– Что за чушь? – сказал он, взяв за руку Нахат Фарджалла.

Я пропустил эту реплику мимо ушей.

– Мы как-то зациклились на том, что убийца мужчина, и в этом наша основная ошибка. Любая из трех смертей могла быть причинена женщиной.

– О боже мой! – сказала примадонна. – Уж не думаете ли вы, что… – И осеклась, не в силах выговорить вслух свою мысль.

Фрэнсис не пел. Он всё-таки не просто настоящий друг, но, возможно, ещё и понимающий психолог. Мне хотелось помолчать вместе с ним, это как побыть наедине с самим собою. Говорят, только кони способны вот так чувствовать людей.

– А вот я бы смогла убить, – холодно заявила Веспер, до этого сидевшая в задумчивости, и взглянула на Рахиль Ауслендер. – И полагаю, она тоже. Из нас, пяти женщин, оказавшихся на Утакосе, я бы не принимала в расчет только фрау Клеммер и Эвангелию.

До Тауэрского моста можно было доехать быстро, в три часа пополуночи на улицах не было ни прохожих, ни транспорта. Но старенький кеб пошёл самым длинным путём, катаясь по пустынным мостовым до тех пор, пока я окончательно не проветрил голову.

– А о мужчинах какого вы мнения? – осведомился я.

Когда наконец часа через полтора-два мы добрались до дома, я выгреб из кармана все наличные и всучил их донцу. Фрэнсис отрицательно помотал головой, но, видимо, как-то догадался, что сейчас для меня это важно, поэтому взял деньги.

Она кольнула меня взглядом серых глаз. Потом обвела им прочих.

Шарль открыл мне дверь.

– Любой из пятерых на это способен. – Дойдя до Спироса, взгляд немного смягчился. – Ну разве что его я бы исключила.

– Всё в порядке, – буркнул я, снимая плащ в прихожей.

– Почему?

– Я знаю, – спокойно ответил он. Но вдруг что-то в его голосе и блеске глаз показалось мне… каким-то неестественным, словно бы… Не может быть?!

Едва ли не бегом рванувшись в гостиную, я увидел гривистого волка, стоящего ко мне спиной. Ещё один точно такой же сидел у камина в кресле, держа в руках чашечку кофе по-бретонски. Оба «близких к природе» одновременно повернулись в мою сторону.

– Слишком уж мастерски все выстроено, не находите? Ему такое не по годам. Такое требует житейского опыта и знания людей. И особых условий.

– А он действительно способный мальчишка, – весело улыбнулся дон Диего. – Ты зря не доверился ему сразу, Ренар.

Спирос и Эвангелия, кажется, вздохнули с облегчением и благодарностью. Но Фокса взглянул на меня:



– А нашего сыщика вы внесли в свой список подозреваемых?



Веспер кивнула:

– Это было бы возможно, если б знать наверняка, как он отреагирует. – Второй волк демонстративно отклеил чёрные усы и снял «гривистый» воротник. – Шарль вообще сначала дал мне по морде и лишь потом разрыдался, как ребёнок.

– И его тоже.

– Я так и знал…

Я учтиво поклонился, благодаря за честь:

Договорить не получилось, у меня перехватило дыхание, комната вдруг поплыла перед моими глазами, потолок закружился, и я впервые в жизни потерял сознание…

– Все произошедшее заставляет нас сделать обескураживающий вывод. Если мы строим гипотезу, увязывая результаты вскрытия мисс Мендер с убийством доктора Карабина, то выпадает линия Ганса Клеммера. Мы не можем установить прямую связь. И движемся между возможным и невероятным с ничтожными шансами на успех.

– Может, это как-то связано с пропажей паспортов, – подумав немножко, сказала Веспер.

Глава 2

– Может… Но пока они не найдены, это тупиковая линия. А мадам Ауслендер, кажется, не очень хорошо помнит, что там было, не так ли?

Отравительница из Сохо

– Практически ничего, – подтвердила хозяйка.

Жерар, до этой минуты хранивший молчание, поднял руку, требуя внимания:

Два последующих дня мы не выходили из дома. Слишком о многом нам двоим следовало поговорить, к тому же никто не освобождал меня от обязанностей секретаря, да и чисто письменной работы скопилось много. Гривистый волк, шумный и общительный дон Диего Фернандес Агуарачай, покинул нас ещё вчера утром.

– А рассматривается ли возможность того, что убийц было двое?

Он действительно был выходцем из Южной Америки, но уже порядка шести лет жил в пригороде Лондона, держал в частном секторе небольшую лавочку подержанных костюмов и реквизита для актёров передвижных театров. С месье Ренаром они были знакомы довольно давно, так сказать, на дружеской ноге, втайне не раз подменяя друг друга в разных жизненных ситуациях.

В ответ грянул хор голосов в диапазоне от недоумевающих до негодующих. Я попросил тишины и взглянул на Жерара по-новому – с интересом:

По установившейся традиции наших бесед в стиле «учитель – ученик» фактически я сам должен был найти ответы на свои же вопросы. На первый взгляд это кажется достаточно простым, но на деле весьма сложное упражнение для новичка. Тешу себя надеждой, что уж меня-то, наверное, нельзя называть новичком…

– Поясните свою мысль, пожалуйста.

– Сэр, но ведь Шарль видел дона Диего.

– Не смогу, простите, – ответил он. – Так, пришло в голову…

– И? – приподнял правую бровь лис.

– Эту версию отбрасывать нельзя, – признал я. – В самом деле, один мог убить мисс Мендер и доктора Карабина, а другой – Клеммера… Вполне можно себе представить, что кто-то убил первую жертву, а две следующие погибли от руки кого-то еще.

– И он назвал его актёришкой, – опустив глаза, признал я. – Сказал, что этот тип выдаёт себя за того, кем не является.

– Где двое, там и трое! – пошутил Малерба.

– Вот именно. Что ещё показалось тебе подозрительным?

– Пожалуй, это уже ни в какие ворота не лезет! – ошеломленно воскликнула дива.

– Перчатки.

– Я склоняюсь к идее того, что некто воспользовался ситуацией, чтобы свести счеты с господином Клеммером.

– Всё просто, у моего приятеля нет мизинца. Перчатки с протезом спасают ситуацию. Предвосхищая твой очередной вопрос, сразу скажу: цвет глаз меняется парой-тройкой капель сока белладонны.

– Какие счеты?

– А ещё тот полисмен-бульдог из «близких к природе», он же…

– Да какие угодно, дорогая, – вмешался Малерба. – Мало ли… У кого из нас не найдется скелета в шкафу?

– Да, бульдоги не столь тонки на нюх, но у них цепкая хватка. Этот парень сразу понял, что входят в дом и выходят из дома два разных волка.

– Есть различия, – уточнил я. – Не в пример двум предыдущим убийствам, Клеммер погиб не в запертой комнате.

– Звание не позволяло ему напрямую доложить об этом начальству, – согласился я, ибо уж что-что, а субординация в Скотленд-Ярде всегда соблюдалась свято. – Ага, теперь понятно, почему вы использовали такие ужасные одеколоны. Чтобы Гавкинс не догадался?

Нахат Фарджалла растерянно захлопала ресницами:

– Доберманы чертовски умны. Мне пришлось приложить все усилия, чтобы заставить его отворачиваться при одном приближении «сотрудника пинкертоновского агентства».

– А где же?

– То есть никто не знает о том, что вы живы, сэр?

Я пустился в пространные объяснения, подробно описав два предыдущих места преступления: закрытая дверь в пляжном павильоне, две – в номере доктора. Дива замотала головой:

– Ну, кто-нибудь знает всегда. – Мой учитель потянулся, отставил пустую чашечку самого обычного кофе и бросил тоскливый взгляд в сторону кухни, но на этот раз старина Шарль был неумолим – никакого виски до вечера. Да и вообще никакого крепкого алкоголя!

– Какое это имеет значение? Какая разница, открыта была дверь или заперта?

Дело в том, что сквозная рана в плече лиса хоть и была заштопана профессиональным флотским врачом, но для лучшего и скорейшего заживления какие-то чисто лондонские привычки стоило отставить в сторону.

– Очень даже имеет. В первых двух случаях виден одинаковый почерк. Нечто, бесспорно…

– Негодяй стрелял в упор, я сам видел у вас кровь, как же получилось…

И тут я остановился, вытянул ноги, соединил кончики пальцев, откинул голову на спинку кресла и устремил взгляд в потолок – в точности как в финальном эпизоде «Пустого дома». Сэр Артур Конан Дойл мог бы мной гордиться.

– Когда ты в последний раз стрелял из пневматического револьвера, в неудобной позе, с левой руки, раскачиваясь из стороны в сторону, в состоянии плохо контролируемой паники, не имея возможности даже толком прицелиться?

– Художественное? – пришел мне на помощь Фокса.

– Понятно. И по счастливому стечению обстоятельств вы упали в реку, а, как известно, все лисы умеют плавать.

Я выждал еще несколько секунд, продлевая удовольствие. Предвкушая эффект. И наконец ответил:

– Хм, ну нет, – качая головой, не согласился наставник. – Попасть в Темзу надо было ещё постараться, я честно делал всё, чтобы выжить.

– Я не решался произнести это вслух. Все мы чувствуем желание или побуждение выразить себя средствами искусства. А уж в каком жанре – это зависит от каждого.

– Полагаю, глупо спрашивать о том, вы ли подчёркивали нужные строчки в газетах?

– Какая дикость! – воскликнула примадонна.

– Это было самое элементарное. Я ни на миг не сомневался, что ты всё поймёшь.

– Благодарю вас, сэр! – Кажется, я покраснел, потому что Ренар всегда был скуп на похвалу.

– Вот уж ни к селу ни к городу, – буркнул Малерба.

– О, право, не за что, – с улыбкой отмахнулся он. – Всё было под контролем, мы с Диего вели тебя, как итальянского буратино на ниточках. Поверь, тебе просто никто не позволил бы совершить неправильный шаг. И не дуйся.

Я продолжал, не давая себя сбить:

– Я не дуюсь.

– Тот, кто убил Эдит Мендер и доктора Карабина, наделен, с позволения сказать, вкусом к этой гибельной игре. Что же касается Клеммера…



И сделал драматическую паузу, которую предоставил заполнить Фокса.



– Ага, кого ты обманываешь, мальчишка, себя или меня? – раздражённо прорычал мой учитель, но, прежде чем больной Юпитер начал метать молнии, опытный дворецкий вовремя поставил перед ним стакан тёплого молока с мёдом и ложечкой сливочного масла.

– Записка, оставленная на столе, – показал он.

Лис скорчил страдальческую физиономию, но тот был неумолим.

– Он что, не мог сам ее написать? – возразил Малерба.

– Это обязательно пить?

Я продолжал смотреть в потолок, не размыкая сведенных пальцев, и думал, что в кармане у меня лежит еще одна бумажка. Меня тешила мысль о том, что Шерлок Холмс был великим знатоком тайнописи и даже написал монографию, анализируя сто шестьдесят различных кодов и шифров.

Шарль даже не удостоил хозяина ответом, он просто стоял и молча ждал, пока пустой стакан не поставили обратно на поднос.

Я резко опустил глаза и сказал безапелляционно:

– Салфетку, месье?

Месье Ренар демонстративно вытер остатки молочной пенки с губ широким рукавом шёлкового халата и независимо вздёрнул нос. В каких-то моментах он был куда более эмоциональным французом, чем невозмутимым англичанином.

– Нет. Эту записку оставил убийца.

Проводив взглядом дворецкого, уходящего с подносом, я с коротким поклоном вернулся к разговору.

Все, включая Фокса, смотрели на меня выжидательно. Я попросил у Рахиль записку и снова прочел: «С. М. 218–219 = 228». Потом поднялся.

– Но теперь, разумеется, вы всем откроетесь?

– Буква «С», буква «М». Два один восемь. Минус. Два один девять. Равно Два два восемь.

– Хотелось бы, но… – Мой учитель неопределённо повёл плечами. – Пожалуй, ещё какое-то время мне было бы предпочтительней сохранять своё инкогнито. Нет, не перевоплощаться в дона Диего, но провести с недельку на карантине. Так сказать, заживлять раны в самоизоляции, с книгами, здоровым сном, полезной и лёгкой пищей.

– Это формула? – спросила она.

– А если вдруг произойдёт какое-то преступление и…

– Это ключ.

Вот Ньютон же шестикрылый, как оказалось впоследствии, именно этот вопрос оказался лишним. В том плане, что месье Ренар, капризничавший по поводу и без, вдруг заявил, что Британия прекрасно обойдётся и без него, Скотленд-Ярд тоже не зря получает жалованье, так что пусть наконец-то поработают другие. В конце концов, если уж совсем прижмёт, то он легко справится с любым расследованием, даже не выходя из дома!

– Но как же ваш излюбленный дедуктивный метод, ваше уникальное умение разговаривать с людьми?

– Как в «Долине страха» или в «Пляшущих человечках»? – ошеломленно спросил Фокса.

– Ты и сам прекрасно можешь с кем угодно поговорить, а мне останется лишь сделать правильные выводы, чтобы отправить преступника за решётку. Майкл, дьявол тебя раздери!

– Да, но в данном случае я, кажется, понял, что это значит, – сказал я и обратился к присутствующим, наслаждаясь их изумлением: – Будьте любезны проследовать за мной.

– Сэр?

Я медленно вышел в холл – все остальные двинулись следом, – миновал часы и оказался в читальне. Труп, накрытый окровавленной простыней, лежал там, где Клеммеру размозжили голову. Пройдя мимо полок, я достал нужный мне том – факсимильное издание журнала, где с 1887 по 1927 год печатались рассказы и романы о Шерлоке Холмсе.

– Сию же минуту убери это насмешливое выражение со своего лица!

– Сэр?!

– Выстрел наугад? – спросил Фокса.

– Не беси меня-а!

– Логическое умозаключение.

Невозмутимый дворецкий в ту же минуту поставил перед моим учителем второй стакан молока. Кажется, до лиса начало доходить, что молока у нас дома много и если он не хочет от него лопнуть, то придётся вновь учиться держать себя в руках.

– Мы все обратились в слух.

Месье Ренар выпрямил спину, с улыбкой обернулся ко мне и вдруг предложил:

– Пари?

– Буквы «С» и «М» означают «Стрэнд мэгэзин», – сказал я, открывая подшивку. – И если не ошибаюсь, двести восемнадцать и двести девятнадцать – это номера страниц… Да, вот они. Смотрите. На них напечатан короткий рассказ доктора Ватсона.

Мы с дворецким изобразили некоторое подобие удивления. Нет, удивились-то мы оба преизрядно, но истинный британец не должен показывать обуревающих его чувств.

– Под названием «Пестрая лента», – подтвердил Фокса.

– Я предлагаю пари, – сощурив круглые глаза до двух хитрых полумесяцев, объявил мой наставник. – Ты выбираешь любое не раскрытое полицией дело, а я, не выходя из дома, раскрываю его.

– Именно так.

– Не уверен, что понял вас…

– А последние цифры? Двести двадцать восемь?

– В течение суток! – Лис выразительно поднял вверх указательный палец. – Так что, жмём руки?

– О чем, черт вас раздери, вы толкуете? – спросил Малерба.

Поймав выразительный взгляд Шарля, я понял – пусть лучше переменчивый учитель будет занят хоть каким-то полезным делом, чем сходит с ума на пустом месте. Типы, подобные ему, лишаясь работы и находясь на больничном в вынужденном бездействии, часто становятся опасны как для себя самих, так и для окружающих. Увы…

– Я готов, сэр.

Не обращая на него внимания, я перелистнул несколько страниц. На 228-й красовалась большая иллюстрация: Шерлок Холмс с фонарем, доктор Ватсон с пистолетом и Гримсби Ройлотт с пестрой лентой вокруг головы. Подпись под картинкой гласила: «Когда мы вошли, он не издал ни звука и не пошевелился»[84].

– Браво, мой мальчик! Ты истинный сын Великобритании, никогда не уступающий трудностям! Как там говорил мой любимый Редьярд Киплинг? Мм…

Земля несётся к Богу,И океан рычит,Закрыли нам дорогуДамасские мечи!Толпой тысячегласойНас окружат враги,Но Один одноглазыйНам в битве помоги!

Я вернулся на 218-ю страницу и показал ее Фокса. В самом деле, там было все.

– Не совсем так, сэр, – не смог сдержаться я, прокашлявшись в кулак. – Вы упомянули Одина, а в «Гимне перед битвой» призывают на помощь Йегову.

Шарль успел незаметно пнуть меня коленом, чтоб заткнулся и не разрушал своей занудностью хрупкого равновесия, достигнутого с таким трудом.

Обернувшись к остальным, он прочел вслух:

– Пожалуй, мне стоит выпить ещё стаканчик этого полезного и очень успокаивающего молока, – с нежной улыбкой протянул месье Ренар, его левое веко начало слегка подёргиваться, и я понял, что хожу по скользкому краю крыши Вестминстерского аббатства.

– «Я подтвердила, что дверь была заперта изнутри, на окнах же имеются старомодные ставни с широкими металлическими засовами – ночью их всегда закрывают. Стены внимательно обстучали и пустот не обнаружили, проверили пол – тоже ничего». О боже! – воскликнул он, прервав чтение.

– На что мы спорим?

– На щелбан в лоб!

– Вот именно, Ватсон, – подтвердил я. – И здесь мы имеем преступление, совершенное в запертой комнате, хотя это всего лишь символическая литературная отсылка, нечто вроде зловещего подмигивания классику. Я бы сказал, что все три преступления совершены одной и той же рукой, одним и тем же убийцей.

– Принято, сэр. – Я протянул ему руку. – Шарль, разбейте!

Публика внимала мне с открытыми ртами. Воспользовавшись ситуацией, я сделал драматическую паузу, которой позавидовал бы и Ноэл Кауард.

Если бы хоть кто-то из нас троих только мог представить себе, в какое жуткое и таинственное дело мы вляпаемся благодаря безобидному джентльменскому спору…

– Хотя не исключено, – добавил я, – что некто хочет, чтобы мы в это поверили.

Но я обязан соблюдать литературные традиции, не спойлерить и не забегать вперёд, открывая придирчивому взгляду читателя лишь то, что на данный момент было известно мне самому. Ибо таковы классические традиции истинного британского детектива, и поскольку этот жанр родился именно в нашей стране, то я позволю себе навязывать данное представление и жителям всех иных земель.

Пауза продолжалась. Я взглянул на хозяйку – она была неподвижна и смотрела на меня угрюмо.

А то ещё где-нибудь, хоть в той же Америке, вдруг возьмут за моду сразу указывать настоящего преступника и лишь потом показывать, как именно инспектор в плаще раскрыл это дело. В чём же тогда интерес, азарт и драйв, в чём интрига, заставляющая замирать сердце, если ты всё знаешь заранее? Скукотища, да и только…

– Мадам Ауслендер… Не уделите ли вы мне немного времени для разговора наедине?

Получается, что весь остаток дня вплоть до шести часов вечера я сидел, обложившись со всех сторон подшивками с вырезками криминальных страниц вечерней «Таймс» за последние четыре года. В нашей домашней библиотеке таким вещам был отведён довольно обширный отдел нижних полок, так что по факту можно было бы проверить и более поздние вырезки, но Ренар и так вырезал для памяти всё самое интересное.



Не то, что ему довелось расследовать, а прямо наоборот, то, до чего у моего учителя просто не доходили руки. Должен признать, что тут действительно было немало моментов, за которые стоило бы зацепиться глазу. Но, клянусь пресвятым электродом Аквинским, я тоже много чему успел научиться и в этот раз вёл себя хитрее. Я нашёл одно из самых скучных, предсказуемых, но, как ни странно, нераскрытых дел…

Несмотря на ранний час, было почти тепло. Небо на востоке уже светлело, и обозначились очертания далеких гор. С террасы, из-за темного силуэта мраморной Венеры, доносился замирающий гул генератора.

– Вот это, сэр.

– «Отравительница из Сохо»? – искренне удивился лис Ренар. – Весьма странный выбор, мой мальчик. Это дело было закрыто ещё два года назад, Скотленд-Ярд сдал его в архив. Пресса и публика быстро забыли о нём. Ты не мог найти ничего поинтереснее?

– Клеммер нацист, – сказал я. – Или был нацистом.

– Но ведь и вы зачем-то оставили эту вырезку из газеты?

Мадам Ауслендер неподвижно стояла рядом со мной. И ответила лишь после долгого молчания.

– Хм, действительно, зачем? Проверь меня. Итак, в большом доме некоего бакалейщика на Риджент-стрит в течение дня вдруг умирает вся семья: муж, жена и двадцатилетний сын. Вскрытие коронером показало, что их безжалостно отравили мышьяком. Как мне помнится, виновной была признана служанка, некая мисс Алина Роуз, однако привлечь её к суду не удалось.

– Боюсь, вы потеряли связь с реальностью, – услышал я наконец. – Ухо́дите в дали, куда за вами трудно следовать.

– Почему?

– Она тоже умерла, – закатывая глаза и погружаясь в воспоминания, ответил наставник. – Ну или считается, что умерла, поскольку исчезла очень вовремя при весьма странных обстоятельствах. К сожалению, полиции не удалось обнаружить тело. Тем не менее по совокупности предоставленных улик судья Джейкоб объявил дело отравительницы из Сохо закрытым. Смысл к нему возвращаться?

Я пожал плечами, показав, что это замечание оставляет меня равнодушным.

– Возможно, потому, что два года назад кто-то схалтурил? – ляпнул я, даже не задумавшись, что лис вполне может принять это на свой счёт. Но он почему-то пропустил моё замечание мимо ушей.

– Туда, куда я иду, следовать за мной легко.

Ренар задумался, уставившись рассеянным взглядом в пожелтевшую газетную вырезку. Я прекрасно знал это выражение лица, оно свидетельствовало о том, что задачка пришлась ему по вкусу и теперь он не успокоится, пока сам не поставит точку в этом деле, каким бы сложным оно ни оказалось. Причём за сутки.

Мне показалось, что она смутилась.

– Сэр, по-моему, условия нашего спора не совсем корректны. Давайте увеличим время до трёх дней.

– О чем вы?

– Благородный жест, Майкл, – уважительно пробормотал лис. – Не то чтоб я хотел на него согласиться, но от него за милю веет благородством дворянина.

– Об Освенциме, – мягко и негромко произнес я.

– Александр Дюма, «Три мушкетёра»?

– Верно. Но если ты читал книгу, то знаешь и мой ответ. Любые изменения условий джентльменского пари неприемлемы. А теперь, будь добр, оставь меня на пару часов. Мне надо подумать.

Наступившее молчание нарушил ее тяжелый вздох. Вздох человека усталого и растерянного.

Что ж, в такой ситуации навязывать своё общество было бы просто неприличным. Я извинился и отправился в мастерскую. Обычно мы ужинали после восьми, думаю, Шарль позовёт меня, когда накроет на стол, а чем заняться, я всегда найду. Не помню даже, сколько времени мне довелось провести за томом электрических цепей американского изобретателя Эдисона, глаза уже начали слипаться, а дворецкий явно не спешил.

– Какое это имеет отношение?..

– Ужин подан, – наконец раздалось у лестницы.

– Когда идет расследование, полезное свойство нашего воображения состоит в том, чтобы создавать связи между фактами, которые вроде бы существуют сами по себе.

Я закрыл тяжёлую толстую книгу, положив тонкую металлическую линейку в качестве закладки, и быстро поднялся по ступенькам наверх, не забыв щёлкнуть выключателем. К армейской дисциплине мужского общежития в доме месье Ренара привыкаешь быстро. Определённое расписание дня, общие для всех правила и, соответственно, честное распределение обязанностей приучают к взаимоуважению и порядку.

– На что вы намекаете?

Учитель ждал меня за столом.

– Как твои успехи, мой мальчик?

Голос ее сейчас зазвучал хрипловато. Жестко и сухо.

– Работаю над кое-чем, но пока хвастаться рано, – уклончиво ответил я, присаживаясь напротив. – А ваши, сэр?

– Ганс Клеммер был нацистом, – настойчиво повторил я. – Служил в СС.

– Приблизительно так же. Я близок к разгадке, однако сам мотив преступления остаётся для меня туманным, – задумчиво протянул он. – Что ж, тогда разделим нашу скромную вечернюю трапезу, а завтра ты будешь мной.

– Я буду за вас «разговаривать с людьми»?

Мне показалось, что она засмеялась – еле слышно, сквозь зубы. А может быть, просто выдохнула сильней, чем обычно.

– Именно так! Но не пора ли отдать должное лососине по-нормандски в сливочном соусе?

– Вижу, куда вы клоните.

Мы дружно взялись за вилки. На деле, конечно, одной рыбой на пару ужин не ограничивался, лис был гурман в этом плане. Лёгкий салат из спаржи с тёртой жёлтой морковью и специями, белый хлеб, подкопчённая пармская ветчина с ломтиками зелёной груши, три вида сыра, а на десерт запечённые яблоки с мёдом внутри и кунжутной посыпкой поверх и розовый мусс с шапочкой из взбитых сливок. Из напитков – для меня чай с молоком, для него один бокал густого портвейна для крепкого сна.

Я с деланой учтивостью склонился к ней:

За едой не принято говорить на серьёзные темы. Мы слегка коснулись политических ошибок Британии на Востоке, обсудили возможность перехода на необременительную диету для моего наставника, немного посмеялись, вспоминая глупую морду барона Гастингса, когда он был вынужден слушать заученные «разоблачения» дона Диего, и лишь под конец, уже за чаем, я дерзнул спросить:

– В самом деле видите?

– Но почему же вы сразу не пошли домой?

– Конечно вижу. И навстречу вам не пойду.

– Тому есть ряд причин, – не спеша ответил Ренар. – Расскажу о главной. Мне удалось избавить мир от главаря преступного синдиката, по иронии судьбы оказавшегося моим же приятелем. Однако все понимают, что его сеть, оставшаяся без руководства, скорее всего, распадётся на ряд мелких банд и каждая из них будет считать для себя делом чести уничтожить проклятого лиса! Сейчас мне просто выгодно ещё хоть какое-то время считаться мёртвым.

– Я всего лишь строю гипотезы. Которые помогут сформулировать возможное решение, хотя успех тут не гарантирован.

– Вы никому не признались?

– Абдукция вслепую?

– Только Диего. К примеру, сержант Гавкинс тут же доложил бы обо всём начальству, а Хаггерт наверняка приставил бы ко мне «ненавязчивую» охрану. Шарль волей-неволей начал бы заботиться об условиях моей жизни, чего ты не смог бы не заметить, в результате вы оба навещали бы меня, вместе или поочерёдно. Так какой смысл в конспирации, если о тайне знают больше двух?

Я с удивлением уставился на нее – вернее, на ее чуть видный в полумраке силуэт. Как точно она употребила термин!

Естественно, мне пришлось признать его полную правоту, хотя, если честно, было немножечко обидно. Я почему-то считал, что уж мне, как своему секретарю и ученику, месье Ренье мог бы доверять полностью. Разве мне было бы так уж трудно наклеить фальшивые усы, ходить прихрамывая или вообще переодеться девочкой, чтобы носить в его секретное убежище завтрак, обед и ужин, свежие газеты, чистое постельное бельё и вообще…

– Да, в самом деле, – согласился я. – А вы, я вижу…

– Да, сэр, в конце концов, мы бы вас сдали, – подумав, вынужденно согласился я.

Мой учитель чуть приподнял бокал с портвейном и виновато кивнул:

– Они обычные постояльцы, такие же, как все, – перебила она. – Не более того. Я никогда раньше с ними не встречалась. Их не было…

– Прости, Майкл. Это не значило, что я не доверяю тебе.

Она осеклась, но я договорил за нее:

Ньютон-шестикрылый, да он же ещё передо мной извиняется, будучи ни в чём не виноват. Всё-таки лис был самым благородным джентльменом из всех, кого мне доводилось встречать в этой жизни. Его сердце ковали в рыцарские времена на острове Авалон, сейчас уже таких не делают.

– Их не было в Освенциме, вы хотите сказать?

С осознанием этого факта и пожеланием спокойной ночи я был отправлен спать. Лис остался бодрствовать у камина: когда его захватывало какое-либо дело, ночами он мог спать по два-три часа или не спать вообще в зависимости от сложности ситуации. Помощи ему не требовалось, самое лучшее – просто не мешать советами, разговорами, версиями или предложением чая.

– Разумеется, не было.

Я же уснул быстро, спал без снов и, как говорят русские, «без задних ног». Уточнить бы у Фрэнсиса, как именно они себе представляют такой сон, но, наверное… это уже… в следующи-и… хр-р…

– Кроме Освенцима, были в Европе и другие веселенькие места.

Утро началось нестандартно. Обычно меня будит наш лысый дворецкий, пять минут на приведение себя в порядок, потом мы проводим утреннюю тренировку, после чего завтрак и план действий на день. Сегодня же меня бесцеремонно растолкал сам месье Ренар ещё за полчаса до подъёма. Тон лиса был требовательным и решительным.

– Что вы можете об этом знать… – В голосе ее теперь звучала горькая, злая насмешка.

– Мальчик мой, ты мне нужен! В деле разгадки отравительницы из Сохо мне срочно необходимо уточнить некоторые детали. Сам я заперт дома, поэтому сегодня тебе придётся побыть моими руками, ногами и голосом. Вставай же, время не ждёт! А я тем более…

– Слушаюсь, сэр. – Отчаянно зевая, мне удалось чудом не свалиться с кровати, я умудрился попасть левой ногой в правую тапочку, а в левую правой. – Сейчас я умоюсь, почищу зубы и…

Я не обиделся на ее тон. Она имела полное право на сарказм.

– Глупости, – бесцеремонно оборвал меня месье Ренар. – Без всего этого можно прекрасно обойтись, а вот нераскрытое преступление будет мучить нас до скончания века! Вот план твоих действий, держи.

– Вы правы, – согласился я. – Жизнь – не кино.

Он вручил мне вчетверо сложенный лист бумаги, ещё раз потребовал, чтобы я сию же минуту оделся и на энтузиазме, перепрыгивая через три ступеньки, спустился вниз. Лично у меня возникло ощущение, что наставник неслабо принял с утра пораньше или накачался кофеином сверх меры. Скорее второе.

– Можете держать пари – не проиграете. Нет, не кино.

Трудно поверить, чтобы щепетильный Шарль позволил больному хозяину выпить лишнего. Хотя, с другой стороны, лис всегда мог попросту стащить бутыль коньяку, он же у себя дома и отчитываться ни перед кем не обязан.

Я сменил тему:

– Мальчик мой, чьё терпение ты испытываешь, моё или Господа?!

– Иду, иду!

– В вашем распоряжении были паспорта, ныне исчезнувшие.

…В общем, на улицу меня вытолкали в жуткую рань, невыспавшегося, голодного, со слипающимися глазами, и единственное, что облегчало мне жизнь, это подробный план действий по времени и списку адресов. В принципе, задание несложное, я должен был управиться в течение часа, тем более если есть мелкие деньги на кеб, а их мне выдали.

После краткой и опасливой паузы она спросила:

– До кладбища Хайгейт за четыре шиллинга?

– К чему вы клоните?

– Садитесь, юноша. – Первый же буланый кебмен, с седой чёлкой и большими печальными глазами, тормознул рядом со мной машину.

– К тому, что у вас имеются данные каждого из нас.

К чёрным возницам я не садился больше никогда, ибо имел печальный опыт, повторять не хочется. Впредь лучше предпочту прослыть расистом, но ни за что не сяду в кеб, управляемый вороной лошадью.

– Вы забыли, что документы похитили из моего кабинета?

– Желаете печальную и нравоучительную песню о коварстве и дружбе, юный сэр? – чисто риторически вопросил буланый, потому что в ответе пассажира не нуждался ни на полпенса. Я кротко вздохнул, что ж, с полчасика придётся потерпеть. Голос возницы оказался низким, глубоким и проникновенным…

– Я не забыл, что это вы так сказали – «похитили».

Своим друзьям, чужим друзьямЗдоровья я желаю.Здоровый друг, он лучше двух, особенно больных.Своим друзьям, чужим друзьямЯ молча подливаю,Я столько денег получу за пьяненьких, за них.Друзей и денег не бывает много.Но если друга выгодно продать,Вложившись в бизнес, можно понемногуЧуть-чуть богаче в этом мире стать!

Мадам Ауслендер как будто не поверила своим ушам. Теперь в голосе ее зазвучало изумление или раздражение. Или то и другое вместе.

Первое время я даже заслушался, пытаясь понять, что же такого нравоучительного в том, что льют мне в уши, но вовремя вспомнил совет месье Ренара и, отключив мозг, здравый рассудок, литературный вкус, банальную логику и воспринимая всё как «белый шум», смог какое-то время наслаждаться красотами пробуждающегося Лондона.

– Вы в своем уме?

На улицах уже вовсю сновали шустрые еноты, продавая свежие газеты, а кое-где, напав толпой на случайного прохожего, всучивая ему в лучшем случае вчерашние. Полицейские сменяли друг друга на дежурстве, встречные кебмены в знак профсоюзного приветствия приподнимали шляпы, зевающие фонарщики, используя складные лестницы, по старинке тушили электрические фонари, а заботливые овечки выкатывали в колясках сонных малышей на утренний моцион.

– Вполне, – ответил я спокойно. – Я действую в рамках роли, которую мне поручили.

Погода обещала быть настолько приятной, насколько это вообще возможно в конце ноября. Тучи были, дождик тоже гарантированно будет, но пока кое-где сквозь тучи пробивались косые солнечные лучи, радуя нежданным золотом, разбросанным по мостовой. Наверняка поэт бы описал это более трогательно и ярко, но мне не досталось таких талантов…

– В отношении меня можете считать, что я вас с роли снимаю.

– Прибыли, юноша.

С учтиво-скорбной улыбкой я ответил:

– Благодарю вас. – Я добросовестно рассчитался с возницей.

– Боюсь, что уже слишком поздно. Меня просили предоставить факты, а факты таковы: вы еврейка, вы были в концлагере, а Клеммеры немцы.



– Это не первые немцы, остановившиеся в нашем отеле, мистер Бэзил.



Эти слова произнесла не Рахиль Ауслендер. Это был голос метрдотеля. Я вздрогнул от неожиданности и обернулся. В полумраке белела манишка его смокинга.

Буланый предложил подождать, по коротком размышлении мы оба утвердительно кивнули друг другу. Никогда не знаешь, что ждёт тебя на старинном кладбище и как скоро может понадобиться уносить ноги. В общем, добрый паровой кеб с верным возницей в этом смысле никогда не помешает.

– Не нужно, Жерар, – сухо ответила хозяйка.

Хотя я, наверное, немного нагнетаю для оживления эмоций. Чуть забегая вперёд, признаюсь: это дело было вполне себе простеньким и в достаточной мере безопасным. Да, меня чуть не зарезали в конце, а так в остальном всё просто замечательно, но продолжим по порядку.



Пункт первый в списке моего учителя гласил: проверить наличие трёх могил на территории Хайгейта. Суровый полусонный смотритель из бывших пехотных сержантов, судя по куртке со споротыми военными нашивками, сначала долго прокашливался, потом отсмаркивался в несвежий клетчатый платок, потом дважды переспрашивал, делая вид, что вспоминает, и только лишь после всего этого спектакля указал на нужную аллею в так называемом свежем секторе.

Допрос Ренаты Клеммер, когда утром она проснулась и обрела способность говорить, не дал ничего нового. Все еще не придя в себя от случившегося, она снова дала отрицательные ответы на два главных вопроса: знали ли она или ее муж кого-либо из постояльцев отеля и не почувствовали ли она или ее муж в последние дни, что им грозит какая-то опасность? И уверяла, что в этом отношении их ничего не тревожило, хотя они, естественно, были удручены гибелью двух соседей. Муж, который старался, как мог, успокоить ее, ни разу не высказал никаких опасений и не упоминал о том, что в сложившейся ситуации ему или им обоим что-то угрожает.

Здесь нашли себе последний приют отошедшие в иной мир за минувшее пятилетие. Лондон растёт, скорее всего, здесь вообще никого больше не будут хоронить, но места для новых кладбищ всегда найдутся на окраине. Долго искать не пришлось, все три жертвы были упокоены под одной небольшой плитой. Плохо обработанный известняк, буквы кривые, две ошибки, но строчка внизу гласила, что место на кладбище, могила и все ритуальные услуги были предоставлены за счёт города.

Во всем, что рассказала Рената, меня смущало только одно – а именно то, о чем она как раз не упомянула. Ни на один из моих вопросов о деятельности ее супруга во время войны я ответа не получил, ибо не считать же таковым молчание, ссылки на скверную память или увертки с околичностями. По завершении процедуры я рассказал об этой странности Фокса, и он разделил мои подозрения.

– Хм, пресвятой электрод Аквинский, – вслух задумался я. – Что же такого сделали эти люди, что им воздали такие почести после смерти? Да ещё и бесплатно, а?

– Есть в биографии Клеммера такое, что ей не хочется ворошить. Однако этого недостаточно, чтобы увязывать его биографию с нашими происшествиями. Как вы полагаете, Бэзил?

Что ж, согласно указаниям я скопировал надпись на камне и уже развернулся на выход, когда…