– Дорожную камеру напротив дома проверяли? – задал вопрос Мун Чжухёк из отдела по делам несовершеннолетних.

– Да, мы получили запись. – Санъюн снова нажал на кнопку.

Изображение на экране дернулось, видео запустилось. Профессорский дом на нем был виден вполне отчетливо.

– Дата съемки – двадцать первое августа, время – двадцать три сорок две, то есть за два дня до того, как будут обнаружены трупы.

Картинка была несколько темноватой, но вполне различимой. Некоторое время на видео вообще ничего не происходило. Поскольку было уже поздно, то неудивительно, что ни прохожих, ни проезжающих автомобилей фактически не было. В какой-то момент даже могло показаться, что видео остановилось, так как на нем вообще ничего не менялось. Лишь на таймкоде 03:31 край экрана немного осветился – это были фары автомобиля, выезжающего из проулка. Одновременно с этим ворота дома открылись, и из них выскочил ребенок. И тут произошло неожиданное – в кабинете даже кто-то непроизвольно ахнул. Санъюн обернулся на звук – Чжухёк смутился и опустил голову: на экране машина сбила внезапно выскочившего на дорогу ребенка, и тот упал на землю. Лица на видео было не разобрать, но, очевидно, это была Чхве Рохи – пропавшая дочка профессора. Водитель (возможно, из-за шока) некоторое время оставался сидеть в машине. Но когда вышел, то поднял тело и положил в салон. Машина уехала, и видео остановилось.

– Это что еще за тип? – Лицо начальника полиции было страшно перекошено.

То, что после столкновения водитель замер и продолжал сидеть на месте, говорило о том, что ДТП именно случайное. Хотя человек за рулем был не без странностей: голова полностью скрыта капюшоном – видимо, знал, что здесь будут камеры. Да и номера у машины были прикрыты.

– Куда они потом направились?

– Устанавливаем.

Шеф нахмурился.

– Он обратно к этому дому не возвращался?

– Нет. И до этого тоже на камерах не появлялся.

Если судить только по видео, то выходит, что похитителем ребенка является водитель. Но тогда он не может быть одновременно и убийцей. И что же, получается, это просто совпадение? Испугался, что сбил пешехода насмерть, закинул тело в машину и скрылся с места ДТП? Нет, так не получается, иначе зачем было номер машины заранее прикрывать? Или это был сообщник? Пока убийца был в доме, ждал снаружи, а когда увидел, что ребенку удалось сбежать, то наехал на него уже специально? Так или иначе, но девчонку в любом случае надо искать. Во-первых, потому что ее жизнь сейчас в опасности, но также и потому, что она может оказаться единственным выжившим свидетелем убийства.

– Так, кроме этой машины, кто-то еще проходил-проезжал, входил-выходил?

– Я как раз собирался об этом доложить. Вопрос связан с определением времени смерти.

Санъюн запустил следующий слайд. На экране появилась эмблема охранной фирмы «S-секьюрити». Фирма эта специализировалась на обеспечении комплексной безопасности: установка камер видеонаблюдения, охрана домов, услуги телохранителей. Контора была известная и входила в тройку лучших охранных компаний страны.

– Мы запросили у них запись с домашних камер видеонаблюдения. Однако там нам сообщили, что двадцатого августа договор на обеспечение средствами безопасности был расторгнут по личной просьбе клиента Чхве Чжинтхэ и все установленные камеры были демонтированы.

– Что? Как раз накануне? – У всех на лицах залегла тень сомнения.

– Чхве Чжинтхэ сам позвонил в колл-центр компании и подал заявку на аннулирование договора. У них есть запись этого разговора, мы ее прослушали и установили, что это действительно был он – его голос опознала домработница Ку Окпун.

– Хм… – задумчиво промычал шеф и пару раз пристукнул указательным пальцем по столу.

Все присутствующие понимали, о чем он сейчас думает. Убиты два человека, супруги. Их дочь, которая предположительно могла стать свидетельницей преступления, как раз в это время попадает под машину. Похищена она или нет – непонятно. При этом буквально за день до этого все камеры в этом зажиточном доме снимают по просьбе хозяина. Совпадения, конечно, случаются, но это уже как-то с перебором. «С нами что, кто-то поиграться решил? – подумал Санъюн. – Тогда чисто из принципа нужно эту гниду найти и взглянуть ей в глаза». И такой настрой был у всех присутствующих.

– Далее, официальные результаты аутопсии пока не получены, но судмедэксперты предварительно сообщили предположительное время смерти. Как уже говорилось, при осмотре места происшествия в помещении была отмечена высокая температура из-за включенного бойлера. В силу этого обстоятельства ректальная температура была повышенной, да и разложение трупа шло быстрее, поэтому время смерти пришлось определять по остаткам пищи в желудке.

– И что нашли?

– В желудке Со Чжинъю оставались кусочки куриного мяса и овощей, скорее всего моркови. По распечатке платежей с ее карточки мы установили, что двадцать первого августа в девятнадцать ноль-ноль она заказывала доставку – суп из обжаренной курицы. Таким образом получаем временной промежуток между двадцать первым августа, семью вечера, и моментом обнаружения тел двадцать третьего августа в двадцать двенадцать. Если эти рамки сузить… – Он ненадолго задумался. – Если допустить, что Чхве Рохи действительно стала свидетельницей двойного убийства родителей, то тогда оно произошло двадцать первого августа, где-то между девятнадцатью и без четверти двенадцать ночи.

– А что в желудке у профессора?

– Ничего.

Все пораженно уставились на докладчика.

– По словам домработницы, доктор Чхве придерживался своих принципов здорового питания и считал, что нужно есть только раз в день.

Шеф полиции потер левую бровь, словно пытаясь прогнать головную боль.

– В дом еще кто-то заходил?

– На видео ничего нет. Правда, периметр участка очень большой и с одной камеры, что на дороге перед домом, весь не просматривается.

Это означало, что вдоль длинной ограды есть участки, скрытые от видеонаблюдения, и если кто-то хотел перелезть через стену и забраться в дом, то вполне мог это сделать.

4

Первую планерку подытожил начальник уголовного розыска, возглавивший оперативный штаб:

– Наша приоритетная задача – обеспечить безопасность ребенка, поэтому группа Мун Чжухёка из отдела розыска несовершеннолетних плотно занимается установлением местонахождения пропавшей Чхве Рохи. Дальше, поскольку цели похитителей пока не выяснены, то категорически запрещается сообщать о произошедшем. Однако исчезновение девочки очевидным образом связано с убийством родителей, так что инспекторам Пак Санъюну и Чхэ Чонману поручается обход и опрос соседей. Эти две группы должны работать в тесной связке друг с другом и при выяснении новых обстоятельств немедленно делиться информацией.

Получив задание, Санъюн и Чонман не стали задерживаться в управе.

– Похоже, в ближайшие дни нам дома побывать не светит.

– Не плачь, ты уже большой мальчик. Сначала маленьких надо домой вернуть.

В ответ на это Чонман лишь кисло усмехнулся.

Детективы обходили жилой массив уже битых два часа, но ничего толком выяснить не удавалось. Поскольку на теле профессора были обнаружены повреждения, полицейские надеялись, что кто-то мог услышать шум борьбы. Но когда они начали опрашивать соседей, оказалось, что надежды были напрасными. Вот уж воистину пафосный райончик! Там были такие усадьбы, где один сад занимал больше трех соток, так что расстояние между домами было значительным. Куда бы они ни заходили, кого бы ни спрашивали, люди лишь отрицательно мотали головой и смущенно улыбались: в таких домах звукоизолирующие стены положены по статусу.

Когда полицейские снова встретились у дома профессора, Чонман раздраженно сказал:

– Черт, у меня уже комплекс неполноценности развился.

У Санъюна было примерно такое же чувство, но он промолчал, улыбнулся и ободряюще похлопал напарника по плечу.

Дом, стоящий прямо за участком профессора, они оставили напоследок и сейчас шли туда просто для очистки совести, не особо рассчитывая на удачу. Солнце палило нещадно, в горле пересохло. Голова так раскалилась, что хотелось сделать в ней люк и хорошенько проветрить все внутри. С шеи по спине непрерывно стекали струйки пота. Повисшие плетьми руки Чонмана обессиленно болтались из стороны в сторону, периодически задевая Санъюна, так что тому пришлось специально отступить на шаг в сторону, чтобы не сталкиваться с напарником лишний раз.

Едва они нажали на звонок последнего дома, как ворота тут же с лязгом открылись. Надо понимать, это разрешение войти? Немного потоптавшись у входа, полицейские все же зашли внутрь. Пока шагали по садовой дорожке, входная дверь раскрылась: на пороге стояла запыхавшаяся женщина в легком тренировочном костюме. Видимо, она занималась спортом, вот только по́том, в отличие от них, не обливалась: из дома веяло приятной прохладой кондиционера.

– Я догадалась, что вы полицейские. Вы же из-за соседей пришли, да? – На ее лице было заметно откровенное любопытство. Ей хотелось узнать подробности дела, вот только рассказывать про случившееся они не могли, да и рассказывать было особо нечего, по правде говоря.

– Двадцать первого августа в интервале с семи часов вечера и до полуночи вы никакого шума у них не слышали? Ну, например, звуки ссоры или драки?

Женщина покачала головой:

– Нет, ничего. Кроме того, к нам в тот день пришли гости – коллеги мужа по работе.

Ну понятно – если они дома решили корпоратив устроить, то что могли услышать? Похоже, здесь им тоже нечего ловить. Санъюн сложил блокнот и чисто автоматически, как зацикленный ролик на Ютьюбе, снова повторил тот же вопрос, что задавал и остальным:

– Вы же знали семью профессора Чхве? Возможно, к супруге его заходили?

– Нет, так близко мы знакомы не были, общались на уровне «здрасьте – до свиданья». Конечно, в лицо друг друга знали и при встрече здоровались, но на этом всё. Да здесь, наверное, весь район такой – бесцеремонных соседей, чтобы совать нос в чужие дела, пожалуй, и не найдешь.

То же самое они слышали и в других домах. Вот были же раньше времена, когда все друг к другу в гости ходили: спроси, сколько у кого ложек на кухне, – тут же назовут. Но теперь эпоха другая, и такое поведение считается назойливым и бесцеремонным.

– Возможно, у них с кем-то были конфликты? Вы, случайно, не видели, кто к ним обычно приходил?

Женщина усмехнулась – мол, во дает:

– Вы что, не слышали про доктора Чхве Чжинтхэ? Он же знаменитый профессор, главный специалист по головному мозгу, светило нейрохирургии. – Для пущей наглядности женщина постучала пальцем по голове.

– Да, само собой. – Санъюн покивал и взглянул еще раз на собеседницу. Он подумал, что фраза еще не закончена и сейчас последует какой-то аргумент, но лицо женщины выглядело так, будто он спросил какую-то нелепицу. Округлив глаза, она произнесла:

– Да с чего у него конфликт с кем-то может быть? Он же в Калифорнии учился, на медицинском факультете в Ю-Си-Эл-Эй[13]!

Звук «си» в названии университета она произнесла с особым нажимом и получилось шипение – «щщщи». Санъюн мягко улыбнулся, сказал: «Спасибо, что уделили время», – и, не тратя времени на дальнейшие расспросы, направился к выходу.

* * *

В каком бы навороченном районе ты ни жил, но человек, пусть даже и знаменитый хирург, все равно остается человеком. Вполне возможно, что у него были какие-то финансовые проблемы, о которых остальные не догадывались. Санъюн отправил Чонмана назад в отдел, чтобы тот до вечера получил полный список банковских операций по счетам и кредитным картам убитых супругов.

Со Чжинъю была типичной домохозяйкой. Периодически она ходила в Центр культурного досуга, где слушала лекции о поэзии. Но и там ни с кем не сдружилась и близких знакомых не завела. Даже лектору она ничем особенным не запомнилась – может, лишь только более сдержанная и замкнутая по сравнению с другими слушателями. Когда детективы посмотрели детализацию телефонных звонков, то оказалось, что у нее не было приятелей, с которыми бы Чжинъю регулярно перезванивалась или встречалась. Время от времени она созванивалась с матерью, но других социальных контактов у нее практически не было. Так что если говорить о конфликте, который мог бы стать причиной убийства, то вряд ли этот конфликт был с человеком из ее круга общения. Поэтому теперь надо было отрабатывать контакты мужа, и Санъюн решил для начала наведаться в клинику, которую тот возглавлял.

* * *

Клиника Хегван, основанная в 1991 году, специализировалась на заболеваниях сосудов головного мозга и была официально признана Министерством здравоохранения. Формально Чхве Чжинтхэ возглавил клинику три года назад, хотя фактическим ее руководителем был уже давно. Изначально больницей руководил его отец Чхве Донок. После того как Чхве Чжинтхэ выучился на хирурга в медицинской школе при Калифорнийском университете, ему предложили остаться там на кафедре. Но вместо этого он предпочел вернуться на родину и работать в клинике своего отца. Всем было понятно, что когда-нибудь он сам станет заведующим, этот курс был предопределен. Его отец был уже в преклонном возрасте, сам давно не оперировал, но формальный пост руководителя все равно оставался за ним. Однако в 70 лет у него случился рецидив рака легких, он передал дела сыну и спустя год после этого скончался.

Клиника Хегван оказалась крупнее, чем предполагал Санъюн: восьмиэтажное здание с различными лабораториями, реанимацией, приемным покоем, столовой и даже реабилитационным центром. На первом этаже шумело людское море: посетители шли беспрерывным потоком – из регистратуры вызывали одного пациента за другим, кто-то брал талончик с номером, кого-то оформляли на госпитализацию. Варясь в своей жизни полицейского, Санъюну редко доводилось самому ходить по больницам, и теперь ему казалось удивительным, что в их небольшом городе может быть столько больных. Пройдя мимо регистратуры, он направился в административное крыло и постучал в дверь кабинета.

– Инспектор Пак Санъюн, первый отдел уголовного розыска полиции Йонина.

В кабинете стояли в линейку три стола, за самым дальним из них привстал и остался стоять на полусогнутых мужчина – судя по табличке, главный администратор клиники. Его лицо выглядело растерянным, хотя он явно догадывался, зачем к ним пришли из полиции. Администратор отвел Санъюна в комнату отдыха, обустроенную в глубине отдела, и усадил за круглый столик, а сам сел напротив.

– Вообще-то мне не очень часто доводилось лично пересекаться с директором клиники…

В административный отдел приходят самые разные посетители, зачастую весьма специфические, но разговор с полицейским из уголовного розыска давался мужчине явно нелегко – было видно, что он напряжен. Санъюн же, напротив, в этой тихой комнате чувствовал себя как рыба в воде.

– Ничего страшного; просто расскажите то, что знаете. Что за человек был ваш заведующий? Какая репутация была у него среди сотрудников? Прошу вас, не стесняйтесь.

– Хм, да как сказать… Все же он был очень известной фигурой в области энцефалопатии, делал много операций. Но, несмотря на занятость, вел исследовательскую деятельность, состоял в научных сообществах, да еще и на телевидении выступать успевал – мы его между собой называли энерджайзером. Раз в год у нас обязательно шли переговоры об уровне заработной платы: о том, что фиксированные ставки установлены раз и навсегда, даже речи не шло. Так что в этом плане у сотрудников тоже не было нареканий. Условия при уходе в отпуск по беременности или по уходу за детьми точно были не хуже, чем в других больницах.

– Вас связывали с директором какие-то личные, нерабочие отношения?

– Абсолютно нет. Люди с нижних этажей редко пересекаются с теми, кто на самом верху. – Сам понимая, что его ответ прозвучал двусмысленно, администратор улыбнулся: его отдел находился на первом этаже, а кабинет директора – на последнем, восьмом.

– А с кем тогда из больницы он общался ближе всего?

В этот момент в дверь постучали и в комнату вошла сотрудница клиники; на подносе у нее стояли два бумажных стаканчика с апельсиновым соком. Санъюн не без удовольствия увидел внутри кусочки льда: от них веяло такой прохладой, что хотелось выпить сок залпом.

– Хм… В операционной он много разговаривал с ассистентами из хирургической бригады, но исключительно по делу. А вот личных разговоров…

От Санъюна не укрылось, что девушка, которая принесла сок, несколько напряглась и переглянулась с администратором. Ее взгляд был острый и резкий, а у него – взволнованный, вроде как показывающий «не вздумай болтать лишнего». Детектив понял, что, если он хочет еще что-то узнать, расспросы нужно вести уже не здесь.

– Что ж, теперь мне нужно осмотреть клинику.

Санъюн поднялся, его собеседник тут же подскочил следом.

– Но тут же больные лежат, да и персонал работает…

– Не волнуйтесь, я никому не помешаю.

Инспектор слегка кивнул на прощание и решительно вышел из комнаты. Ему показалось, что за его спиной администратор порывался было что-то сказать вдогонку, но, видимо, передумал. Сверившись со схемой здания, висевшей в коридоре, Санъюн поднялся на второй этаж, где была смотровая заведующего. Прямо у дверей стоял стол, за которым медсестра в розовой униформе разбирала документы. Посетителей у смотровой не было. Почувствовав, что кто-то зашел, медсестра подняла голову и привстала.

– Прошу прощения, в настоящий момент прием не ведется.

Санъюн показал свое удостоверение, и медсестра снова опустилась на стул. Он решил не гнать с места в карьер и начал разговор с общей непринужденной фразы:

– Вы, наверное, в шоке от случившегося? Ведь все произошло так внезапно…

– Еще бы! Даже не представляю, что с нами дальше будет.

Хм, что-то как-то немного сочувствия: тут человек умер, а она за свое рабочее место волнуется… Хотя, с другой стороны, разве не все мы такие? И нельзя сказать, что вот, смотрите, какая она плохая; просто, как говорится, своя рубашка ближе к телу. За занозу в своем пальце переживаешь больше, чем за смертельную болезнь другого.

– Скажите, вот доктор Чхве Чжинтхэ – он в целом каким человеком был? Любая информация, все что угодно: какой характер, кто к нему приходил, с кем он общался… Возможно, он обращался к вам с какими-то личными просьбами?

– Я, наверное, действительно больше других общалась с заведующим, поскольку вела амбулаторных больных. Но на личные темы мы совсем не беседовали. И вообще, в плане обхождения это был очень щепетильный человек.

– В чем это выражалось?

– Ну как сказать… Например, он никогда не давал личных поручений, ну то есть не по работе. Вы можете сказать, что это естественно и что так и должно быть. Тем не менее таких начальников предостаточно. Другой на его месте мог бы приказать: «Распечатай школьный альбом моей дочери» или «Сделай за нее домашнее задание» – люди же всякие бывают. Но шеф никогда себе такого не позволял. Даже воду или кофе не просил принести – всегда сам ходил. Очень приятный был человек, всегда с уважением…

– И остальной коллектив о нем тоже хорошо отзывался?

– В основном да.

– Тогда, может, с кем-то из пациентов мог возникнуть конфликт? Ну, допустим, пострадал от врачебной ошибки…

Медсестра опустила взгляд, задумчиво потерла щеку, но потом все равно помотала головой:

– Когда в больнице поработаешь, то, конечно, на всяких пациентов насмотришься: «Почему плата за лечение такая высокая?» или «Почему операцию сделали, а боли не прошли?». Но это все рутина, дело привычное. А за последнее время я даже таких случаев припомнить не могу. Знаю только, что с момента основания клиники за все время фатальных врачебных ошибок ни одной не было.

Это означало, что мотивом убийства не могла быть месть родственников за умершего по вине врача пациента. Санъюн кивнул, отметил в блокноте: «Врачебная ошибка – нет». Получается, что в клинике тоже особо не за что было зацепиться. У него оставался последний вопрос:

– Насколько я знаю, с двадцатого по двадцать пятое число у профессора был запланирован отпуск. По нашим сведениям, он вроде как собирался лететь на Филиппины. Вам что-то об этом известно?

– Да, я слышала про отпуск. Мы обсуждали это с профессором, когда составляли график приемов и операций.

– Он летел один?

– Один? Хм… В такие подробности он не вдавался.

– Он часто летал отдыхать за границу?

– Нет. На конференцию – да, мог, а на отдых – в первый раз. Он даже летом во время отпуска все равно мог в клинику заходить. Ужасный трудоголик, даже дома работал: у него, как вы, наверное, знаете, там тоже лаборатория была. А кроме работы, еще и научные статьи писал. Так что нет, не такой он был человек, чтобы куда-то ехать развлекаться.

– Значит, впервые с ним такое, говорите…

«Такой работяга, такой трудоголик, даже посреди отпуска на работу наведывался, а тут вдруг решил каникулы себе устроить и за границу прошвырнуться? Нет, наверняка у него в жизни произошло что-то важное. Теперь бы узнать, что именно…»

Пока Санъюн был погружен в эти мысли, дверь напротив стола медсестры распахнулась и вышел мужчина в хирургическом костюме – оказывается, там была операционная. Под маской лица не разглядеть, но на вид это был довольно молодой человек, где-то чуть за тридцать. Увидев, что медсестра разговаривает, он запнулся:

– Э-э-э…

Девушка сконфуженно подскочила, поочередно переводя взгляд с одного мужчины на другого.

– Господин Юн Чжондо, это из полиции по поводу заведующего.

Инспектор отвернулся от медсестры и заглянул вошедшему прямо в глаза. Потому что во взгляде медсестры, точно так же, как чуть раньше у администратора, чувствовалось некоторое напряжение. Уж не из-за Юна ли напряглись эти двое?

* * *

Санъюна отвели в ординаторскую. Юн Чжондо, который проводил операцию, в штат клиники не входил, а был, что называется, почасовиком: можно сказать, здесь у него было что-то вроде подработки. Его звали при большом наплыве пациентов, когда свои сотрудники не успевали всех принять. После смерти заведующего он, судя по всему, делал плановые операции вместо него. Санъюну пришлось подождать его где-то минут десять: за это время тот успел переодеться, снять хирургический костюм и надеть обычный белый халат, который очень шел к его белой рубашке.

– Прошу прощения, что отвлекаю от работы…

– Ничего. Вы же тоже по важному вопросу.

Чжондо сел напротив инспектора. Красивая гладкая кожа, приятные черты лица; видимо, в профессии, где требуется стерильная чистота, все производят такое впечатление.

– Я уже разговаривал с сестрой, но хотелось бы уточнить некоторые детали и у вас. Возможно, вы знаете что-то еще или по-другому оцениваете ситуацию. Как я слышал, этот отпуск заведующего сильно отличался от прежних?

– Да, пожалуй, что так.

– А почему? Вы про это ничего не слышали?

– Слышать не слышал, но…

Юн Чжондо замялся, и детектив понял, что, может, и не слышал, но явно о чем-то догадывается. Он ободряюще кивнул и изобразил взглядом крайнее внимание.

– Я так понимаю, что у него были не очень хорошие отношения с супругой. И когда он внезапно взял отпуск, я еще подумал: «Неужели они проведут его вместе?»

– И что конкретно между ними произошло?

Чжондо замахал руками:

– Нет-нет, не то чтобы я что-то точно знаю… Просто по общей атмосфере ощущалось… Мне доводилось слышать, как директор общается по телефону, причем довольно часто на повышенных тонах. Я, естественно, в таких случаях всегда выходил и его разговоры не подслушивал, но мне показалось, что он разговаривал с женой. Опять же, это мои предположения, но какая женщина была бы рада, если мужа и на работе, и дома только исследования интересуют?

– Ах вот как…

Санъюн пометил в блокноте, что надо будет получше разобраться, какие отношения были между супругами.

– Может, что-то еще вспомните?

– Даже не знаю… Я был не особо в курсе их жизни. Тоже понять не могу, как такое произойти могло.

– Да уж…

– Извините, толку от меня немного.

– Вовсе нет. Если что-то еще вспомните, то вот, пожалуйста, звоните.

Санъюн протянул свою визитку и поднялся со стула. Кивнув на прощание, он размашистым шагом вышел из ординаторской.

* * *

После ухода инспектора Юн Чжондо повертел в руках визитку, потом положил ее в карман и тоже поднялся. «Может, надо было ему все-таки рассказать?» – мелькнуло у него в голове. 20 августа, когда профессор Чхве оформил отпуск, Чжондо позвонил ему домой, чтобы сообщить, как прошла операция у пациента с ишемическим инсультом. Он делал так всегда, и в этот раз, отчитавшись, уже собирался положить трубку, как профессор задал ему очень странный вопрос насчет ресторанчика, где подавали суп из обжаренной курицы: когда-то Чжондо водил туда профессора с женой. Поначалу вопросы были обычные: как называется, до скольких работает и все такое. Но потом профессор неожиданно спросил, есть ли там камеры видеонаблюдения. Чжондо вопроса не понял и переспросил, зачем ему это надо. Профессор начал что-то говорить – мол, они с женой буквально оттуда и она там вроде как что-то потеряла. Тут явно была какая-то ошибка, потому что шла первая половина дня, а в это время ресторан еще не открывали. Как бы там ни было, Чжондо сказал, что про камеры ничего не знает, профессор ответил «понятно», и на этом разговор закончился.

Молодой человек продолжал стоять в задумчивости: «Или все же сообщить об этом полицейскому?» Потом передернул плечами и тоже вышел из ординаторской. Вряд ли этот случай имеет отношение к делу…

5

«Если подумать, то с Хеын-то все и началось. Если б она не всплыла так внезапно и не предложила похищение, то никогда бы я на это дело не пошел, какой бы отчаянной ни была ситуация. Наверное, это из-за дочки у меня помрачение рассудка наступило, чтобы за чужого ребенка деньги требовать… Так, остынь и успокойся. Сейчас толку в пустых сожалениях нет; надо разобраться, как такое вообще произойти могло. Итак, что мы имеем? Идея с похищением была ее. Она же постоянно наседала на меня и торопила со звонком о выкупе».

У Мёнчжуна появились сильные подозрения насчет бывшей жены: уж не она ли это все подстроила? Когда Хеын пропала, а потом появилась лишь для того, чтоб развестись, он без лишних слов сделал так, как она хотела. И Хиэ она у него из рук силой не вырывала: у жены изначально даже мыслей таких не было, чтобы оставить дочку себе. Когда ей сказали, что за ней сохраняется право раз в месяц видеться с ребенком, Хеын лишь саркастически улыбнулась: этим правом она так за все время и не воспользовалась. Так что можно сказать, что это у Мёнчжуна была обида на бывшую жену, а Хеын на него вовсе никакой обиды не таила. Просто по какой-то непонятной причине решила заманить его в капкан… В общем, она это, больше некому. Ну и как лишнее доказательство – именно сегодня она перестала отвечать на звонки. Теперь по-любому нужно с ней встретиться. Вот только где она сейчас? В больнице у дочери? Мёнчжун решил направиться туда. Есть риск, что он попадется на глаза медсестре и та снова начнет допекать его расспросами о выплате задолженности и грозиться, что Хиэ выпишут из больницы. Но сейчас ему было все равно – он потерпит.

Лифт отвез его на восьмой этаж. Сестринский пост был пуст, но даже если б там кто-то и был, то вряд ли бы узнал уверенно и решительно шагающего Мёнчжуна. Вот, палата № 803. Он глубоко вдохнул, открыл дверь – и в тот же миг замер на месте. У него задергался глаз.

– Вы кто? – На кровати приподнялась женщина лет пятидесяти. На ее лице лежала тень измождения, кожа была увядшая, растянутая, потерявшая упругость. Видимо, она только что плакала – глаза были опухшие. Мёнчжун тоже захотел спросить: «А вы кто?»

– Постойте, это же кровать…

Это было место Хиэ, но сейчас ее здесь было. Внезапно его охватило дурное предчувствие, глаза загорелись недобрым огнем.

– Эй, кто вы?

Женщина обращалась к нему, но он уже ничего не слышал. Увидев его перекошенное лицо, она больше вопросов не задавала, а просто подошла к своему лежащему рядом ребенку. У Мёнчжуна под ложечкой словно набух горящий ком. Он помчался к дежурному посту. «Нет, только не это, не может быть!» Да, он задолжал за лечение. Да, он прятался под кроватью, когда медсестры заходили к Хиэ в палату. Но он не думал, что они вот так выбросят ее на улицу. «Вы же медики! От вас же жизни человеческие зависят! Как же так можно было?»

– А ну выходи! – прокричал он над пустым столом дежурной. Его голос эхом заметался по коридору.

Проходящие мимо пациенты и посетители останавливались и таращились на него. Из палаты выбежала медсестра, ее лицо было знакомым.

– В чем дело? – Она подошла к донельзя возбужденному Мёнчжуну.

Медсестра, конечно, сердилась, хотя ее голос и не был резким, – возможно, не хотела его провоцировать в присутствии людей.

– Хиэ! Где моя Хиэ?

Его губы скривились, к концу фразы он уже чуть не плакал. Когда-то в новостях Мёнчжун видел, что больных выкатывали из палаты в коридор и оставляли лежать прямо там. И ему была нестерпима сама мысль, что его дочь могли выставить как ненужный хлам. Мёнчжуну хотелось избить всех, кто носил белые халаты: врачей, медсестер – без разницы. И пусть полиция его застрелит, он этого уже не боялся: теперь ему было наплевать на свою жизнь…

Медсестра покачала головой:

– Ким Хиэ? Девочка? Она же в палате.

* * *

Хиэ действительно лежала не в коридоре, а в больничной палате. На лице у нее была кислородная маска, на пальце – прищепка с пульсоксиметром, измеряющим насыщенность крови кислородом. Приборы попискивали, словно оберегая ее покой. Для девочки время как будто замерло – она лежала точно такая же, как и в прошлый раз. Вот только палата была совсем другой – гораздо просторнее, больничных коек рядом не стояло, зато были предусмотрены отличные условия для размещения родственников: большая двуспальная кровать, отдельный диван со столиком, на котором стоял телефон. В углу – холодильник, на стене – телевизор. А еще – платяной шкаф и даже отдельный обеденный стол. Одноместная палата… Мёнчжун и не знал, что ее сюда перевели. Этого не может быть! Сопровождавшая его медсестра ушла, а он все продолжал ошарашенно улыбаться. Дверь аккуратно приоткрылась, и в комнату зашла женщина лет шестидесяти, тоже в медицинской униформе. На груди у нее был прикреплен бейджик с надписью «Чхве Пунок, сиделка».

– А-а-а, так это вы отец девочки…

Ему хотелось прямо тут же на месте разрыдаться.

– Это как? Откуда?

– Что?

– Кто вас нанял?

Глаза женщины округлились, она непонимающе пожала плечами:

– Это нужно уточнить в администрации.

– А оплата услуг сиделки?

– Так за три месяца предоплату внесли. А вы что, не знали? Вы точно ее отец? – Чхве Пунок с подозрением посмотрела на него.

А Мёнчжун смотрел в лицо дочери. Улучшений вроде не было заметно, но ведь и ухудшений нет. Теперь, когда он убедился, что с ребенком всё в порядке, его стали обуревать другие мысли. Он пинком распахнул дверь и выбежал в коридор.

– Эй!

Сиделка окликнула его, но Мёнчжуна было не удержать – он стремительно несся в административный отдел. Там сидел мужчина, судя по табличке – главный администратор Ким Ховон. Он проверил у посетителя удостоверение личности, после чего начал что-то искать в компьютере.

– Так, пациентка Ким Хиэ, одноместная палата-люкс повышенной комфортности. Палата заказана и полностью оплачена из внесенной суммы в размере пятидесяти миллионов вон. Из этой же суммы погашена имевшаяся задолженность за лечение и пребывание пациентки в больнице, а также оплачена стоимость предстоящей трансплантации. Сама операция назначена на второе сентября, будет проведена во второй половине дня.

Ноги у Мёнчжуна непроизвольно подкосились, и он плюхнулся на стул.

– Кто… кто же все это оплатил?

– Здесь указано, что плательщиком выступил Ким Мёнчжун. А вы что, не в курсе? – Администратор тоже посмотрел на него с видом «он точно ее отец?».

Вот только никакой оплаты Мёнчжун не вносил. Лишенный последних сил, он едва поднялся с места.

– Вам нехорошо?

Не ответив, Мёнчжун вышел из кабинета. Администратор, к счастью, его не удерживал и вопросов больше не задавал.

Мёнчжун тащился, еле волоча ноги. Он не знал, что и думать, голова была абсолютно пустой. Сам не свой, он вышел из больницы и опомнился лишь на улице. Что же ему сейчас делать? Мёнчжун не понимал, во что влип и что вокруг него происходит. Хотя самое главное – это Хиэ, с ней все разрешилось. Точнее, разрешится: операция назначена. «Ты же жизнь свою был готов отдать, чтобы ее спасти, разве нет? Ну и вот, видишь, как славно получилось?»

Мёнчжун внезапно остановился и второпях помчался обратно в больницу – поблизости не было ни одного таксофона. Что, впрочем, неудивительно – у кого сейчас нет мобильного? Он подбежал на ресепшн.

– Я могу от вас позвонить? Очень срочное дело!

Сотрудник в белой униформе с доброжелательной улыбкой поставил на стойку обычный проводной телефон. Странно, но довольно многие посетители обращались к нему с этой просьбой. Мёнчжун поднял трубку, громко вздохнул и затыкал по кнопкам: номер Хеын он помнил наизусть. Работник на ресепшне деликатно отвернулся, чтобы не мешать ему. В трубке раздались гудки, Мёнчжун немного подождал, но ему снова никто не ответил. Что ж, теперь все стало понятно: это ловушка, и он угодил в нее двумя ногами. Деньги заплатила Хеын, но откуда они у нее? Явно не с похищения – тут особого ума не нужно, чтобы догадаться.

«Алло, это я. Теперь мне все понятно: тебе зачем-то понадобилось втянуть меня в это дело. Но я звоню не для того, чтобы устраивать разборки. Мне нужно тебе кое-что сказать…»

Оставляя ей голосовое сообщение, Мёнчжун был спокоен, как никогда. Он говорил очень медленно, время от времени переводя дух, и все, что роилось у него в голове, он формулировал в четкие фразы. Хотя суть его длинного спича сводилась к одному: «Я тебя прощаю». Ее обман и предательство были омерзительны, но он решил, что будет признателен ей за них, потому что они позволят спасти Хиэ.

Мёнчжун снова вышел из больницы и поплелся к автобусной остановке, но ноги совсем не держали его, и он уселся прямо у входа. Что ж, ему повезло. Глаза у него были красные, хотелось расплакаться, но он, стиснув зубы, сдержался. Сказать, что он больше не злится на бывшую жену, было бы неправдой. Мёнчжун не знал, к чему она это все подстроила, но важен был лишь результат: их дочку прооперируют и она будет жить. Сотни, тысячи раз он думал о том, что ему все равно, что с ним будет, только бы выжила Хиэ. И сейчас где-то глубоко в его груди медленно тлело чувство благодарности к бывшей жене, которая придумала эту схему.

Машина, проезжающая мимо клиники, притормозила.

– Эй, вам что, плохо? – окликнули из нее Мёнчжуна.

Он ничего не ответил – просто отвел глаза, быстро поднялся с места и потащился дальше в сторону остановки. У уличной торговки, продававшей шляпы прямо на обочине, купил кепку, натянул ее чуть ли не на брови и сел в подошедший автобус. Сейчас ему надо вернуться в свою хибару на горе. Он обязательно отдаст Рохи, причем в целости и сохранности. Но чуть погодя: до второго сентября ему любой ценой нужно продержаться на свободе.

6

Куда бы отвезти девчонку? Удастся ли ему бегать и скрываться до сентября? Может, уехать куда-нибудь в глухую провинцию, где его никто не будет искать? Или это не такая хорошая идея? Обычно полиция думает, что ты свяжешься с семьей, друзьями или бывшими подружками и захочешь укрыться у них. Вот там они и будут тебя поджидать. Поэтому лучше всего уехать в какое-то неожиданное место, которое никто не сможет вычислить. Но как быть с Рохи? Что она об этом подумает и не заподозрит ли чего? А ну как к ней внезапно вернется память – и что тогда?

От этих мыслей у него голова шла кругом. Раньше, когда Мёнчжун поднимался к себе на гору, то до дома доходил уже задыхаясь, буквально свесив язык на плечо. В прошлый раз, например, он хрипел и чуть кровью не харкал – больше десяти минут пришлось отсиживаться на крыльце и приводить пульс в порядок. Но сегодня Мёнчжун был настолько погружен в свои мысли, что дыхания даже не замечал.

Рохи сидела на крыльце. Палка-чесалка по-прежнему была при ней, и она куда-то ею целилась. Мёнчжун провел взглядом по направлению атаки – перед ней на земле сидел черный кот: он часто сюда приходил и клянчил чего-нибудь поесть. Хиэ называла его Наби, то есть «бабочкой». Сам кот был весь черный, только вокруг шеи светлела полоска белой шерстки, как будто к смокингу повязали галстук-бабочку, – вот отсюда и прозвище. Рохи шугала его и прогоняла палкой. Мёнчжун подошел и взял кота на руки.

– Это же Наби. Он не царапается, ведет себя прилично. Просто приходит, чтобы его покормили. Вот только нечем у нас сегодня поживиться, у самих ничего нет…

Словно поняв его слова, Наби извернулся у него в руках, аккуратно спрыгнул на землю и потрусил в лес. Поначалу шевеление кустов выдавало его присутствие в зарослях, но вскоре стихло и оно.

– Я что, любила котов?

Котов любила Хиэ. Хотя не только котов – и собак тоже. А еще людей, даже своего незадачливого папку… Чтоб не расплакаться, Мёнчжун потряс головой:

– Нет.

– Да? А то я, конечно, не помню, но что-то они мне не очень…

Рохи хмыкнула, покачала головой, потом нахмурилась и посмотрела на руки Мёнчжуна. Затем перевела взгляд, пристально глядя ему прямо в глаза. Мёнчжун съежился: похоже, она опять что-то задумала. За секунду у него в голове промелькнула тысяча мыслей: «К ней вернулась память! Сейчас как вскочит, как заорет, как кинется вниз по дороге, зовя на помощь! Потом приведет людей, и меня арестуют. И Хиэ не смогут сделать операцию». Хотя он и приучал себя гнать из головы всякий негатив, но сейчас его прорвало. Ничего не поделаешь, ведь до настоящего момента он привык ожидать от жизни только плохое…

– Ты что, ничего не принес?

– А? – удивился Мёнчжун, даже не сразу поняв, что она имела в виду.

– Ты в курсе, что мне вообще-то есть надо? Тебя целый день не было, теперь пришел и ничего не купил… Или сегодня тоже собрался меня мучными комьями травить?

Мёнчжун с облегчением вздохнул: так это она из-за еды так напряглась… Немного поразмыслив, он сказал:

– Может, сходим на толкучку?

– Толкучку? А это что такое? – Теперь пришла очередь удивляться ей.

Мёнчжун усмехнулся: похоже, раньше ей никогда не доводилось ходить по рынкам и закупаться у местных торговок. До сентября им, конечно, лучше лишний раз нигде не светиться, но видеть ее несчастные глаза он тоже не мог.

– Ну, это базар, маленький рынок. Там можно всякого-разного вкусного купить.

– Вкусного? – Рохи задумчиво потерла подбородок своей маленькой ладошкой и кивнула. – Это подходит, пошли.

* * *

Спуск по дорожке с горы занял более десяти минут. Шли пешком: в такси нельзя, там шофер их сразу вычислит. У таксистов же целыми днями в машине радио включено, и про исчезновение ребенка они, скорее всего, будут в курсе. Мёнчжуну подумалось, что и листовки «Пропал человек» в первую очередь будут показывать водителям общественного транспорта. Кроме того, манера речи у Рохи уж очень специфическая, и высока вероятность того, что таксист обратит на это внимание. Ну и сидеть в машине придется совсем рядом с водителем, так что он сможет их хорошо рассмотреть. В общем, по целому ряду причин поездка в такси представлялась небезопасной.

Сесть на автобус они тоже не могли. Остановка была относительно недалеко – прямо у круглосуточного магазинчика под горой, – но это был исходный пункт маршрута, людей там садилось немного, и незнакомого ребенка заприметили бы сразу.

– А почему у тебя нет машины? – спросила Рохи.

И что прикажете ему на это ответить? «Я ее сжег, чтобы меня полиция не нашла»? Нет? А что тогда? Продолжать врать? Это становилось труднее, чем раньше: сейчас, когда Мёнчжун глядел в ее чистые глаза, ложь застревала у него в глотке.

– Просто нет, и всё, – ответил он уклончиво, отводя взгляд.

Девочка остановила шаг и внимательно посмотрела на него.

– Точно…

– Что точно?

– Пахнет.

– Чем пахнет?

Во рту у Мёнчжуна пересохло, он рефлекторно сглотнул слюну и моргнул. Рохи, сверлившая его взглядом сквозь прищур глаз, наконец произнесла:

– Бедностью. – Она принюхалась еще и причмокнула губами. – Ладно, давай уже свои мучные комья. Раз денег нет – пошли домой.

Девочка остановилась, развернулась и потянула его за руку назад. Хотя на ее лице еще оставалось сожаление: ей явно хотелось пойти на этот загадочный базар, хотелось полакомиться чем-то вкусненьким, но с учетом обстоятельств, в которых оказался ее отец, она вошла в положение и решила потерпеть.

«Хеын, нам это никогда не простится – такую девчонку родителей лишить…» Не отпуская руку Рохи, Мёнчжун опустился перед ней на колено, чтобы их лица оказались на одном уровне.

– Ты неправильно поняла. Машины нет не потому, что денег не хватает, а потому что я ее продал – слишком старая была. Все, пошли быстрее, нас ждет вкусный ужин.

Рохи некоторое время смотрела на Мёнчжуна, словно размышляя, правду он говорит или просто так успокаивает. Но, в конце концов, моргнула и улыбнулась. И это было самое детское выражение лица за все время, что он ее знал.

* * *

Они остановились посреди рынка, где на маленьком пятачке торговали мини-рулетиками кимпаба и обжаренными в кляре креветками.

– Ну точно, мы бедные – снова повторила Рохи и покивала, словно соглашаясь сама с собой.

– Говорю же, что нет, – промычал Мёнчжун с набитым ртом, пережевывая кимпаб. Параллельно он потчевал Рохи креветками, а та послушно раскрывала рот, словно маленький ребенок, каким, по сути, и являлась.

– А почему мы тогда едим с улицы?

Ели они в обычной передвижной палатке-фургончике, где, кроме них, была еще целая толпа народу: кто-то, как и они, сидел на деревянных скамейках, кто-то ел стоя, держа тарелки на весу. Набор блюд в таких палатках был вполне стандартный: кимпаб, тток-покки или чапчхэ[14].

Набив рот креветками, Рохи беспрерывно вертела головой: вокруг было столько всего нового, и ее раздирало любопытство.

– Мы едим не «с улицы», это рыночная палатка. Просто ты пока еще маленькая и в этом не очень хорошо разбираешься, но потом, когда подрастешь, поймешь, что вот так перекусывать, стоя на рынке, гораздо прикольнее и вкуснее, чем дома или в ресторане.

Не особо поняв, что он имел в виду, Рохи надула губки и пожала плечами. У нее это получилось так мило, что Мёнчжун не выдержал и рассмеялся.

– А дочка-то, поди, в маму пошла…

Вот она, обратная сторона задушевности рыночного общения: удара с этой стороны Мёнчжун не ожидал. Наблюдательность проявила торговка кимпабом – морщинистая тетушка лет под шестьдесят. Волосы у нее были выкрашены в такой радикально черный цвет, что смотрелись неестественно. Заметив, что Мёнчжун поднял на нее взгляд, тетка решила совсем его добить:

– На папку-то совсем не похожа, вот и говорю, что в маму пошла.

У Мёнчжуна подскочил пульс.

– Да? Я и вправду похожа на маму? – Теперь и Рохи не сводила с него глаз.

– Что? Хм…

Мёнчжун снова напрягся: «Неужто Рохи что-то заподозрила? Или эта тетка? В новостях уже успели сообщить о пропаже ребенка или еще нет? Пока мы на рынке, нужно девчонке тоже какую-то панаму или кепку прикупить».

– А, ну тут это…

В этот момент у него очень удачно зазвонил телефон – старый, которым он пользовался еще до всей этой истории. Как вовремя! Теперь не придется углубляться в этот опасный разговор. Мёнчжун зна́ком показал Рохи, что, мол, извини, звонят, и та не стала мешать – уткнулась в тарелку. Наблюдая за ней, Мёнчжун принял звонок. Номер был незнакомый.

– Алло!

Ему никто не ответил.

– Алло! – повторил Мёнчжун.

– Это я, – послышался в трубке голос Хеын.

7

Йонин был довольно странным местом. Где-то чуть больше года назад сюда в рамках государственной программы релокации стали переводить правительственные учреждения. Город начал быстро развиваться и в настоящий момент относился к числу самых современных и высокотехнологичных. Однако стоило выехать на его окраины или в ближайший пригород, то там можно было лицезреть нетронутый облик провинции, где гор и рисовых полей много, а камер видеонаблюдения как раз наоборот – мало. Вот у одной такой горы в пригороде Йонина и была обнаружена подозрительная сгоревшая машина.

В составе следственной группы на место происшествия прибыл и психолог-профайлер Син Чонрим. Окинув взглядом обстановку, он сразу же вспомнил, что несколько дней назад в утренней сводке городского управления полиции проходило двойное убийство супругов и исчезновение малолетней.

«Обгореть машина может в двух случаях: либо автомобиль – полная дрянь и загорелся в пути, либо сам водитель дрянь редкостная и сжег его для того, чтобы уничтожить следы…» – подумал он и попросил привлеченных к расследованию криминалистов найти в обуглившейся машине хоть что-нибудь: любая мелочь могла стать зацепкой и дать надежду, что дело удастся распутать. И его надежды оправдались – в углу машины обнаружился обрывок волоса.

– Смотрите, телефон выкинули!

Осмотр растянулся на несколько часов, но в итоге на месте происшествия, кроме мобильника и волоса, больше ничего не удалось обнаружить. Отпечатков на телефоне не было, а в детализации звонков значилось только два номера: один неидентифицируемый, явно оформленный на подставное лицо, а вот второй – на номер убитого профессора. Что касается волоса, то его тут же отправили на срочную генетическую экспертизу. Как и предполагал Син, он принадлежал пропавшей Чхве Рохи, поиском которой занималось все городское управление полиции. Профайлер немедленно направился туда, чтобы встретиться с Мун Чжухёком из отдела розыска несовершеннолетних.

– Преступнику, несомненно, очень хорошо знаком этот район. Полагаю, он проживает в радиусе пяти или, если брать с запасом, максимум десяти километров от того места, где нашли машину. Судя по тому, что в салоне не осталось следов крови, нельзя исключать вероятность того, что ребенок пока жив.

* * *

Когда Син Чонрим зашел в офис группы № 1, занимавшейся поисками ребенка, то ее руководитель Чжухёк вместе с подчиненным как раз собирался на выезд. Вместо приветствия они обменялись взглядами, в которых четко читалось: «Еще что-то нашли?» – но по мрачным лицам все было понятно и без расспросов. Чжухёку уже сообщили и про сожженную машину, и про волос Рохи, и про отсутствие пятен крови. При этом последнее обстоятельство само по себе не было таким уж обнадеживающим фактором: убийства бывают и бескровные, таких случаев полно. Поэтому половина его отдела искала Рохи среди живых, а вторая прочесывала горы возле того места, где была сожжена машина: если ребенок погиб – неважно, из-за наезда или по какой другой причине, – то тело должны были спрятать где-то неподалеку. В общем, как и всегда, – надежда и отчаяние были разделены поровну и шли рука об руку.

– По мнению профайлера Сина, преступник пока не покинул Йонин. Поэтому под особый контроль должны быть взяты основные трассы внутри города, а также выезды на шоссе и автомагистрали. Если исходить из того, что это было спланированное похищение, а не просто случайное ДТП, то все равно критическая фаза в семьдесят два часа уже прошла и по горячим следам человек не нашелся. Выходит, нужно переключаться на публичное расследование.

– Это опасно. Если ребенок жив, то преступник может задергаться, – и кто его знает на что пойти…

– Да, решение непростое. Начальник оперативного штаба сейчас как раз собирает совещание. Похоже, тоже никак решиться не может.

Понять сомнения начальства было нетрудно. Если б ребенок точно был мертв, то тогда надо давать делу самую широкую огласку и разворачивать широкомасштабное публичное расследование, чтобы поймать преступника. Но пока есть малейшая вероятность, что девочка жива, действовать нужно крайне аккуратно. Если впоследствии выяснится, что ребенок был жив и погиб из-за того, что похититель почувствовал себя загнанным в угол, то на них обрушится такой шквал критики, что мало не покажется.

«Так что же, лучше, чтобы девчонка уже была мертва, при таких-то раскладах?» – подумал Санъюн и огорченно цокнул языком.

– С Пак Чхольвоном на сегодня договаривались?

– Да, мы утром созвонились, я напомнил, что к четырем нужно прийти. Минут десять еще есть.

Пак Чхольвон обслуживал камеры наблюдения в доме профессора и был последним, кто видел его живым. Так что у него, как у свидетеля, нужно было выяснить, в каком состоянии был профессор, что говорил, что делал… Ну и в списке подозреваемых техник тоже был на первом месте, само собой. Поэтому Санъюн смог обосновать шефу полиции, что в целях следствия нужно вызывать Пак Чхольвона на допрос. Начальник дал добро.

Чхольвон был очень пунктуален – зашел в кабинет за минуту до назначенного времени. Он был довольно худощавого телосложения, ростом сантиметров 175–180, с каким-то осунувшимся лицом. Санъюну сначала показалось, что у мужчины справа в районе шеи имеется татуировка, но, приглядевшись, он понял, что это старый шрам.

– Извините, что пришлось вызвать вас сюда, – произнес Санъюн, протягивая вошедшему стакан с тоником. Сколько раз за свою бытность полицейским ему приходилось повторять эти слова…

Чхольвон кивнул, двумя руками взял напиток, но сразу поставил его на стол.

Санъюн спокойно рассматривал свидетеля. Он заранее навел справки и был немного в курсе его биографии. 54 года, довольно рано женился, 30 лет назад овдовел – жена умерла при родах. Больше в брак не вступал, на текущий момент жил один. Возможно, из-за боли утраты он постоянно жертвовал деньги детским домам. Возможно, по этой же причине выглядел сильно старше своих лет. На лице его лежала какая-то тень.

– Вы давно уже работаете в «S-секьюрити»?

– Да, около десяти лет.

Голос у Чхольвона был очень примечательного низкого тембра. И характер у него, похоже, уравновешенный и надежный, раз в одной фирме десять лет продержался.

– Скажите, дом погибшего профессора Чхве Чжинтхэ вы стали обслуживать относительно недавно?

– Все верно, где-то месяца два назад. Раньше я обслуживал его клинику – где-то уже года три-четыре. Профессор хотел, чтобы за все отвечал один человек, вот поэтому и сменил техника.

– Понятно… Выходит, профессор к вам хорошо относился?

– Да нет, до такой степени мы не были знакомы. – Пак Чхольвон помотал головой. До этого застывшее лицо немного расслабилось, и сейчас его выражение было скорее смущенным, чем недовольным.