Линдхаут кивнул.

– Не двигаться! – крикнул Йенс и направил на нее пистолет.

— Всегда вместе, — говорит Сергей Николаевич Соболев.

Он не мог поверить, что снова целится в человека.

Линдхаут по-настоящему пугается этого внезапного подключения к разговору. Он смотрит на изнуренного человека. Но тот уже снова далеко со своими мыслями…

— Я прооперировал Сергея тринадцатого января сорок третьего года, — говорит Красоткин. — В феврале немцы в Сталинграде капитулировали. В апреле Сергей мог уже ходить, а в мае — оперировать. Он поправился невероятно быстро. Слишком быстро! Потому что он, собственно… мне продолжать?

Эллен Лион, спотыкаясь, шла к нему и, казалось, не вполне понимала, что происходит вокруг.

— Нет, — говорит Линдхаут. Теперь на улице визжат несколько женщин, а мужчины смеются. Снова раздаются выстрелы. — Нет, не нужно. Ваш друг начал сам принимать морфий.

– На помощь… прошу вас, помогите… – проговорила она.

Красоткин кивает головой:

— Как врач он, конечно, всегда мог легко достать морфий. И скоро стал зависимым, я заметил это первым. Я хирург, и постоянно имею дело с морфием. Поэтому я уже давно интересуюсь этим средством и его воздействием. Не как вы, не как биохимик! Я знаю только то, чему учат меня мои наблюдения. Одни люди в течение недели делаются зависимыми от этого вещества, другие и через три недели все еще свободны от него… Да, я первый узнал, что Сергей Николаевич зависим. Но я не мог ему помочь. Морфий сделал из него развалину, каковой он сегодня является.

Прежде чем Йенс успел что-либо предпринять, за ней показался кто-то еще… Мужчина с залитым кровью лицом, который едва держался на ногах.

— Развалина, — говорит Соболев.

Йенс навел на него пистолет, положил палец на спуск, но нажимать не стал.

— Боже мой, — говорит Линдхаут.

— Я оберегаю его как могу. Товарищи мне в этом помогают.

– Не стреляйте, это я, – с трудом произнес Фредди, и только потому, что кругом царила полная тишина, Йенс сумел его расслышать.

— В чем?

— Прятать его, когда появляется высокое начальство. Не допускать его к операционному столу. Посмотрите на его руки! Человек больше не может оперировать! Невозможно! Он погубит любого пациента! Мы берем на себя все его случаи.

Эллен Лион резко развернулась. Фредди размахнулся и ударил ее железной миской по лицу.

— И даете ему морфий, — говорит Линдхаут.

— Да. Или нет — он просто берет его сам. Мы только не препятствуем ему в этом.

Актриса закатила глаза и медленно осела. Фредди потерял равновесие и без сил повалился на нее.

— Почему?

— Потому что он в нем нуждается. Потому что без морфия он не сможет больше жить.

Йенс надел наручники на лежавшую без сознания Эллен.

— Я вижу, как он живет с морфием, — говорит Линдхаут.

— Доктор, мы не нуждаемся в вашей критике. Нам нужно…

– Что произошло? – спросил он Фредди.

— Почему он раньше не прошел лечения воздержанием? — спрашивает Линдхаут.

— Он боится воздержания, доктор! Он боится не только болей, но и состояния дурноты, угнетающего чувства близкого конца, всех тех ужасных ощущений, которые возникают при этом!

Тот тяжело дышал, да и выглядел ужасно… Боже правый, у него недоставало уха!

Сергей Николаевич Соболев улыбается, погруженный в свои мысли. Он встает, открывает одну клетку, и дрожащими руками гладит кролика.

– Там внутри продавец, у которого я раньше покупал вино. Кажется, он убил Лени… и других девушек.

— Но вы же не можете дать ему прозябать дальше! Иначе вы будете причастны к его смерти! Помимо соучастия, какой же будет скандал в армии, когда правда выйдет наружу! Вы говорите, что до сего времени вы могли его защищать, оберегать и не допускать до операционного стола. Неужели вы думаете, что сможете делать это и дальше? Тем более сейчас, когда бои здесь закончились?

— Вот именно, — говорит Красоткин, в то время как его друг, размахивая руками, подобно огромной марионетке, передвигается между аппаратурой, установленной на лабораторных столах. — Вот именно, господин Линдхаут. Поэтому я и пришел к вам. Я на пределе, мои друзья тоже, да и Сергей… Он достаточно часто бывал в психиатрических клиниках и видел там пациентов, которых лишили морфия. Вы, коллега Линдхаут, нашли средство с болеутоляющим действием, не являющееся морфием. Но проблема не в этом.

– Эдгар Кляйншмидт?

— А в чем же?

— Чтобы об этом никто не знал! Чтобы это происходило тайно! Не в госпитале!

Фредди кивнул:

— Лечение воздержанием?

— Лечение воздержанием. Если это станет известно в нашей армии, то невозможно предсказать, что будет с Сергеем Николаевичем. Поэтому я прошу вас помочь мне.

– Да, так его зовут. Быстрее… взгляните на Лени… она внутри… я… я уже не встану… – У него задрожали веки.

— Как я могу это сделать?

— В связи с вашими испытаниями вы ведь знаете многих в общем отделении Центральной больницы, не правда ли?

Йенс сжал ему плечо:

— Конечно.

— И в психиатрии?

— Нет, там я никого близко не знаю, — говорит Линдхаут.

– Держись, помощь уже в пути. А тебе еще жить и жить, приятель.

— Но вы можете установить контакты и добиться, чтобы мы проводили лечение в закрытом отделении, где персонал умеет молчать…

— Несомненно могу. Нам не потребуется много персонала. Одна сестра. И один врач, конечно. Я ведь только химик.

Комиссар оставил его и поспешил в подвал. Там его взору предстало жуткое зрелище.

— Стало быть, двое.

— Стало быть, двое.

10

— Когда?

— Я сегодня же схожу туда, если хотите.

— Я очень прошу вас об этом, коллега. Каждый час — это дополнительная опасность.

– Четвертый этаж принадлежит тен Дамме, но к происходившему он не имеет никакого отношения, – рассказывал Йенс. – Эллен Лион держала его в качестве любовника – или, точнее, в качестве алиби. Она пока что не высказывалась на этот счет, но, вероятно, они с мужем рассчитывали подставить тен Дамме, если б их вдруг разоблачили. Им принадлежит третий этаж в доме на Айленау. Там они устроили себе доступ к подъемнику, предположительно во время ремонтных работ в квартире. В комнатах, которые сдавал тен Дамме, в датчики дыма были встроены камеры и микрофоны. Управление осуществлялось с двух компьютеров: в квартире Кляйншмидтов и винной лавке. Супруги могли в любое время проникнуть в комнату и оперативно снять аппаратуру… – Йенс покачал головой. – Эти двое всё продумали и тщательно спланировали, прежде чем расправились с Розарией Леоне.

— Лучше всего, если мы сделаем это ночью, — говорит Линдхаут.

— Вы правы. Если мы начнем ночью, мы выиграем много часов.

– Розария в самом деле была первой? – спросила хриплым голосом Лени.

— Хорошо, — говорит Линдхаут, — я принесу препарат с собой. Я все подготовлю.

Йенс пожал плечами:

25

В ночь с 24 на 25 июля 1945 года к старому, времен Империи, окрашенному желтой краской зданию психоневрологической клиники университета в Центральной больнице подъехал черный лимузин. Он проехал мимо других клиник, обогнул безобразные каменные стены и остановился у бокового входа. Фары погасли. Из здания поспешно вышел врач в белом халате в сопровождении медсестры. Врача звали доктор Зоммер, медсестру — Эльфриде. Оба были предоставлены в распоряжение Линдхауту руководителем клиники, с которым он подробно все обговорил.

– Нам это не известно. И не факт, что мы когда-нибудь это выясним. Катрин Кляйншмидт хранит молчание.

Дверцы лимузина открылись. Из-за руля вылез Красоткин. Он был в гражданском. Вместе с Линдхаутом он помог Соболеву подняться с заднего сиденья. Соболев, тоже в гражданском, сам идти не мог. Врач и Красоткин со всей скоростью, на которую были способны, понесли майора, голова которого безвольно болталась в разные стороны, вверх по широкой каменной лестнице с низкими выбитыми ступенями на второй этаж. Там они торопливо потащили его по длинным, скудно освещенным пустынным коридорам. Линдхаут и сестра Эльфриде быстро следовали за ними. Никто не произнес ни слова.

Лени вспомнила ссорившуюся пару в первую ночь на Айленау. Она слышала их, но не видела. Возможно, это и были Кляйншмидты? А ведь она жила с ними под одной крышей. И Вивьен тоже…

Группа добралась до запертой двери. Линдхаут позвонил. Здоровенный санитар открыл дверь и, когда все вошли, снова ее закрыл. Опять коридоры. Рассеянный свет из больших залов. Снова запертая дверь, которую открыл санитар. Наконец комната — очень большая, с очень высокими потолками. Окна зарешечены. В комнате, кроме кровати, — ничего. На потолке лампа. Стены выкрашены в отвратительный серо-зеленый цвет, штукатурка во многих местах отвалилась. Постельное белье изношено, сверху — серое, пахнущее лизолом одеяло.

При мысли о Вивьен к горлу подступил ком.

Санитар вышел и возвратился назад, толкая перед собой стол на колесиках, полный пузырьков, инъекционных игл, плоских изогнутых металлических кювет и еще нескольких одеял, которые он расстелил на полу. Он произнес одну единственную фразу:

— Все матрасы у нас украли.

– И ради чего все это? – спросила она.

Соболева положили на кровать. Конечности у него ходили ходуном. Красоткин раздел его догола и помог натянуть пижаму, которую принес Линдхаут. Врач проверил у Соболева пульс и измерил кровяное давление. По-прежнему никто не произнес ни слова. В тишине было слышно только бормотанье больного. Теперь он лежал на кровати совершенно спокойно.

Йенс снова пожал плечами.

Красоткин вытащил из кармана коробку с ампулами и протянул ее доктору Зоммеру. Тот вопросительно посмотрел на Линдхаута. Линдхаут кивнул. Врач обломил кончик одной ампулы и набрал ее содержимое в шприц. На коробке стояла надпись: «АЛ 203».

Доктор Зоммер подошел к Соболеву, снял с него пижамную куртку и вонзил иглу шприца в вену исхудалого плеча, медленно надавливая на поршень. Было все еще тихо.

– Об этом она тоже не говорит, только повторяет, что за всем стоял ее муж.

Через семь с половиной минут — Линдхаут посмотрел на свои наручные часы, — после того как доктор Зоммер внутривенно ввёл АЛ 203 зависимому от морфия Сергею Соболеву, крик о помощи заставил присутствующих вздрогнуть.

Лени задумчиво кивнула. У нее были некоторые мысли на этот счет, но ей пока трудно было говорить – слишком сильно болело горло. Лени понимала, как ей повезло. Эдгар Кляйншмидт, этот торговец вином, который так ей понравился, когда он рассказывал о своих винах, в суматохе не довел дело до конца. Лени сделала вид, что потеряла сознание, и в ту же секунду он отнял руки от ее шеи.

26

Хирург и майор медицинской службы Красной Армии Соболев, через семь с половиной минут после того, как ему дали болеутоляющее средство АЛ 203, взметнулся на постели. После крика о помощи на всем его теле выступил пот. Его зрачки, которые только что были не больше булавочной головки, расширились до огромных размеров. Изо рта потекла слюна. Соболев беспрестанно судорожно зевал и в конце концов с искаженным лицом забился под одеяло.

Лени видела, что произошло потом: как актриса застрелила своего мужа, и тот даже не попытался защититься. Он позволил казнить себя, поскольку верил, что любимая последует за ним, – но Эллен Лион этого не сделала.

— Что с ним? — крикнул Красоткин.

— Не понимаю, — испуганно сказал Линдхаут.

Эдгар Кляйншмидт во всем подчинялся жене. Она манипулировала им, пыталась сделать из него другого человека, который убивал бы для нее молодых, уверенных в себе женщин. Из того, что рассказал ей комиссар Кернер, Лени поняла, что Катрин Кляйншмидт питала ненависть к молодым девушкам, которые, с ее точки зрения, разрушали ее карьеру. Во всяком случае, так это выглядело.

— Но мы же ввели ему АЛ 203! — Красоткин побледнел.

Но было еще что-то, Лени это знала. Настоящая, искренняя любовь. Эдгар был для Катрин не просто исполнителем ее воли. Возможно, актриса действительно обрела мужа мечты, но в какой-то момент все-таки обнаружила в нем изъян – и решила не расставаться, а исправить его. Эдгар по своему складу был из тех людей, которые позволяли манипулировать собой.

— Да, и к тому же субстанция из моих собственных запасов, — ответил Линдхаут. Ему стало страшно, когда он увидел, что Соболев производит хаотичные судорожные движения, как бы отбиваясь от чего, и впадает во все большее возбуждение.

— Что это должно означать?

– Да, у меня для вас подарок, – сказал Кернер, прерывая тягостное молчание. Он запустил руку в пакет, с которым пришел в палату, и достал книгу.

— Что эта АЛ 203 не может быть подделкой, — сказал Линдхаут. — То есть здесь не может быть такого, как было с пенициллином, который спекулянты смешивали с водой. Нет, это чистая АЛ 203.

– Это мне? – удивилась Лени.

Соболев тихо причитал, беспокойно двигаясь туда-сюда. Не переставая стонать, он что-то сказал.

– От Хендрика тен Дамме. Толстой «Война и мир». По его словам, одно из ранних, очень ценных изданий.

— Что он говорит? — спросил Линдхаут.

Лени взяла книгу в руки: она действительно выглядела очень старой.

— Что мы должны ему помочь. Он боится, что умрет, — перевел Красоткин.

– Он спрашивал, можно ли заглянуть к вам, но я хотел для начала узнать, не против ли вы.

— Помочь, — сказал доктор Зоммер. — Вы ведь не хотите сказать, доктор Линдхаут, что существует поддельная АЛ 203?

– Даже не знаю…

Прежде чем Линдхаут смог ответить, у Соболева прямо в постели случился сильный непроизвольный понос.

– Вам не обязательно с ним говорить, но, мне кажется, он чувствует себя виноватым и хочет попросить прощения.

Красоткин долго ругался по-русски.

– За что?

Сестра Эльфриде вышла. В большой комнате стало вонять, изношенное постельное белье было все перепачкано. Состояние Соболева ухудшалось с каждой минутой. Он стал дышать прерывисто.

– Потому что он действительно тот самый миллионер, о котором писала Вивьен. В ту ночь она была у него, но совсем недолго, потому что тен Дамме счел ее слишком уж напористой. Теперь он уверен, что Вивьен была бы жива, если б осталась у него.

Доктор Зоммер с трудом измерил ему кровяное давление:

— Поднялось!

– Я подумаю, – просипела Лени.

— Сколько? — спросил Красоткин.

– Но у меня есть для вас еще кое-что…

Йенс достал белую открытку, сложенную пополам, и протянул ей. Лени раскрыла ее. «Дорогая фройляйн Фонтане, не хотели бы вы занять должность редактора в нашем издательстве?» – было написано от руки. И внизу – подпись Хорста Зеекампа.

— Сто девяносто на сто пятьдесят.

– Зеекамп тоже чувствует себя виноватым. Он покрывал связь между тен Дамме и Эллен Лион, а еще подселил вас в эту квартиру.

— Сколько?! — Красоткин впился глазами во врача.

Лени смотрела на открытку. Тысячи мыслей кружились у нее в голове.

— И продолжает подниматься, — сказал Зоммер.

– А Фредерик? – спросила она.

Соболев дышал все тяжелее. Ему все труднее удавалось набрать воздуха.

– В палате этажом ниже. С ним его бывшая жена и сын. Думаю, для него сейчас начинается новая жизнь.

— Но этого же не может быть, — сказал Красоткин.

«Для меня тоже», – подумала Лени, скомкала открытку и швырнула в мусорную корзину.

— Вы же видите, что может… — голос Линдхаута был хриплым.

Кернер ухмыльнулся:

— Он мой друг! Мы так много пережили вместе! Мы пережили войну! А сейчас это…

– Я горжусь вами, Лени Фонтане.

Соболев упал на одеяла, расстеленные перед кроватью. При этом он судорожно подергивал руками и ногами.

11

— Что это с ним?

– Как думаешь, она вернется в строй? – участливо спросила Ребекка.

— Мышечные спазмы, — сказал доктор Зоммер. — То, что вы сейчас видите, — это проявления воздержания у зависимого от морфия, но чудовищно сконцентрированные, так сказать, все сразу. Если так будет продолжаться…

Йенс присел на край бетонной тумбы. От одного вида его машины сердце обливалось кровью.

— Что значит «продолжаться»?

– На фоне всех жертв это должно быть наименьшей нашей заботой, – сказал он.

— Проявления воздержания длятся обычно от двух до трех дней.

Ребекка взглянула на него:

— Сколько?!

– Но это не так, верно?

— Вы не ослышались, — сказал доктор Зоммер. — От двух до трех дней. И это только начало…

Йенс покачал головой:

— Господи, помоги нам, — пробормотал Красоткин.

– Нет, не так.

27

Это действительно было только началом — началом кошмара. Проходили часы. Состояние Соболева все ухудшалось. В восемь часов утра его кровяное давление поднялось до 230 на 160. Санитар кое-как сделал уборку и принес новые одеяла.

Разумеется, он думал об убитых девушках и представлял себе, какие ужасы им пришлось пережить в том подвале. И все-таки он тоже принес жертву, чтобы распутать это дело…

Бледные от бессонной ночи, с покрасневшими глазами, все наблюдали, как Соболев страдал от состояния высокой ажитации, которое не давало ему возможности хотя бы несколько минут сохранить какое-то одно положение тела. Он беспрерывно катался по одеялам, сжимался, метался, поджав к телу колени. В промежутках его снова и снова рвало, слюна постоянно текла у него изо рта, и на теле все обильнее выступал пот. Пот выступал снова и снова, снова и снова шла слюна. Соболева стало лихорадить. В восемь часов утра доктор Зоммер измерил ему температуру — 39,2 градуса. Теперь Соболев все время пытался заползти под кровать. Он дрожал от страха. В десять часов он снова начал кричать. Но это был уже другой крик.

Красная Леди по-прежнему стояла на стоянке автомастерской. Ее прекрасная округлая корма была смята, задние фонари разбиты, дверцу кузова заклинило. Возможно, от сильного удара деформировалась рама. В таком случае ремонт будет дорогим, слишком дорогим…

— Сейчас у него боли, — сказал Зоммер.

— Где? — Линдхаут сел на пол. Красоткин стоял, держась за железную кровать. Сестра Эльфриде плакала.

– Ты ее восстановишь, – сказала Ребекка, словно прочла его мысли.

— Везде. В костях. Сверлящие, — сказал доктор Зоммер. — Феномен рикошета.

— Но мы же специально дали ему АЛ 203 от этих болей, — сказал Красоткин.

– Куда я денусь. Без моей Красной Леди я ни одного дела не распутаю. – По губам комиссара скользнула едва заметная улыбка.

Соболев кричал.

— Ваша АЛ 203 не действует, вы же видите!

— Но почему она не действует?!

Ребекка ткнула его локтем в бедро:

Соболев кричал.

— Откуда я знаю почему!

– А как насчет меня?

— Но обычно она всегда действует, при любых болях! — воскликнул Линдхаут. — Даже при самых сильных! Доктор Зоммер, вы же точно это знаете!

– А что насчет тебя?

Зоммер был в ярости:

— Меня втянули в дело, с которым я не хотел иметь ничего общего. Откуда я знаю, что произошло? Ясно только, что человек страдает сильнее, чем при обычном воздержании.

– Если мне не изменяет память, я тоже некоторым образом приложила руку к расследованию. Без меня ты так и блуждал бы в трех соснах.

— Значит, АЛ 203 здесь вообще не действует?

— Идиотский вопрос.

– Да уж, видимо, без дам на колесах я ни на что не способен…

Соболев ревел.

– Вот именно. А теперь я жду свою награду.

— Черт побери, сделайте же что-нибудь! — крикнул Линдхаут. У них у всех сдали нервы.

Ребекка развернула кресло и покатила в сторону улицы.

— Но что я должен сделать? — резко обернулся Зоммер.

Йенс улыбнулся и последовал за ней.

— Я не знаю, я не врач. Врач вы!

— Мне не известно это дьявольское снадобье, которое вы дали мне для инъекции. Я еще ни разу не применял его! Я вообще здесь только потому, что вы потребовали врача.

— И сестру! — крикнула Эльфриде.

— Не кричите! — крикнул Линдхаут.

— Вы же сами кричите!

— Я вообще ничего не могу сделать, — кричал Зоммер. — Я понятия не имею, что я могу сделать!

— А если этот человек умрет?

— Так уж и умрет! У этих типов на морфии всегда одно и то же.

— А если он все же умрет? — спросил Красоткин, стараясь сохранять самообладание. — Бывает, что пациенты умирают во время воздержания?

Зоммер молчал.

Соболев ревел, его скорчившееся тело дергалось.

— Отвечайте, доктор.

— Иногда кое-кто умирает, конечно, да… Но в общем…

Лицо Красоткина стало серым:

— Если он умрет — нам конец.

— Вам конец — и доктору Линдхауту! Мне — нет!

— Нам всем конец, — сказал Красоткин и опустился на пол. — Мне, Линдхауту, вам, сестре, санитару…

— Я этого больше не выдержу! — воскликнула Эльфриде и выбежала из комнаты.

Зоммер и санитар невероятными усилиями пытались сдержать бушующего Соболева, чтобы измерить температуру.

— Сорок и пять десятых, — сказал Зоммер.

Соболеву едва хватало воздуха для дыхания, но тем не менее он кричал и все время был в движении. Как Зоммер и предсказывал, проявления воздержания теперь, спустя двенадцать часов после инъекции, достигли кульминации. Соболев выл, визжал, пронзительно кричал и буйствовал. Было очевидно, что он страдал от невыносимых болей. Он страдал от безумного страха — и это тоже было видно. Сестра Эльфриде не вернулась.