень могущественны, но с чувством собственного достоинства у них так себе. С удивительной готовностью унижаются перед более сильным.
Он вышел из комнаты на кухню, тихо говоря что-то в телефон; Боб пытался расслышать, что он там говорит, но не мог разобрать слов. Зато заметил, что потолок над лестничной клеткой пошел трещинами, и подумал, что надо не забыть заняться этим попозже. Через некоторое время молодой человек вернулся.
- Хорошо, что демоны совсем не такие, - насмешливо сказал Бельзедор. – Подлей-ка мне еще сидра, кстати.
– Сказали, приедут минут через пять.
– Спасибо. Вы очень мне помогли, – поблагодарил Боб.
Гламмгольдриг рассматривал Анжанну долго, внимательно. Время от времени поворачивал ее из стороны в сторону волевым усилием. Один раз даже перевернул вверх ногами. Гурия терпеливо ждала, стараясь не показывать страха.
– Рад быть полезным.
- ТЕБЕ НЕ НАДО БОЯТЬСЯ, - сказал наконец Гламмгольдриг. – Я МУЖ ТВОЙ ТЕПЕРЬ.
– Вам не обязательно ждать со мной, если у вас есть работа.
– Что такое какие-то пять минут?
- Я и не боюсь, - солгала Анжанна.
– Я не склонен к самоубийству, – сказал Боб.
– Я тоже, – ответил молодой человек.
- БОИШЬСЯ. Я ЧУВСТВУЮ. НЕ НАДО. ВОЗМОЖНО, ТЫ – ТО САМОЕ, ЧТО МНЕ НУЖНО.
Он придвинул стул, и они стали ждать вместе. Боб спросил, в чем была цель его визита, и молодой человек сказал:
– Я продаю окна. Ну, в общем, пытаюсь их продавать. На самом деле я продаю не так уж и много. Когда вы подписываете контракт с этой компанией, вам называют имена бывших работников-звезд, которые заработали вот такущую сумму за счет комиссионных. Но ни одна из этих бывших звезд в компании теперь не работает, так что я начинаю подозревать, что их вообще не существовало.
- Что же именно тебе нужно, о супруг мой?
– А ваши окна – хорошие?
– Между нами говоря, это брак. В основном, поврежденные при перевозке или изношенные демонстрационные. Мы покупаем их дешево и дешево продаем – так мы просачиваемся на рынок. Прибыль мы получаем на установке. Верней, компания получает.
- Я ГЛАММГОЛЬДРИГ, ОТЕЦ ВСЕГО ПАРГОРОНА. НО ВОТ УЖЕ МНОГО ЛЕТ Я ЧУВСТВУЮ КАКУЮ-ТО ПУСТОТУ ВНУТРИ. ВОЗМОЖНО, ТЫ ПОМОЖЕШЬ ЕЕ ЗАПОЛНИТЬ.
Боб забыл, что поломан, и пошевелился. Это вызвало боль, как будто в живот вонзился острый ледяной клин; Боб сморщился, издал низкий горловой рык, и молодой человек спросил:
– Вы в порядке?
- Что... что я должна сделать, мой господин?
Боб мотнул головой: нет.
– Больно, – сказал он, но, когда спазм прошел, попросил: – Мне бы хотелось послушать, как вы предлагаете свой товар.
- ПОДАЙ МНЕ ВОН ТУ КУРОЧКУ. И СЕБЕ ТОЖЕ ВОЗЬМИ. И ТОРТ. И БЛЮДО С ПЕРСИКАМИ. И ЕЩЕ ЧТО-НИБУДЬ... ТЫ ВЕДЬ УМЕЕШЬ ТВОРИТЬ ЯСТВА?
– Да не может такого быть! – улыбнулся молодой человек.
Анжанна умела. Все гурии это умеют. Они ведь родственницы джиннов... по сути, они и есть джинньи-небожительницы. Любая гурия способна менять облик и творить вещи из воздуха – но лучше всего у них получаются предметы быта. Одежда, украшения... и яства.
– Так быстрей пройдет время, – объяснил Боб.
Анжанна была, возможно, лучшей в творении яств. Даже среди гурий. Возможно, именно поэтому выбор Великого Хана пал именно на нее.
– Что ж, тогда ладно. Только теперь это уже не та говорильня, как была раньше. Теперь вся суть в вовлечении.
Ведь Гламмгольдриг когда-то был просто... желудком. Органом древнего Темного бога, что когда-то сотворил и заселил Паргорон. Большинство демолордов и почти вся высшая демонская аристократия произошли из его тела.
– Это как?
Три главных органа когда-то совместно правили Паргороном. Мозг, Сердце и Желудок. Но Мозг, великий Саа’Трирр, давным-давно погиб, так что теперь их только двое, и они давно уже правят не совместно, а в совокупности с еще двумя десятками демолордов.
– В старые времена, вы уж не обижайтесь, продавали, напирая на монолог, забалтывали. Но сейчас людям требуется деятельный подход. Мы теперь в основном задаем вопросы, которые как бы ненароком, случайно приведут потенциального покупателя туда, куда нужно нам.
Впрочем, это не Сердце с Желудком ослабели – это Паргорон в целом стал сильнее.
– Это куда же?
И теперь Анжанна, новая наложница Гламмгольдрига, творила кушанья для своего господина. А Темный Господин довольно урчал, и во все стороны изливались его миазмы – липкие, удушающие. У Анжанны все холодело от них внутри, и она не переставала проклинать Великого Хана Эзвертиоза.
– Туда, где он сам себя уговорит купить наш продукт. – Молодой человек сделал паузу. – Вы что, в самом деле хотите, чтобы я вам показал? Это, в общем-то, примитивно. Убогая имитация дружелюбия, понимаете?
Боб сказал: “Я готов”, – и молодой человек преобразил себя в продавца. Сел пряменько, сделал серьезное лицо, поднял на октаву голос:
С ужасом несчастная гурия ожидала, когда новый владыка захочет перейти к тому, для чего в первую очередь предназначены наложницы. Она плохо представляла, как он вообще сумеет войти в ее перламутровый замок – при его-то ужасном облике, при его-то гигантских размерах! Будучи по сути джинньей, Анжанна могла меняться в размере... но все же не до такой степени!
– У вас тут прекрасный дом, мистер Комет. Могу я узнать, давно ли вы здесь живете?
Но Гламмгольдриг – демолорд. Как уж нибудь он это точно сумеет.
– Всю мою жизнь, да. Это дом моей матери.
И вполне возможно, что Анжанну это убьет.
На эту мысль ее наводило в том числе отсутствие других жен или наложниц. Гламмгольдриг не ограничил ее в передвижениях, она в первый же день осмотрела весь его сотворенный из пустоты дворец, но не встретила в нем почти никого. Изредка попадались слуги демонов – Безликие, да проплывали иногда мимо кэ-миало, эти огромные живые мозги.
– Да вы шутите! Надо же, как бывает! Тут очень, очень красиво. – Он огляделся, осматриваясь, и покивал, впечатленный. – И знаете что? Я с первого взгляда вижу, что дом построен с умом. Построен с умом, но еще и ухожен – что очень важно. Потому что владеть таким домом – это ответственность, я правильно говорю? В таком доме, как этот, вы не просто владелец, вы еще и хранитель, вы согласны со мной, мистер Комет?
Больше никого. Либо у Гламмгольдрига никогда и не было других наложниц, за все эти тысячи лет Анжанна первая, либо... либо их нет сейчас. И вряд ли Темный Господин из тех, кто вручает надоевшей жене кошель с золотом и выдает замуж за кого-то из вассалов.
– Да, – сказал Боб, но он слушал не очень внимательно. Внутри него что-то передвигалось, что-то соскальзывало во что-то другое, в то, что грозило произойти, и ему стало страшно, когда это что-то приблизилось.
Скорее всего, он их попросту жрет. Не хочется об этом думать... но он все-таки гигантский желудок, обретший разум и бесконечное могущество! Что-что, а жрать он умеет лучше всех в мире!
– Мистер Комет, – нес свое молодой человек, – вы когда-нибудь слышали, что окна – это глаза дома?
Сама по себе жизнь в его дворце была не такая уж и кошмарная. Обычная, в общем-то. Пока Анжанна оставалась предоставлена самой себе, ее все устраивало.
– Я слышал, что глаза – это окно в душу, – сказал Боб.
Даже отсутствие той сказочной роскоши, что окружала ее с рождения, окутывала волшебным облаком, оказалось не таким уж страшным. Поначалу странно было смотреть на все это пустое пространство – а потом ничего, привыкла.
– Да, и это прекрасный оборот речи – и к тому ж очень точный. Но я сейчас не о том, – он покачал головой. – Я сейчас здесь затем, чтобы поговорить с вами о глазах вашего дома. И знаете что, мистер Комет?
– Что? – сказал Боб.
К тому же самой себе Анжанна быстро свила уютное гнездышко. Мебель, занавеси, подушки и прочие элементы интерьера она творила не с той легкостью, что джинны-мариды, но одну-то уж комнату без труда оформила под свой вкус. Безликим сразу запретила туда соваться, не желая слышать у себя даже запаха демонов.
– Вы довольны… глазами вашего дома?
И позволь ей Гламмгольдриг пребывать в этой комнате постоянно – жила бы себе Анжанна и не тужила.
То, чего Боб ждал, наступило: ошеломляющее ощущение, будто каждая капля его крови внезапно начала двигаться не в каком-то одном направлении, а прочь. Совершенно уверенный, что умирает, он вскричал:
Увы, он не позволял. Минимум дважды в день Темного Господина посещало желание увидеться с супругой-невольницей. Он призывал ее к себе и заставлял себя ублажать... о боги всех миров и пространств, как же мерзко он это делал!
– О! О!
Огромный. Жирный. Колышущийся. Он взирал на Анжанну с высоты своего роста и грохотал:
Молодой человек вытащил из-под защитного жилета цепочку с серебряным распятием, опустился на колени и начал молча, благоговейно молиться. Но Боб все же не умирал; у него случился приступ, и приступ прошел. Он извинился перед молодым человеком, который, вернувшись на свой стул, сказал:
- ПОЛЗИ СЮДА ПО МОИМ СКЛАДКАМ, Я ТЕБЯ ПОЦЕЛУЮ! И НАЙДИ ТАМ ПО ДОРОГЕ НАМ ЧТО-НИБУДЬ ПЕРЕКУСИТЬ!
– Да ну что вы…
Будь Анжанна смертной, ее бы подташнивало.
Приехала скорая, и без стука вошел парамедик, худощавый мужчина с сэндвичем. Аккуратно положив надкусанный сэндвич на перила у подножия лестницы, он склонился над Бобом. Боб поднял глаза на жующего медика.
Она не умела летать. Многие гурии парят в воздухе легче стрекоз, но вот ей это искусство никогда не давалось. Так что она просто карабкалась на своего мужа, как на гору... на мясную склизкую гору.
– Вы же не собираетесь трогать меня и спрашивать, больно мне или нет, правда?
Воистину он был ужасен во всех отношениях. В этой лавине гадкой плоти каким-то образом развилась собственная жизнь. Среди холмов и ухабов обитали разные демоны-паразиты, чудовищные вши и личинки – и некоторые были ненамного меньше Анжанны. Поднимаясь, она то и дело натыкалась на них, взвизгивала от страха, отдергивалась.
Парамедик сглотнул.
К счастью, Гламмгольдриг пристально следил за ее движением и ловил всех тварей, которых тревожила гурия. Они выбирались из укрытий и щелей, щелкали челюстями... и улетали вверх, в необозримую высь. Гламмгольдриг хватал их одной только мыслью и пожирал.
– Как раз собираюсь.
- ЭТО МОЙ ПЕРЕНОСНОЙ ЗАПАС ПИЩИ! – довольно прогремел он. – ВОЗОБНОВЛЯЕМЫЙ, ХО-ХО-ХО! ПОЙМАЙ-КА МНЕ ВОН ТУ ЖИРНУЮ!
– Прошу вас, не надо. Это больно. Я думаю, у меня сломано бедро.
Впервые в жизни Анжанна возненавидела свою суть. Предназначение, для которого была сотворена. Теперь она относилась к нему, как к постылой работе. Отвратительной и гнусной.
Парамедик указал пальцем.
Она должна была приносить счастье! Радовать достойнейших из достойных! А ее отдали в услужение этой мерзкой куче навоза!
– Пошевелите пальцами ног!
Но хотя бы Гламмгольдриг все еще не требовал от нее ласк и утех. Возможно, он просто не был к этому приспособлен и не видел в них ничего интересного.
– Но это же больно!
Вместо этого он просто заставлял себя кормить. Добравшись до самого верха, до громадной пасти, Анжанна крепко цеплялась за глазные стебли и принималась творить чудесные яства – настоящие горы яств! Что-что, а это она умела бесподобно... возможно, именно потому Великий Хан и избрал именно ее...
– Так ведь боль – это хорошо; это значит, что нервная система цела. При такой травме следует беспокоиться, когда ничего не чувствуешь.
- М-МА, М-МА, М-МА!.. – довольно чвакал пастью Гламмгольдриг. – А ТЫ ХОРОША! КАКАЯ У НАС ВСЕ-ТАКИ СЕМЕЙНАЯ ИДИЛЛИЯ!
– Ладно, я пошевелю пальцами как-нибудь в другой раз.
- Благодарю, мой господин, - робко отвечала Анжанна.
– Если выйдет, – сказал парамедик.
- М-МА, М-МА, М-МА!..
Он встал, забрал свой сэндвич, вышел и вернулся без сэндвича, но с другим парамедиком, сурового вида типом, толкавшим каталку. Каталку сложили, опустив на пол рядом с Бобом. Суровый парамедик сказал:
– Значит, так, сэр. Мы отвезем вас в больницу, где вам сделают рентген и окажут медицинскую помощь, но сначала нам нужно переложить вас на каталку, это понятно? Придется потерпеть.
- Слушай... чав-чав... мне кажется, или ты м-макаешь за Гламмгольдрига как раз когда я что-то жую? – оторвался от говяжьего рагу Бельзедор. – Намекаешь на что-то?
– Погодите, – попросил Боб.
- Нет, ну что ты! – всплеснул руками Янгфанхофен. – Еще картошечки, мэтр Дегатти?
Но они не стали годить, а подняв его за ноги и плечи, переложили и старались делать все бережно, но все равно перемещение причинило невыносимую боль, и Боб взвыл, издав звук, о котором и не подозревал, что он на такое способен, – празвук, подобающий животному, так что молодой человек в защитном жилете, стоя рядом, прикрыл руками лицо.
- Не надо, - отставил тарелку волшебник. – У меня что-то аппетит пропал.
– Может, вы дадите ему что-то от боли? – спросил он сурового парамедика.
– В больнице дадут.
Гламмгольдриг обожал еду. Любую. Самую разную. Ему нравились не только обычные блюда, которые любят люди и джинны, но и причудливые, даже извращенные. Он заказывал Анжанне все новые странности, и довольно хохотал, когда ему в пасть летел какой-нибудь салат с креветками и шоколадными конфетами.
– Но ему это нужно сейчас, разве вы сами не видите?
Говорить и есть он мог без труда одновременно. А Анжанна с трепетом ждала дня, когда надоест ему. Ведь Гламмгольдригу не нужны чьи-то услуги – пищу он без труда творит и сам. У него просто новая игрушка, и пока что он ей забавляется... но рано или поздно ему прискучит.
Суровый молча с ног до головы оглядел молодого.