– Как прошел день? – Он имеет в виду пробы, но, как ни странно, мне в голову приходит совсем другое. Я раздумываю, не рассказать ли ему обо всем, что произошло сегодня: про Эмили, Марлу, встречу с Беном Коэном, проникновение ко мне домой, угрозу и поломку машины…

Они стояли возле кровати и молчали, глядя друг на друга. Гарри поднял было руку, но вдруг замялся, смущенный своим порывом. Сильвия сделала шаг вперед, давая понять, что она хочет его прикосновения. Гарри погладил ее по щеке точно таким же движением, каким она коснулась своего лица, когда, полагая, что в квартире никого нет, рассматривала старую фотографию. Потом его пальцы скользнули по шее Сильвии и остановились на бугорках позвонков.

Но тогда он или посоветует держаться подальше от всего этого, как Бен, или, что еще хуже, спросит, почему, черт побери, я так и не заявила в полицию. И мне придется раскрыть свой план, который, я и сама знаю, опасный и дурацкий. Но я не могу уехать из Лос-Анджелеса до среды и хочу… нет, мне необходимо узнать, что случилось с Эмили. Необходимо узнать, какова моя роль в этой истории. Я собираюсь тянуть до последнего и рассказать обо всем полиции только перед самым отъездом.

Теперь они смотрели друг другу прямо в глаза. Внезапно Сильвия подалась вперед и прильнула губами к его губам. Ее руки легли на плечи Босха, и они поцеловались. Сильвия прижималась к нему так крепко, что Гарри почувствовал, как остро ее желание. Глаза Сильвии закрылись, и он вдруг подумал, что видит перед собой собственное отражение в зеркале: одиночество и желание.

Делаю еще глоток вина и отвечаю на вопрос:

– Не хочу сглазить, но, по-моему, пробы прошли замечательно!

Они занимались любовью на незастеленной кровати Калексико Мура, но ни Гарри, ни Сильвия не вспоминали о том, где находятся, и не думали, чем все это обернется для них завтра, на следующей неделе, через год. Босх нарочно не открывал глаза, чтобы сосредоточиться на других чувственных ощущениях – запахе, вкусе, прикосновении.

Ник издает торжествующий вопль и дает мне пять.

Потом он отдыхал, а его голова покоилась между покрытыми веснушками грудями Сильвии; она же перебирала руками его волосы, накручивала на пальцы кудри, и Босх слышал, как стучат в унисон их одинокие сердца.

– Да, здорово, – продолжаю я. – И я последовала твоему совету и заехала в «Гвиди Марчелло», спасибо за подсказку. Мой коллега был великолепен. С ним так легко работать… Мне придется задержаться тут до тестового показа в среду, чтобы получить ответ, но, надеюсь, они предложат контракт.

Ник кивает, явно о чем-то размышляя:

Глава 19

– А потом?

Вопрос застигает меня врасплох:

Когда Босх выехал на Вудро-Вильсон-драйв и поднимался по извилистой дороге к своему дому, было уже начало второго ночи. Он видел лучи прожекторов, выписывающие на низких облаках над Юниверсал-сити восьмерки и кренделя, объезжал машины, припаркованные в два ряда возле сиявших праздничными огнями ночных увеселительных заведений, а один раз ему попалось на обочине выброшенное рождественское деревце, с веток которого ночной ветер срывал последние ленточки серебристого «дождя». На переднем сиденье рядом с Босхом лежали банка «Будвайзера» из холодильника Мура и пистолет Портера.

– Что «потом»?

Всю жизнь Босх считал, что стремится навстречу чему-то хорошему. Только в этом случае жизнь обретала смысл. Сначала в сиротских приютах и домах приемных родителей, потом в армии, во Вьетнаме, и наконец, теперь, в полицейском управлении, Гарри не покидало ощущение, что он пробивается к некоей развязке, важному решению, осознанию своего предназначения. В этом не было ничего плохого, но порой ожидание становилось невыносимым. Из-за этого Гарри нередко чувствовал пустоту в душе, и тогда ему казалось, что окружающие замечают это и, глядя на него, видят перед собой полую оболочку. Со временем он научился скрывать пустоту за отчужденностью, заполнять ее работой и – изредка – вином или звуками саксофона. Босх никогда не подпускал к себе людей. Он еще не встретил никого, кому позволил бы проникнуть к себе душу.

– Ты не останешься здесь?

Но сегодня Гарри увидел глаза Сильвии Мур, ее искренний взгляд, и теперь спрашивал себя, не она ли станет той, кому предназначено заполнить его изнутри.

– Боже упаси… – Вот черт. Только произнеся это, я понимаю, как Ник это воспримет. – Нет, – признаюсь я. – Я собираюсь вернуться домой, если не получу роль… да и если получу, тоже собираюсь. – Я грустно улыбаюсь.

Ник на секунду задумывается и тоже улыбается:

– Я хочу встретиться с тобой, – сказал Босх, когда они расставались у «Тепперо».

– Что ж. Если мы видимся в последний раз, не будем терять время, – решительно говорит он. – Я тебе кое-что покажу. Идем.

Берет меня за руку и ведет через гостиную, вниз по винтовой лестнице на большую террасу, нависающую над отвесным обрывом. Ночь ясная. Я иду за Ником к потрескивающему уличному камину и вижу звезды.

– Да.

Уютно устроившись в низких креслах, мы потягиваем вино и беседуем. Разговор течет непринужденно. Через некоторое время Ник скрывается в доме и возвращается с блюдом сыра и других аппетитных на вид закусок. Мы продолжаем болтать, и разговор снова заходит о моем отъезде из Лос-Анджелеса.

Коснувшись ладонью его щеки, Сильвия села в свою машину.

Мне будет не хватать этого: нарастающей легкости между нами, потребности говорить и слушать друг друга. Я остро, почти болезненно, ощущаю его теплую ладонь на своем плече, его запах, соблазнительную близость его шеи. Если б только я могла вернуться в Лондон вместе с ним… Да, мы почти незнакомы, но я никогда не сближалась ни с кем так быстро. Даже с Джорджем.

Теперь Босх размышлял о том, что означает это слово и легкое прикосновение руки. Он испытывал счастье, и это было для него непривычно и ново.

– Знаешь, здесь не так уж и плохо, – шутливо говорит он.

Обогнув последний поворот и притормозив, чтобы свернуть на ведущую к дому аллею, Босх вспомнил, какими глазами Сильвия смотрела на рамку для фото, прежде чем сказала, что не узнает ее. Может, она солгала? Возможно ли, что Калексико Мур купил такую дорогую рамку после того, как переехал в «Тепперо»?

– Только не надо опять про погоду, – отвечаю я.

Вряд ли.

Ник смеется, едва не поперхнувшись вином:

К тому времени, когда Гарри загнал «каприс» под навес возле дома, его переполняли противоречивые чувства. Что это была за фотография? Почему Сильвия оставила ее у себя – если, конечно, сделала это? Не вылезая из машины, Босх откупорил пиво и быстро выпил. Сегодня ему надо было выспаться, и он знал, что заснет легко.

– Да уж. Просто приговор. – Он смеется. – А еще что? Киноиндустрия в Лондоне настолько отличается?

Войдя в дом, Гарри спрятал пистолет Портера в шкафчик на кухне и проверил автоответчик. Никаких сообщений на ленте не было: ни звонка Портера с объяснениями, почему он сбежал, ни звонка лейтенанта, которому следовало бы поинтересоваться, как идут дела. Даже Ирвинг не набрал номер Гарри и не сказал, что знает о его затее.

Я всматриваюсь в его лицо – он правда хочет знать.

– Буду откровенна, – поколебавшись, отвечаю я. – Но скажу сразу: к тебе это не относится. Просто здесь все странно. Слишком хорошо на самой вершине – и столько подлости у ее подножия…

После двух бессонных ночей Босху мучительно хотелось спать. Впрочем, порой Гарри поступал так нарочно: после нескольких ночей, когда он либо работал, позволяя себе лишь кратковременный отдых, либо просто не спал, преследуемый кошмарами, усталость брала свое, и Гарри погружался в тяжелый крепкий сон без сновидений.

Я раздраженно вздыхаю. Да, я не могу рассказать Нику о том, что происходит. Но я имею в виду не только кино, но и совсем другое.

– Тут все одержимы. Причем не работой, а победой. Ну, ты понимаешь: любой ценой. Я ни с кем ни говорила о фильме, который они посмотрели, или о пьесе, которая им понравилась. Все твердят только о достижениях, словно о захвате новых земель. Все ради авторских прав, ради контроля над сценарием, ради хоть малейшей власти. Сыграть роль, только чтобы иметь право на другие роли, номинироваться на премию, получить роль помасштабнее, стать исполнительным продюсером… и так без конца. Какая-то безумная борьба. Как распродажа в Черную пятницу. Еще, еще, еще…

Разбирая постель и взбивая подушки, Босх заметил, что простыни все еще хранят легкий запах духов Терезы Коразон. Закрыв глаза, он подумал о Терезе, но ее образ скоро вытеснило лицо Сильвии Мур. Не фото из конверта или с ночной тумбочки, а настоящее, живое лицо, каким оно было сегодня – усталое, но исполненное внутренней силы. И она смотрела прямо ему в глаза.

Ник улыбается:

Босху все-таки приснился сон, мало отличавшийся от его прежних сновидений. Он был в темноте; пещерный мрак окружал его со всех сторон, и эхо повторяло звук его хриплого дыхания. Он чувствовал, вернее, знал, как знаешь только во сне, что темнота кончается впереди и он должен идти туда. Но на этом сходство с предшествовавшими кошмарами завершалось. Босх был в подземном тоннеле вместе с Сильвией Мур; они стояли, тесно прижавшись к друг другу, и чувствовали, как пот заливает им глаза. Гарри обнимал ее, а она – его. И никто из них не произносил ни слова.

– И тебе это не нравится?

Я не могу сдержать ответную улыбку:

Потом, разжав объятия, они начали пробираться сквозь чернильную мглу. Вдалеке замаячило тусклое пятно света, и Босх направился туда, вытянув перед собой левую руку с зажатым в ней «смит-вессоном». Правой рукой он поддерживал шедшую за ним Сильвию.

– Да, не нравится.

У выхода из пещеры их ждал Калексико Мур с дробовиком в руках. Он не прятался, но свет, бивший ему в спину, скрывал его черты; они видели лишь его нечеткий силуэт. Зеленые глаза Мура скрывала тень, но он улыбнулся и поднял ружье.

– А многим нравится. – Он хрустит оливкой.

– Кто из нас все потерял? – спросил Мур.

Я смеюсь:

Выстрел прозвучал в темноте оглушительно громко. Босх увидел, как руки Мура выпустили ружье. Калексико попятился и сгинул в темноте – не упал, а растаял, растворился. Исчез. Там, где он стоял, остался только свет. Босх, мокрый как мышь, в одной руке держал дымящийся револьвер, а второй сжимал пальцы Сильвии.

– Да, знаю. И я видела этих многих. Знакома с ними.

Он открыл глаза и сел на кровати. Сквозь занавески на окнах, выходящих на восток, просачивался бледный рассвет. Сон казался коротким, но Босх понял, что проспал почти до утра. На всякий случай он поднес запястье к свету и посмотрел на часы. Они показывали ровно шесть.

– Но ты считаешь, что они ошибаются? – подначивает Ник.

– Нет, не ошибаются. Я не знаю, как они живут, но не хочу стать одной из них. Наверное, я только начала задумываться, что именно все мы надеемся найти на вершине, когда наконец туда доберемся, понимаешь?

Босх вытер лицо ладонями и попытался восстановить в памяти необычный сон. Консультант по вопросам нарушений сна из лаборатории при управлении социального обеспечения бывших военнослужащих однажды посоветовал Гарри записывать свои сновидения. По его словам, такое упражнение информирует сознание о том, что пытается сообщить подсознание. В течение нескольких месяцев Босх держал возле кровати шариковую ручку и тетрадь, записывая все, что запомнил из своих навязчивых снов. Потом обнаружил, что это не приносит никакой пользы. Как бы хорошо ни представлял себе Босх, откуда берутся эти кошмары, он не мог предотвратить их. С тех пор прошло уже несколько лет, но Босх больше ни разу не прибегал к советам консультантов и врачей.

Странно: я впервые в жизни озвучиваю эту мысль. И, произнеся ее вслух, понимаю: она закралась с тех пор, как ушел Джордж.

Ник наблюдает, как я подыскиваю слова, чтобы объяснить, почему мне не терпится покинуть это унылое место. И я снова думаю, не рассказать ли ему правду. Но тогда все между нами будет по-другому…

Сейчас ему никак не удавалось припомнить свой сон. Лицо Сильвии отдалялось и отдалялось, пока не растаяло в туманной дымке. Гарри обнаружил, что весь взмок. Он встал, снял с кровати влажные простыни и бросил их в корзину для белья. Заглянув на кухню, Гарри включил кофеварку и, дожидаясь пока вода закипит, тщательно побрился, надел джинсы, зеленую вельветовую рубашку и черную спортивную куртку. Это была его любимая дорожная одежда. Вернувшись на кухню, он наполнил термос горячим кофе.

Ник чувствует перемену моего настроения.

– Что случилось? Просто скажи, – подбадривает он.

Первым делом Босх отнес в машину револьвер, поднял коврик, лежавший на дне багажника, вынул запасное колесо и домкрат, уложил завернутый в промасленную ветошь «смит-вессон» на дно гнезда, пристроил поверх колесо, коврик, разместил домкрат у задней стенки багажника, а на свободное место поставил дипломат и дорожную сумку с несколькими сменами белья. Все выглядело вполне естественно, хотя Гарри сомневался, что кому-то придет в голову заглядывать в багажник.

Я смотрю, как языки пламени лижут края поленьев в камине, согревая мои босые ноги.

– Ник, ты знаешь человека по имени Бен Коэн? – Я стараюсь не смотреть ему в глаза.

И чувствую, как он напрягается. Сначала слышно только потрескивание поленьев, наконец Ник нервно отвечает:

Вернувшись в дом, он достал из шкафа в коридоре свой второй револьвер, оружие 44-го калибра со щечками рукоятки и предохранителем, приспособленным для стрельбы с правой руки. Барабан откидывался в левую сторону, и левша Босх не мог пользоваться этим оружием, однако бережно хранил его уже шесть лет, поскольку получил револьвер в подарок от человека, чья дочь была изнасилована и убита. Босх выследил преступника и ранил в руку во время короткой перестрелки в окрестностях Сепульведской дамбы в Ван-Нуйсе. Убийца выжил и теперь отбывал пожизненный срок без права досрочного освобождения, но отцу погибшей этого оказалось мало. После суда он подошел к Босху и вручил ему оружие. Гарри взял револьвер, потому что не принять подарок значило проявить неуважение к его горю. Босх понимал, что хотел сказать старик: в следующий раз бей наверняка. Стреляй, чтобы убить.

– Да, виделись пару раз. А что?

– Встретила его сегодня. – Я поворачиваюсь к Нику. На его лице, обычно готовом расплыться в улыбке, застыло хмурое выражение.

С тех пор Гарри хранил этот револьвер в шкафу. Конечно, он мог бы отнести оружие в мастерскую, где его приспособили бы для стрельбы с левой руки, но, сделав это, Гарри признал бы, что отец убитой девушки прав. Босх же пока не был уверен в этом.

– И?..

Не знаю, как далеко смогу зайти, но слова сами вырываются наружу:

Гарри достал револьвер, пролежавший на полке шесть лет, проверил механизм, желая убедиться, что оружие все еще действует, зарядил барабан и опустил револьвер в наплечную кобуру. Теперь можно было отправляться в путь.

– Я кое-что слышала о нем. – Это скорее вопрос.

– Да, и я поверил бы любым слухам.

Прежде чем выйти из дома, он взял на кухне термос и, задержавшись у автоответчика, продиктовал новое сообщение:

– Значит, это правда?

Ник подается вперед:

– Говорит Босх. Я уехал в Мексику на выходные. Если хотите оставить сообщение, дождитесь сигнала. Если у вас важное дело и вам нужно срочно связаться со мной, попытайтесь дозвониться в город Калексико. Я остановлюсь в отеле «Де Анса». Спасибо.

– Что-то случилось?

Я качаю головой:

* * *

– Да, но не со мной.

– Но с кем-то из твоих знакомых? – Его волнение едва скрывает гнев.

Когда он отправился в путь, еще не было семи. Сначала Гарри ехал по Голливудскому шоссе, но возле городского центра, где высотные башни офисов поднялись темными громадами на фоне серого утреннего тумана, смешанного со смогом, свернул по развязке на шоссе Сан-Бернардино и покатил на восток от города. До пограничного городка под названием Калексико было двести пятьдесят миль, а его город-побратим Мехикали лежал совсем рядом, по ту сторону мексиканской границы, и Босх рассчитывал быть на месте еще до обеда. Не снижая скорости, он налил из термоса чашечку кофе и теперь наслаждался поездкой.

– В каком-то смысле. Трудно объяснить. Как ты считаешь: то, что о нем болтают, – это правда?

Ник решительно кивает и допивает вино:

Лос-анджелесский смог преследовал его до самого поворота на Икаипу в округе Риверсайд. Потом небо понемногу расчистилось и стало таким же голубым, как океан на картах, которые Босх прихватил с собой. День выдался тихим, почти безветренным, и лопасти сотен электрических генераторов, стоявших на холме возле мукомольного завода в окрестностях Палм-Спрингс, застыли неподвижно, словно застряв в плотном утреннем тумане, все еще жавшемся к земле. Это удивительное зрелище чем-то напоминало кладбище, и Босх никак не мог оторвать от него глаз.

– Да, он чертовски странный. Да и вообще… К тому же этот его бизнес-партнер, Майк… Лучше держаться от этой парочки подальше. Если, конечно, не хочешь, чтобы тебя поимели.

Меня передергивает от его насмешки, и выражение лица Ника тут же меняется:

Не останавливаясь, Гарри миновал роскошные, хоть и расположенные в пустынной местности, поселки Палм-Спрингс и ранчо «Мираж». Он лишь краем глаза отмечал названия улиц, которые были даны в честь президентов гольф-клубов и прочих знаменитостей. Оказавшись на Боб-Хоуп-драйв, Босх вспомнил, как видел выступление знаменитого комика во Вьетнаме. Он тогда только что вернулся на базу после того, как тринадцать дней прочесывал вьетконговские тоннели в провинции Кунь-Ши, и вечер, проведенный на представлении, казался ему волшебным. Много лет спустя Гарри увидел ролик с тем же самым шоу – его показывали по телевидению в честь какого-то юбилея артиста. На этот раз представление нагнало на него тоску.

– Прости, прости. Господи… Я не хотел… Это совсем не к месту. Прости.

Я качаю головой:

После ранчо «Мираж» Босх выехал на автостраду номер 86 и направился по ней на юг.

– Все нормально, я поняла, что ты имел в виду… Расскажи о Майке.

Свободное и широкое шоссе доставляло Босху удовольствие. Он предвкушал знакомство с неизвестным местом. Ему всегда казалось, что за рулем, на пустой трассе, лучше думается и легче дышится. Вот и сейчас, машинально следя за дорогой, Гарри размышлял о том, что дал ему обыск квартиры Мура и не пропустил ли он что-нибудь важное. Обшарпанная мебель, пустой чемодан, журнал с обнаженными красотками, рамка для фото – все эти следы, оставленные Муром, было не так-то легко расшифровать, и Гарри вновь подумал о конверте с фотографиями. Сильвия забрала их, и Босх жалел, что не попросил у нее снимок сидящих на столе мальчишек и фотографию Кэла с отцом.

Ник наполняет свой бокал и доливает мой. У меня не хватает духу сказать, что я уже не успею его допить.

– Майк занимается финансами и юридическими вопросами, Бен – формальный глава. Кажется, они знакомы с колледжа. По-моему, с самого начала странное партнерство, но, похоже, они сработались. Из них вышла хорошая команда: Бен сходит с ума, Майк наводит порядок. – Ник замечает мои приподнятые брови. – Да, в прошлом году кое-что случилось. Проблема с правами, которая вышла из-под контроля. Ходили слухи, что Бен кое-кого… подключил. Когда заканчивался опцион на определенные права, все конкуренты вдруг испарились. «Лунный зяблик» расчистил поле. Все испугались. Видимо, Бен использовал свои связи. Кое-кого навестили, кое-кому позвонили… Что-то в этом роде.

* * *

Я думаю о Эмили, которая, сама не зная, на что идет, явилась на встречу с этими двумя мужчинами, имея на руках только аудиозапись, и выдвинула требования. Наверное, ей было страшно вступать в игру, не зная правил. Учитывая их связи, у нее не оставалось ни малейшего шанса на победу. Ник упомянул о свидетелях и конкурентах, которых подкупили или запугали, причем весьма жестко.

– А ты уверен, что они это сделали?

У самого Босха не было ни одной фотографии отца. Сильвии он сказал, что не знал его, однако это было правдой только отчасти. Гарри действительно рос без отца и не пытался узнать, кем он был. Однако, вернувшись с вьетнамской войны, он почувствовал острое желание выяснить все о своем происхождении. Босх начал разыскивать отца, хотя минуло двадцать лет, а Гарри не знал даже его имени.

Ник пожимает плечами:

– Господи, да в последние годы в Голливуде такое творится, что я ничему не удивлюсь.

После того как власти лишили его мать родительских прав, Босх воспитывался сначала в нескольких детских домах, а потом и в семьях приемных родителей. Мать частенько навещала его и в Мак-Ларене, и в приюте Сан-Фернандо. Ее визиты прерывались, когда она попадала в тюрьму. Мать говорила, что никто не усыновит Гарри без ее согласия. По ее словам, она имела хорошего адвоката, обещавшего ей добиться восстановления родительских прав.

– Тогда почему никто ничего не делает? Никто не говорит вслух? – Едва произнеся это, я понимаю, что нет смысла что-то доказывать.

– Взятки. Договоры о неразглашении. Страх. Отсутствие доказательств. Это рискованно: можно легко погубить не только других, но и себя.

– Понятно, – соглашаюсь я.

В тот день, когда толстая воспитательница из приюта Мак-Ларена сказала Босху, что его мать умерла, Гарри воспринял новость совсем не так, как большинство одиннадцатилетних мальчиков. Внешне он вообще не проявил никаких чувств – только кивнул, давая понять, что слышал, и ушел. Но в тот же день, во время занятий плаванием, нырнув на дно в самом глубоком конце бассейна, он закричал так страшно и громко, что, как ему казалось, его наверняка слышал дежурный спасатель. Гарри повторял это несколько раз, выплывая на поверхность, чтобы набрать в легкие побольше воздуха, а потом снова уходил на глубину. Там, под водой, он кричал и плакал до тех пор, пока не вымотался окончательно, так что ему едва хватило сил подплыть к бортику и вцепиться пальцами в прохладные стальные поручни лестницы, которые почему-то успокоили и утешили его. Думать Гарри ни о чем не мог; ему хотелось лишь одного – быть там. Возможно, ему удалось бы каким-то образом спасти мать.

Вижу время на часах Ника – скоро одиннадцать – и направляюсь в уборную. Он предлагает подняться наверх и принести кофе. Мне нужно уйти в ближайшие пятнадцать минут, но мысль о встрече с Марлой наполняет меня таким ужасом, что хочется все бросить, остаться с Ником и забыть и об Эмили, и о Марле, и всех событиях последней недели. Можно просто свернуться калачиком рядом с Ником. Здесь мне ничего не угрожает. Можно последовать совету Бена и все прекратить…

Но как же Эмили? Теперь, когда я ввязалась в эту историю, оставит ли она меня в покое, даже если я все прекращу?

После этого в его личном деле появилась отметка Д/У – «доступен для усыновления», и начались бесконечные путешествия из дома в дом. В каждом из них Гарри чувствовал себя словно на испытательном сроке. Не оправдав возлагавшихся на него надежд, Гарри сразу оказывался в другой семье, перед судом другой пары потенциальных усыновителей. Однажды его вернули в Мак-Ларен только потому, что он ел с открытым ртом. В другой раз – еще до этого случая – Гарри вместе с компанией таких же тринадцатилетних мальчишек вывезли в Долину, в семью еще одних «выбирателей», как называли таких людей все Д/У. Глава семьи вывел всю компанию на спортплощадку побросать бейсбольный мячик, а сам внимательно следил за игрой. Гарри оказался одним из тех, кого семья пожелала взять на воспитание, и вовсе не потому, что он демонстрировал чудеса послушания и прочие добродетели. Просто тот человек искал мальчика-левшу, надеясь вырастить из него подающего для бейсбола, где левши особенно ценились. После месяца ежедневной общефизической подготовки, скучных теоретических занятий и изнурительных специальных тренировок по отработке подачи Гарри не выдержал и сбежал. Копы подобрали его на Голливудском бульваре только через шесть месяцев и сразу же отправили в Мак-Ларен – дожидаться очередной пары кандидатов в усыновители. Босх до сих пор помнил, что, когда «выбиратели» входили в спальню, воспитанникам полагалось встать возле коек и улыбаться.

В тускло освещенном туалетном зеркале вижу свое отражение в кружевной кофточке и джинсах. Без каминного тепла обнаженная кожа зябнет. В таком полумраке я похожа на Эмили. И Марла на нее похожа. И Джоан. И многие стройные белые актрисы-брюнетки, которых я встречала на кастингах в разных странах. Мы разные, но похожие. В этом и есть смысл кастингов.

Честно говоря, мне страшно, но придется идти. И не потому, что я сорвиголова. А потому, что я уже причастна. Я пока не знаю, какова моя роль в истории с Эмили, но нужно выяснить, правда ли мне грозит опасность. И от кого. Потому что кто-то уже покопался в моей машине. Конечно, я боюсь. Я не супергероиня, я просто почти тридцатилетняя актриса из Бедфордшира. Все, что я умею, – притворяться другими людьми и запоминать реплики. Я знаю, какие нехорошие вещи случаются с «трудными женщинами». И сейчас мне больше всего на свете хочется как-то защитить себя.

Бросаю взгляд на часы и, решившись, тихонько выскальзываю из уборной и возвращаюсь по тому же коридору, по которому спустилась. У дверей хозяйской спальни останавливаюсь.

Поиски отца Гарри начал в окружном архиве. В книге регистрации за 1950 год он обнаружил запись о своем появлении на свет в родильном отделении больницы «Королева ангелов». В графе «Родители» значилась только его мать – Марджери Филипс-Лоу. Имя отца было таким же, как и у него, – Иероним Босх, но Гарри, разумеется, понимал, что это чушь. Мать как-то упомянула, что назвала его в честь любимого художника. По ее словам, на картинах этого великого человека, жившего почти пятьсот лет назад, был очень точно изображен современный Лос-Анджелес – мрачный город, населенный только хищниками и их жертвами. Мать обещала Гарри когда-нибудь назвать ему имя его настоящего отца, но не успела: ее нашли мертвой на аллее неподалеку от Бульвара.

Не знаю, откуда такая уверенность, что я найду там это. Наверное, потому, что Ник живет один и за ближайшей помощью нужно спускаться по темной и извилистой дороге.

Окидываю взглядом коридор, слышу позвякивание кружек на кухне наверху, где готовится кофе. Это мой шанс.

Захожу в комнату и направляюсь прямо к прикроватной тумбочке. Если он здесь, я просто одолжу его на время. Я даже не буду его заряжать: просто для наглядности, не более. Но он спасет меня в страшной ситуации, если такая случится.

Босх нанял адвоката, намереваясь добиться через суд, чтобы ему разрешили ознакомиться с его попечительскими документами. Суд по делам опеки несовершеннолетних удовлетворил ходатайство, и Босх провел несколько дней в главном хранилище окружного архива. Гарри выдали тома документов, отражавших долгую и безуспешную борьбу его матери за право заботиться о своем сыне. Чтение этих бумаг принесло Босху подобие душевного умиротворения, но того, что он искал, в этих подборках не было. Гарри оказался в тупике. Изучив все до последнего листка, он узнал только имя адвоката, представлявшего интересы матери и составлявшего по ее просьбе многочисленные ходатайства. Босх выписал это имя в блокнотик.

Аккуратно выдвигаю ящик прикроватной тумбочки. Там только пульт дистанционного управления. Ладно. Сверху доносятся звуки включенной кофеварки. Быстро сообразив, перебегаю на другую сторону кровати и с грохотом выдвигаю ящик другой тумбочки: значит, это там.

Только потом Гарри сообразил, что имя Майкл Джей Галлер ему знакомо. Микки Галлер, один из самых знаменитых лос-анджелесских адвокатов по уголовным делам, защищал последовательницу Мэнсона[7]. В конце пятидесятых Микки Галлер добился оправдательного вердикта по делу так называемого Патрульного, офицера дорожной полиции, обвиненного в изнасиловании семи женщин, которых он остановил за превышение скорости на безлюдных участках шоссе «Золотой штат». С какой стати Галлер взялся за дело об опеке несовершеннолетнего?

Останавливаюсь и продолжаю выдвигать ящик медленнее, стараясь не шуметь. Презервативы, мятные леденцы, салфетки, батарейки, обезболивающее, мелочь, еще один пульт… И тут замечаю край маленькой картонной коробки. Слышится металлическое звяканье – наверное, там патроны. Наконец вижу то, что искала: уголок черного металлического предмета. У Ника есть пистолет. Бросив быстрый взгляд на дверь, осторожно достаю его.

На рукоятке надпись «ЗИГ-Зауэр», а на затворе указано, что это 9-мм P938. Мне столько раз рассказывали про разное оружие, и я знаю, что для него нужны патроны типа «парабеллум». Проверяю предохранитель – активен. Провожу полную проверку безопасности, как делала это сотни раз на съемочной площадке перед угрюмыми консультантами по огнестрельному оружию. «Предохранитель поставлен: проверьте. Магазин пуст: проверьте». Патроны брать не буду: они только создадут новые проблемы.

Не располагая ничем, кроме своей безумной догадки, Гарри отправился в здание уголовного суда и запросил из архива все дела своей матери. Просматривая их, он обнаружил, что мистер Галлер не только боролся за восстановление материнских прав Марджери Лоу, но и шесть раз защищал ее в суде с 1948 по 1961 год, когда она была арестована за праздношатание. На эти же годы приходился пик его славы как адвоката по громким уголовным делам.

Я верну его. Это только для страховки – продемонстрировать и убежать.

Именно тогда догадка превратилась в уверенность, хотя Гарри по-прежнему не мог ничего доказать.

Я уже говорила, что всегда считала историю своей жизни историей взросления. В каком-то смысле так и есть, хоть я и ошиблась с жанром. Но до сих пор мне не приходило в голову, что я, возможно, даже не главная героиня.

Аккуратно опускаю пистолет во внутренний карман сумки, закрываю ящик, поправляю покрывало и возвращаюсь на террасу.

Дежурный клерк в адвокатской конторе, занимавшей весь верхний этаж башни на площади Першинг, сообщил Босху, что Майкл Галлер недавно вышел в отставку по состоянию здоровья. В телефонной книге его адреса не оказалось, зато он был в списке зарегистрированных избирателей. Мистер Галлер, приверженец демократической партии, жил в Беверли-Хиллз, на Кэнон-драйв. До конца жизни Босх запомнил ряды ухоженных розовых кустов, с обеих сторон ограждавших дорожку, ведущую к особняку его отца. Розы выглядели безупречно.

32

Правда

Горничная, открывшая ему дверь, сообщила, что мистер Галлер никого не принимает. Босх попросил ее доложить, что сын Марджери Лоу пришел засвидетельствовать свое почтение. Через десять минут его уже вели в глубь дома мимо пораженных членов семьи адвоката, которые выстроились в коридоре и странно смотрели на него. Старик – а мистер Галлер выглядел уже как глубокий старик – велел родственникам оставить их с Гарри наедине.

Вторник, 16 февраля

Стоя возле кровати, в которой лежал его отец, Босх прикинул, что весит он, наверное, не больше девяноста фунтов. Незачем было спрашивать, что с ним такое; Гарри и так понял: это рак.

Подъезжаю к кафе «101» за полночь, втайне надеясь, что Марла уже ушла, и паркуюсь в самом темном углу, подальше от освещенного входа.

– Кажется, я догадываюсь, зачем ты пришел, – прохрипел умирающий.

Натягиваю свитер, достаю «ЗИГ-Зауэр», извлекаю и еще раз проверяю магазин, потом машинально проверяю патронник. И у меня перехватывает дыхание. Я забыла проверить его дома у Ника. Одинокий сверкающий патрон таращится на меня из отверстия. Вынимаю его. Не знаю, как я пропустила, – может, из-за нервов, – но это все меняет.

– Я просто хотел… Не знаю.

На секунду замираю, уставившись на блестящий патрон у себя на коленях. Можно зарядить. Но если это чисто сдерживающий фактор, то зачем? Можно попробовать договориться, если что-то пойдет не так. А если сдерживающий фактор не сдержит? Если дойдет до драки, не пригодится ли предупредительный выстрел?

Босх довольно долго молчал, наблюдая за тем, какие усилия прилагает старик, чтобы не дать глазам закрыться. На тумбочке в изголовье стоял какой-то медицинский прибор, от которого отходила тонкая пластиковая трубка, исчезавшая под одеялом. Время от времени прибор издавал негромкий писк, и тогда в кровь умирающего поступала порция морфия. Старик молча рассматривал Гарри.

Вспоминаю чеховское ружье. Театральный наказ актерам и драматургам: никогда не ставьте заряженное ружье на сцене, если никто не собирается из него стрелять. Не давайте обещаний, которые не собираетесь выполнять.

Видимо, Хемингуэю не понравился совет Чехова о заряженном ружье. Если б каждое заряженное ружье в каждой придуманной истории должно было выстрелить, не было бы никаких новых историй.

– Мне ничего от тебя не нужно, – произнес Босх. – Наверное, я пришел сказать, что со мной все о\'кей. Я справился, выжил. Если, конечно, тебя это когда-нибудь волновало.

Когда я захожу в кафе «101», звенит колокольчик, но никто не обращает на меня внимания из-за громкой музыки. Оглядываю посетителей. За стойкой сидят в основном мужчины разного телосложения и габаритов.

– Ты был на войне?

За ними маячит белоснежный шеф-повар, через кухонную арку его видно только по пояс. Две официантки – одна протирает стол, другая наливает кофе. Женщина средних лет за столиком у окна уплетает из корзинки сладкий картофель фри и спокойно разгадывает кроссворд, низко сдвинув очки на нос.

– Да. Но теперь с этим кончено.

Пройдя вглубь зала, я смотрю ей в затылок. Длинные блестящие каштановые волосы собраны в пучок, под свисающими прядями видна тыльная часть шеи цвета слоновой кости. Марла. Внутри все сжимается. Женщина, которую я ищу с тех пор, как она исчезла шесть дней назад. Женщина, которую я приняла за Эмили Брайант. Лучшая подруга Эмили.

Подхожу и молча сажусь напротив. И, не успев остановить себя, тут же отшатываюсь, взглянув ей в лицо. Это та самая девушка, с которой я познакомилась на кастинге шесть дней назад, но вся правая сторона ее лица от брови до скулы – сплошной темно-фиолетовый синяк. Нежная кожа вокруг глазницы припухла. Она попыталась замазать самое страшное консилером, но до конца это не скроешь. Правую бровь рассекает глубокий порез, рана начинает заживать.

– Мой сын… мой другой сын, он… Я пытался держать его подальше от этого… Что ты намерен делать теперь?

Марла ободряюще протягивает мне руку через стол. Я отстраняюсь. Ее холодные пальцы нежно, но твердо обхватывают мое запястье.

– Расслабься, – воркует она. – Все в порядке. Выглядит хуже, чем есть на самом деле.

– Пока не знаю.

Улыбается и тут же корчится от боли.

Расслабившись и поставив рядом с собой сумку, я разглядываю повреждения на ее лице. Марла тоже с интересом рассматривает меня – женщину, которая упорно выслеживала ее почти неделю.

Последовала продолжительная пауза. Потом старик как будто кивнул.

– Кто это сделал? – спрашиваю я.

– Тебя зовут Гарри, – промолвил он. – Твоя мать мне сообщила. Она очень много рассказывала о тебе, но я так и не смог… Понимаешь? Тогда было другое время. Когда оно прошло… давно прошло, я не сумел… мне не удалось ничего изменить.

Она понимает, о чем я, – о ее лице:

– А ты как думаешь?

Босх кивнул. Он пришел совсем не для того, чтобы причинить отцу лишнюю боль. Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием больного.

Я думаю, что Бен Коэн. Скорее всего, не сам Бен, а тот, кого он подослал.

– Он кого-то подослал? – спрашиваю я, и она едва заметно кивает. – Это Бен или Майк устроил?

– Гарри Галлер, – прошептал старик, и горькая улыбка мелькнула на его тонких губах, сожженных химиотерапией. – Тебя могли звать Гарри Галлер. Ты читал Гессе?

– Это одно и то же, – перебивает Марла. – Ты прослушала запись?

– Да, прослушала.

Босх ничего не понял, но на всякий случай кивнул. Прибор на тумбочке пискнул, и в трубке забулькала очередная доза морфия. Босх выждал, пока наркотик подействует, и увидел, как глаза отца закрылись. Из груди его вырвался тяжелый вздох.

– Значит, ты знаешь, что произошло в ту ночь.

– Да. А потом Эмили попыталась их шантажировать? – уточняю я.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал Гарри. – Всего хорошего.

Она снова кивает, и я понимаю, что ей, наверное, трудно разговаривать: поврежденные мышцы болят под синяками.

– Она прокрутила им запись, – тихо продолжает Марла. – И связалась с несколькими другими девушками с той вечеринки. Нашелся свидетель, который видел, как помощник Бена что-то подливал ей в выпивку. И при необходимости Эмили предоставила бы этого свидетеля. Но она сказала, что откажется от всех обвинений, если они поступят правильно.

Он коснулся высохшей, голубоватой руки старика. Тонкие пальцы сжали ладонь Босха с неожиданной силой, словно в последней, отчаянной попытке удержать его, но тотчас ослабли. Гарри шагнул к двери и вдруг услышал, как старик что-то прохрипел.

– Правильно – это как?

– Дадут ей роль. Она не хотела суда. И денег не хотела, хотя знала, что они предложат. И, богом клянусь, они так и сделали. Но она хотела именно то, ради чего приехала в Лос-Анджелес. Цена была слишком высока, но Эмили решила, что уже заплатила ее и должна получить что-то взамен. Тем более они уже делали это для других актрис.

– Что ты говоришь?

– Что? Давали им роли после того, как… – вырывается у меня прежде, чем я успеваю как-то поделикатнее сформулировать вопрос. Марла кивает. – Тогда что же пошло не так на этот раз?

– Я сказал – да. Я много думал о тебе.

Она замолкает, когда приносят меню, и не произносит ни слова, пока официантка не возвращается за стойку.

Из уголка его глаза выкатилась слеза и исчезла в густых седых волосах. Босх еще раз кивнул на прощание и вышел. Через две недели он стоял на невысоком пригорке на кладбище Доброго Пастыря в Форест-Лоун и смотрел, как отца, которого он никогда не знал, опускают в могилу. Среди небольшой группы людей у самой могилы Гарри увидел своего единокровного брата и трех сестер. Брат, несколькими годами старше Гарри, наблюдал за ним на протяжении почти всей церемонии, но Босх, не дождавшись конца, повернулся и решительно пошел прочь.

– Запись. Они хотели получить ее. Но Эмили сказала, что сделки не будет, пока она не окажется на съемочной площадке в костюме. Она им не доверяла. В общем, она решила оставить у себя доказательства, пока не будут выполнены ее требования.

* * *

– Но она могла оставить себе копию, а им не сказать, – возражаю я.

Примерно в десять утра Босх остановился возле небольшой придорожной закусочной «Эль-оазис верде» и перекусил яйцами по-мексикански. Его столик стоял возле самого окна, откуда виднелись бело-голубая поверхность озера Солтон-Си и далекие Шоколадные горы. Босх залюбовался открывшейся ему панорамой. Когда официантка наполнила его термос свежим кофе, Гарри вышел на земляную площадку автостоянки, прислонился к крылу «каприса», вдохнул прохладный чистый воздух и огляделся.

Марла хихикает и снова морщится:

Его единокровный брат стал известным адвокатом, как и отец, а Гарри подался в полицию и стал копом. Это необъяснимое на первый взгляд сходство двух судеб было вполне понятно Босху, и он даже чувствовал некоторое удовлетворение. Впрочем, ни на эту и ни на какую другую тему он со своим братом никогда не говорил.

– Они бы узнали. Они хотели прислать кого-нибудь очистить ее жесткий диск и проверить электронную почту. Это было частью сделки. Но она столько перенесла из-за них, что не собиралась впускать их в свой дом, в свою жизнь.

– Значит, она отказалась?

Босх поехал дальше по восемьдесят шестому шоссе, протянувшемуся с севера на юг по равнинам между озером Солтон-Си и горами Санта-Роза. Этот сельскохозяйственный край, лежавший много ниже уровня моря, назывался Импириал-Вэлли. Всю долину оросительные каналы делили на правильные квадраты, и в окно машины Босха врывался вместе со встречным потоком воздуха запах свежих овощей и удобрений. Время от времени ему приходилось притормаживать, когда с боковых дорог выруливали на шоссе фермерские грузовики с платформами, нагруженные ящиками со шпинатом, зеленым луком или кресс-салатом, однако Босх не нервничал и терпеливо ждал, пропуская неповоротливые машины.

– Да, – Марла разворачивает заменитель сахара «Свит-н-Лоу» в ярко-розовой обертке и опускает в кофе. – Она заявила, что отдаст запись только после съемок. Им пришлось бы переснять фильм целиком, если б они захотели расторгнуть сделку, а они ни за что на это не пошли бы. – Марла замолкает, не донеся кружку до рта. – Между прочим, она была достаточно хороша для этой роли. Была отличной актрисой. Им не пришлось бы переснимать фильм из-за нее.

Была. Была достаточно хороша. Слова повисают между нами в воздухе.

Подъезжая к небольшому городку Вальесито, Гарри остановился у обочины, чтобы посмотреть, как с ревом проносится над равниной звено реактивных самолетов, появившееся из-за горы, маячившей на юго-востоке. Самолеты пересекли шоссе и полетели дальше, к Солтону. Опознать их Босху не удалось – современные боевые машины стали быстрее, изящнее и их силуэты мало напоминали те, что он видел во Вьетнаме.

Вряд ли у Эмили будет много возможностей возобновить карьеру, если она когда-нибудь вернется. Они наверняка об этом позаботятся. Я собираюсь с духом, прежде чем спросить:

– И что они сделали, когда она отказалась отдать запись?

Пятерка самолетов прошла довольно низко, и он рассмотрел смонтированное под крыльями вооружение. Звено развернулось над равниной и легло на обратный курс. Босх следил за пятеркой самолетов, пока они не пересекли шоссе во второй раз, прямо у него над головой, а потом взял в руки карту.

Марла смотрит в окно на лос-анджелесскую улицу сквозь наши отражения.

– Они вели себя так, словно ничего страшного не произошло. Сказали, что она может оставить запись, пока не будет во всем уверена. И предложили на выбор три роли. Отличные роли, главные роли. Вселили надежду. Но Эмили была осторожна. Она записала на диктофон и эту встречу, их предложение – все, что они говорили. И когда они сообщили, что передумали, она сказала, что сделает с обеими записями… – Марла делает паузу, наслаждаясь воспоминанием, как Эмили перехитрила двух мужчин, считавших, что у них все под контролем.

На карте, к юго-западу от шоссе, Гарри довольно быстро нашел несколько квадратов, помеченных как закрытые для посещения. Там, у горы Сьюперстишн, находился артиллерийский полигон ВМС США. Путеводитель сообщал, что в этих квадратах проводятся боевые стрельбы, и рекомендовал держаться от них подальше.

– Она держала их за яйца, – подсказываю я.

Марла хмурится:

Босх вернулся на сиденье и вдруг заметил, как автомобиль слегка покачнулся от тупого удара. Тут же донесся отдаленный раскат грома. Гарри отложил карту, посмотрел вперед, и ему показалось, что он видит черный дым, поднимающийся у подножия далекой горы. Тут он почувствовал, как земля вздрогнула во второй раз, потом еще и еще.

– Как знать… Но конечно, они напряглись. Заявили, что сделка снова в силе, и сказали, какую роль ей дадут. Ей осталось прийти и подписать контракт… а потом она пропала.

– Пропала после того, как подписала?

Когда самолеты, сверкая серебром, в котором отражалось сияние солнца, снова пронеслись над головой Босха и развернулись, чтобы лечь на боевой курс, Гарри вывернул на шоссе и пристроился позади грузовика с платформой. На ней сидели два подростка-мексиканца, полевые рабочие с усталыми глазами. Казалось, они уже знали, какая долгая и тяжелая жизнь им предстоит, хотя выглядели ничуть не старше подростков на фотографии, найденной Босхом в конверте. Мальчишки смотрели на Гарри с полным безразличием, будто его вовсе не существовало.

– Она не отвечала ни на сообщения, ни на звонки, вообще никак. Сначала я решила, что встреча прошла неудачно, они опять не договорились и Эмили расстроилась. Но, оказалось, дело не в том. – Марла замолкает. – Нужно было сразу поехать к ней домой, а я ждала до следующего утра. Меня впустила уборщица, но Эмили дома не было. Я не дозвонилась до нее и залезла в ее ноутбук. Нашла ее через приложение отслеживания звонков и написала, чтобы она оставалась на месте, пока я не приеду.

Вскоре Босх уже обгонял медленно движущийся грузовик. Со стороны горы Сьюперстишн снова донесся грохот разрывов, и Гарри прибавил скорость. По дороге ему попались еще несколько ферм и семейных ресторанчиков, примостившихся возле самого шоссе, и сахароваренный завод, на башне которого, довольно высоко над землей, была нанесена белой краской черта, обозначавшая уровень океана.

– И где она была?

* * *

– Ей пришлось исчезнуть. Она до сих пор там. Если хочешь, могу отвезти тебя к ней.

После разговора с отцом Босх раздобыл несколько книг Гессе. Его заинтриговало, что же имел в виду старик. Ответ он нашел во второй книге. Главный ее герой, Гарри Галлер, одинокий человек, не питал никаких иллюзий и не имел настоящей индивидуальности. Степной волк…

От этих слов Марлы по спине бегут мурашки: непонятно, то ли она предлагает сходить на встречу с живым человеком, то ли на могилу. Я думаю о пистолете в сумке и о том, насколько с ним безопасно.

Тем же августом Босх поступил на службу в полицию.

– И где же она? – осторожно уточняю я.

* * *

– Недалеко. Ехать минут пятнадцать.

Вскоре ему показалось, что шоссе пошло в гору. Возделанные фермерские участки сменились плотными зарослями бурых кустарников, меж которыми проносились крошечные песчаные смерчи. У Босха заложило уши. Это тоже свидетельствовало о том, что он движется вверх. Гарри понял, что приближается к мексиканской границе, еще до того, как проехал зеленый указатель, пояснявший, что до Калексико осталось двадцать миль.

Пытаюсь понять, что у Марлы на уме. Похоже, она сама не заинтересована, чтобы я поехала.

– Я рассказала Эмили о тебе. Как ты ввязалась в эту историю. Как пыталась помочь. Она знает, что ты ее искала. Мне жаль, что тебя втянули во все это, – нам обеим жаль. Но она пока не может рисковать, вернуться и заявить в полицию. Мы обе не можем. Это небезопасно. К сожалению, я не могу все объяснить, это ее план. Объяснить должна она сама. Могу отвезти тебя к ней, если хочешь. Тебе решать.

Глава 20

Всматриваюсь в лицо Марлы – усталое, избитое, в синяках. Невероятно, сколько она сделала для Эмили. Она прятала ее, запутывала следы, рискуя собственной безопасностью и почти наверняка карьерой. Интересно, сделала бы я хоть половину этого для своей подруги? Или я неправильно понимаю ситуацию? Я уже знаю, что Марла может быть очень убедительной, когда нужно. А если именно она в первую очередь причастна к исчезновению Эмили? Если она все врет?.. Но я встречалась с Беном Коэном. Видела, как профессионально он умеет притворяться. И я вижу перед собой лицо Марлы в синяках, на котором написан с трудом скрываемый страх за подругу. Возможно, я всю жизнь буду жалеть об этом, но что-то подсказывает: ей можно доверять. Мы все можем до посинения рассуждать о женской солидарности, но сейчас настал момент что-то предпринять. Если Марла проводит меня к Эмили, если я увижу ее собственными глазами, то я буду знать, что внесла свою лепту. И, если потребуется, перед отъездом из Лос-Анджелеса я разрушу весь этот карточный домик вокруг себя.

– Я поеду, – твердо говорю Марле, – но на своей машине.

Калексико мало чем отличался от других пограничных городков и поселков: пыльный, малоэтажный, он словно прильнул к земле, упорно сопротивляясь горячим ветрам пустыни. Главная улица пестрела многочисленными неоновыми и пластиковыми вывесками. Среди них выделялись спаренные золотые арки «Макдональдса» – единственный безошибочно узнаваемый символ среди бесконечных закусочных, мексиканских сувенирных лавок и контор по страхованию автомобилей.

Она на секунду задумывается:

Восемьдесят шестое шоссе, соединившись здесь со сто одиннадцатым, направлялось к пограничному пункту. Очередь на контроль начиналась за пять кварталов от закопченного автомобильными выхлопами терминала, где трудились мексиканские федералы. Длинная череда машин живо напомнила Босху пятичасовую пробку при выезде с Бродвея на шоссе 101 в Лос-Анджелесе. Чтобы не застрять надолго, Босх свернул на восток и поехал по Пятой улице. Через два квартала после отеля «Де Анса» Босх увидел полицейский участок, одноэтажное бетонное здание, выкрашенное в желтый цвет. Судя по вывескам у входа, здесь же располагались и некоторые муниципальные службы, а также пожарная команда и городское Историческое общество. Место для парковки Гарри нашел прямо перед дверями.

– Конечно, если тебе так спокойнее. Я понимаю. – Лезет в сумочку, достает двадцатидолларовую купюру и засовывает под кружку из-под кофе. – Идем? – Она уже готова встать.

– Э-э-э, погоди… – Я кладу руки на стол между нами. – Сначала мне нужно кое в чем разобраться. Зачем ты впутала меня? Ведь это ты неделю назад втянула меня в эту историю?..

Едва Босх приоткрыл дверцу своего грязного, запыленного «каприса», как услышал пение, доносящееся из парка через дорогу. Там сидели на скамейке пять мексиканцев с бутылками «Будвайзера» в руках. Шестой, в украшенной вышивкой черной ковбойке и соломенном стетсоне, стоял перед товарищами и, перебирая струны гитары, пел по-испански. Он выговаривал слова так медленно и тщательно, что Гарри не составило труда перевести:

Марла накрывает мою ладонь своей, и я резко отдергиваю руку.

Я не знаю, как тебя любить,

– Я тебя не впутывала. Ты уже была частью всего происходящего – просто сама не знала. – Она недоуменно качает головой: как же я до сих пор не поняла ее объяснений? Похлопывает меня по руке. – Электронные письма, квартира, наша встреча в тот день… Ты правда еще не въезжаешь? Зачем ты нужна Эмили, зачем нужна мне?

Я не знаю, как тебя обнять,

Я ошеломленно смотрю на нее, пока до меня доходит: я часть плана, которого не понимаю. Со дня нашей первой встречи.

Потому что чувствую опять

Я открываю рот, но она перебивает:

Боль, которой лучше бы не знать…

– Но это ее план, так что пусть сама объяснит…

Жалобная мелодия разносилась по всему парку, и Босх подумал, что это очень красивая песня. Прислонившись к машине, он закурил и стоял так, пока певец не закончил.

– Нет, – теперь я перебиваю ее, – ты объясни. Сейчас же. Иначе я никуда не поеду.

Твой поцелуй, любимая моя,

Марла кивает:

Так сладок, что сейчас убьет меня,

– Отлично. Тогда нам не о чем говорить. – С этими словами она встает и поворачивается, чтобы уйти.

Но слезы высохнут, мне оставят только

Мой пистолет и сердце, что болит.

И, как и прежде, станет жизнь странна:

33

Прямо во тьму

В руке оружье, в сердце – рана у меня…

Вторник, 16 февраля

Когда смолкли последние аккорды, мужчины на скамейке разразились восторженными криками, а один из них произнес тост.

Следую за светом ее задних фар на север, прочь от оживленных бульваров Голливуда. По мере того как мы поднимаемся на холмы, дороги становятся все более узкими, ухабистыми и плохо освещенными. Понятия не имею, куда мы направляемся. Хотя согласие ехать вслед за Марлой может показаться безумием, мне необходимо понять свою роль в этой истории. И что вообще происходит.

Отворив стеклянную дверь с надписью «Полиция», Босх оказался в крошечной комнате, не больше кузова пикапа. Слева стоял автомат с кока-колой, в торцевой стене была дверь с электронным замком, а справа, за толстым стеклом, сидел дежурный. За его спиной, в глубине комнаты, скучала у радиоконсоли женщина-оператор, отвечавшая на вызовы. У стены напротив нее высились ящики для одежды.

Машина Марлы замедляет ход и притормаживает на обочине за вереницей стоящих в темноте автомобилей. Я подъезжаю сзади, она глушит двигатель.

– У нас нельзя курить, сэр, – сообщил коп.

Снаружи темно, есть только несколько полуосвещенных пятен света от далеких уличных фонарей. Вдалеке над верхушками деревьев мерцают огни города.

Гарри внимательно посмотрел на него. Полицейский носил зеркальные солнечные очки и страдал от излишнего веса. На груди у него висела карточка с его фамилией – Грубер. Босх, уже переступивший порог, шагнул назад и щелчком отбросил окурок далеко на стоянку.

Заглушаю двигатель, достаю из сумки пистолет Ника и проверяю предохранитель, прежде чем положить оружие в карман взятой с заднего сиденья куртки. Достаю телефон, засовываю в другой карман – и замираю. И как я раньше не додумалась? Снова достаю его, открываю приложение-диктофон, нажимаю «запись» и кладу обратно в карман. Не помешает последовать примеру Эмили. На всякий случай.

– Между прочим, – заметил Грубер, – загрязнение окружающей среды у нас в Калексико карается штрафом до ста долларов.

Наблюдая, как Марла выходит из машины, задумываюсь: что, черт возьми, связывает ее и меня? Всех нас? Думаю, я это выясню.

Гарри предъявил свой полицейский значок.

Открываю дверцу и впервые оглядываюсь вокруг. Эмили может находиться в любом из темных домов, выстроившихся вдоль ухабистой дороги. Сейчас уже час ночи, вторник. Здешние обитатели, скорее всего, крепко спят в своих постелях. Меня внезапно охватывает тоска по дому, по моей убогой квартирке в Клэптоне, по продавленной кровати с мягкими хлопковыми простынями.

– Валяйте, штрафуйте, – сказал он. – Мне нужно оставить у вас револьвер.

Марла жестом указывает на дорогу. Дальше придется пешком.

Дежурный полицейский улыбнулся, обнажая на удивление красные десны.

Она так и не сказала, куда меня ведет. Судя по спутниковой навигации, мы направляемся в дальний конец Гриффит-парка[65]. Но когда проходим дальше по дороге, я вижу впереди тупик. Наверное, нам нужно в один из этих домов.

– Сам я жую табак. Благодаря этому у меня нет никаких проблем.

– Понятно, – кивнул Босх.