Я не знала точно, в чем причина странного поведения электричества, но у меня появилась надежда, что это Глеб делает что-то, чтобы меня спасти… В самом деле, ну должен же он что-то сделать, не может он меня бросить вот тут на растерзание этому уроду!
Где-то в глубине мелькнула ехидная мысль, а почему, в сущности, Глеб должен меня спасать? Мы с ним вроде бы ни в каких отношениях не состоим. Да и простились в прошлый раз как-то плохо…
Но я отогнала эту мысль еще глубже, решив все же надеяться на лучшее.
При вспышках света я видела маньяка.
При каждой следующей вспышке он оказывался в другом месте — видимо, метался по комнате, как дикий зверь по клетке.
Лопоухий парень постукивал жалом отвертки по оголенному контакту. При каждом прикосновении к проводу на месте контакта вспыхивал сноп искр.
— В чем прикол? — спросил Сохатый, с интересом наблюдавший за действиями своего технического консультанта.
— Прикол в том, что в подвале мигает свет. Наш клиент растерян и деморализован, он не понимает, что происходит, а мигание света мешает ему сосредоточиться.
Он присмотрелся к схеме и проговорил:
— Ага, вот что еще тут есть…
— Что ты там нашел?
— Я же говорил, что там было бомбоубежище. И я нашел контакт, который включает сирену химической атаки. Препротивный звук, от него клиент окончательно потеряет ориентацию, тут и нужно будет идти на штурм…
— Ты же говорил, там могут быть ловушки!
— А мы зайдем не с главного входа.
— Что, там есть еще один?
— Вот, посмотри сюда! — Эйнштейн показал чертеж на экране планшета. — Видишь это?
— Здесь мы можем незаметно пройти в тот подвал. Нападем на него с тыла…
Эйнштейн добавил:
— И вот еще что… на всякий случай, если он попытается удрать, я устрою для него хорошую ловушку. Так что предупреди тех, кто туда пойдет, чтобы не заходили в это помещение без моей команды… — и он показал на чертеж.
— Понял!
Вспышки света с мучительным, невыносимым постоянством чередовались с глубокими провалами бездонной оглушающей темноты — и от этого контраста свет казался еще ослепительнее, а темнота — еще мрачнее.
И каждый раз при вспышке света я видела своего мучителя в другом месте. Он появлялся из темноты то слева, то справа, в ореоле резкого света, как негатив черно-белой фотографии.
А потом, как будто мало было этой пульсации тьмы и света, над моей головой оглушительно завыла сирена.
Мне казалось, еще немного — и я сойду с ума от этого воя, ввинчивающегося в мозг, как ржавое сверло, и от вспышек ослепительного света…
Правда, при очередной вспышке я не увидела своего похитителя. Он куда-то исчез, словно растворился в мерцающем свете. Это, конечно, было хорошо, но не помогало мне справиться с оглушительным воем сирены и миганием света…
И вдруг наступила тишина.
Команда во главе с Сохатым подошла к детской площадке.
Сохатый не хотел брать с собой Глеба, но тот настоял на своем, сказал, что имеет на это право.
Итак, они подошли к детской площадке.
Это была самая обычная площадка — деревянная горка, шведская стенка с перекладинами для лазания, бревно, по которому можно ходить, балансируя руками, простенькая карусель и детский домик с разноцветными стенами…
Вот к этому домику и направился Эйнштейн.
— Ты ничего не путаешь? Мы сюда не играть пришли… — проговорил Сохатый, когда эксперт подвел его к входу в домик.
— Обижаешь!
Эйнштейн наклонился и без труда пробрался внутрь.
Высоченный Сохатый последовал за ним с большим трудом, согнувшись в три погибели.
Эйнштейн огляделся внутри домика.
Там были две скамеечки, рассчитанные на пятилетних детей. Эйнштейн ухватился за одну из них, поднял.
Под скамейкой оказался квадратный люк.
Эйнштейн снял крышку этого люка и показал на обнаружившийся под ней глубокий колодец, к стенке которого были привинчены металлические скобы:
— Теперь туда. Как видишь, чертежи не врут. Здесь был запасной вход в бомбоубежище, а потом про него забыли и на этом месте сделали детскую площадку.
Сохатый полез в колодец.
За ним последовала остальная команда, завершали спуск Эйнштейн с планшетом под мышкой и Лелик, за спиной которого в рюкзаке жалобно поскуливала рыжая собачонка.
Через пять минут все участники экспедиции собрались в подземном помещении, куда привел их колодец.
— Ну, что теперь? — Сохатый включил компактный фонарь и осветил подземелье.
Эйнштейн сверился с чертежом на планшете и показал на стену перед Сохатым:
— Здесь должен быть проход.
Он осветил стену фонариком и нажал на едва заметный выступ.
Часть стены отъехала в сторону.
Перед ними открылся темный проход, из которого доносился вой сирены.
— Может, выключишь эту хрень? — проговорил Сохатый, повернувшись к своему техническому эксперту.
— Рано! — строго возразил Эйнштейн. — Потерпите, пускай он еще помучается!
— Неизвестно, кто больше мучается! — Сохатый вздохнул и пролез в образовавшийся проход, остальные последовали за ним.
Эйнштейн нашел на стене рубильник, нажал на него, и помещение осветилось резким неоновым светом.
Это была просторная комната, вдоль стен которой стояли зеленые металлические сундуки.
Над этими сундуками были развешаны выцветшие от времени плакаты, на которых были изображены противогазы, костюмы химзащиты, а также перечислены правила поведения при угрозе химического или радиационного поражения.
— Вот, я же говорил, что во времена холодной войны здесь было убежище. С тех пор им никто не пользовался, но, как видите, все здесь в полном порядке, и даже свет есть… Умели строить шестьдесят лет назад…
— Ну, хорошо, а дальше куда?
— Вот сюда! — Эйнштейн показал на выпуклую металлическую дверь, напоминающую дверь корабельной каюты.
Он повернул штурвал на этой двери.
Внутри что-то щелкнуло, дверь распахнулась…
И тут же в дверном проеме возникла огромная черная собака.
С грозным рычанием она замерла на пороге, готовясь к прыжку…
— Нам здесь явно не рады! — подал реплику Эйнштейн.
— Лелик, давай! — выпалил Сохатый.
Лелик торопливо развязал рюкзак, и из него выскочила рыжая собачонка.
Черный пес изумленно сглотнул, захлопнул пасть с железным лязгом и устремился к рыжей собачке, забыв обо всем на свете…
— То-то же, — удовлетворенно произнес Лелик, — не зря я ее от стаи кобелей отбивал.
— Вперед! — скомандовал Сохатый.
— Эй, подождите! — Эйнштейн перегнулся через порог, повернул кран на стене, из которого хлынула на пол вода, затем передернул очередной рубильник. После этого он достал из своей сумки несколько пар галош и раздал всем присутствующим.
— Теперь можно идти! Только помните — пол под током, в галошах это не опасно, но не вздумайте ничего трогать голыми руками!
Вся команда прошла через дверь и двинулась вперед по коридору.
На полу плескалась вода.
Эйнштейн включил в коридоре свет.
В первый момент Сохатый схватился за оружие — ему показалось, что возле стены стоят какие-то люди.
Однако, приглядевшись, он понял, что это просто три костюма усиленной радиационной защиты, отдаленно похожие на космические скафандры.
Команда гуськом прошла по коридору.
Эйнштейн открыл очередную дверь.
Они оказались в большом подвале, посреди которого в металлическом кресле сидела девушка. Вид у девушки был так себе — волосы растрепаны, на щеке синяк, куртка грязная, однако глаза смотрели живо.
— Аля! — воскликнул Глеб, бросившись ко мне. — Слава богу, ты жива! Мы успели вовремя!
— Пока жива, — отозвалась я, с трудом разлепив пересохшие губы, — но если вы сию же секунду не выключите эту чертову сирену, я ни за что не ручаюсь…
Сохатый подал знак Эйнштейну — и тут же в подвале наступила благословенная тишина.
Я перевела дыхание.
— Дорогая, как же я рад, что ты в порядке! — суетился Глеб и даже пытался меня обнять.
Я хотела рявкнуть, чтобы не валял дурака и, вместо того чтобы причитать, развязал бы меня поскорее, но что-то замешкалась, и парень с планшетом сказал:
— Эй, спаситель, ты бы хоть развязал ее, что ли, а потом уж обниматься лез!
Я посмотрела на него с благодарностью, а он мне подмигнул.
Глеб торопливо перерезал пластиковые стяжки, которыми я была привязана к креслу.
— Слава богу, все кончено! Ты спасена! — и потянулся, чтобы заключить меня в объятия.
— Как это? — возразил Сохатый. — А где тот козел, который убил Жаконю? Мы сюда пришли за его скальпом!
— Где-то спрятался! Уйти он не мог, главный выход охраняется, а на запасном выходе пол под током, да и мы его не встретили! — заволновался Эйнштейн.
Для начала люди Сохатого обыскали подвал, но не нашли никаких следов похитителя.
Эйнштейн выключил рубильник в коридоре, и мы пошли обратно, причем Глеб все порывался подхватить меня под руку. Я вообще-то не люблю, когда меня трогают, но тут не стала демонстративно шарахаться.
Проходя мимо костюмов радиационной защиты, Эйнштейн остановился:
— Эй, по-моему, их было три…
— Ну да, три, — кивнул Сохатый.
— Но сейчас-то их два!
— И правда…
— Вот черт! Он стоял у нас прямо перед носом, а мы на него и не обратили внимания…
— Ну да, и ты ведь сказал, что там пол под током и никто по этому коридору не пройдет.
— Ага, но защитные костюмы резиновые и не пропускают ток!
Эйнштейн подошел к тому месту, где стоял третий костюм, взглянул на стену…
— Тут что-то написано!
Действительно, на стене было написано красной краской:
«Я не прощаюсь».
— Черт! — выругался Глеб, Сохатый же, как человек простой, пустил забористым матом.
Я молчала, потому что поняла: эта фраза была написана для меня. Для меня и никого больше.
— Ушел! — причитал Эйнштейн. — Ну как же я так прокололся…
— Ой, ребята, — сказала я, — это такой гад, что куда угодно пролезет. И хитрый очень, все у него схвачено, везде запасные пути отхода есть, как у лисы в норе. Так что уж извините, но вряд ли вы его теперь найдете. А за мое спасение вам большое спасибо, вот! — и я даже погладила Сохатого по плечу.
— Да ладно… — пробубнил он, — ты насчет полиции не переживай, нам, знаешь, тоже не с руки, чтобы они про взрыв все выяснили и Жаконю определили. Так что мы там поговорим кое с кем, и дело закроют, тебя таскать не станут.
— Вот уж за это точно спасибо! — обрадовалась я.
На улице шел дождь, и я вдруг почувствовала, что, если не встану немедленно под горячий душ, то просто умру.
— Поедем ко мне, отдохнешь там… — предложил Глеб.
— Да я, пожалуй, домой… — как можно мягче заметила я, — нужно в себя прийти, вымыться, переодеться…
И сама себе удивилась: что это я с ним миндальничаю? Выбираю выражения, беспокоюсь, что он обидится… Раньше за мной такого не водилось.
Глеб хотел что-то сказать, но тут у него зазвонил телефон.
— Что? — закричал он в трубку. — Отчего такая срочность? Почему заранее не предупредили? Ну ладно, буду!
— Извини, мне в студию срочно надо! — Глеб повернулся ко мне.
— А мы девушку отвезем! — тут же встрял Эйнштейн, и даже Сохатый кивнул согласно.
Так что меня довезли до дома на шикарном бандитском джипе, напоминающем сарай на колесах. Старуха Морозиха, занимающая бессменный пост на лавочке у подъезда, едва успела подхватить свою выпадающую челюсть. Я побыстрее проскочила мимо, чтобы она не начала задавать вопросы.
В квартире было пусто и тихо. Петровна в больнице, Поганец в психушке, мать, наверно, на работе. Хотя вроде сегодня не ее смена.
Я долго отмывалась в душе, пока не отбила запах подвала. Пахло плесенью и какой-то химией. Потом я сунулась в холодильник и нашла его совершенно пустым. Ну вот что такое, в самом деле, ну не может она в магазин, что ли, сходить хоть раз в неделю? Ну да, теперь Поганец в психушке отдыхает, так что дома его кормить не надо.
Я отыскала у Петровны в шкафу пачку сухарей с маком и напилась сладкого чаю, после чего решила лечь спать, руководствуясь народной мудростью, которую так любит вспоминать Петровна, что утро вечера мудренее.
Однако заснуть никак не получалось.
Стоило мне закрыть глаза — и передо мной вспыхивали три слова, написанные красным на бледно-зеленой стене: «Я не прощаюсь».
Блекло-красная краска казалась мне выцветшей кровью.
И эта надпись сулила новую кровь.
Эльдар… этот безумный сын безумной матери не остановится, пока не убьет всех, кого считает виновным в смерти Карины.
И я, по какой-то странной прихоти этого безумца, оказалась в его расстрельном списке.
Значит, мне не будет покоя до тех пор, пока…
Я закончила эту мысль.
Нам двоим тесно на одной земле. Мне не будет покоя, пока я не избавлюсь от него. А иначе… иначе он избавится от меня.
Но как мне его выследить?
И тут я поняла, что нужно сделать.
Кого Эльдар непременно захочет уничтожить? На ком лежит самая большая вина за смерть его матери?
Ну, разумеется, на ее любовнике, который бросил ее, тем самым столкнув в пропасть безумия! Как он говорил? Его собственный родной дед был первым, а этот тип будет последним… Да нет, в больном мозгу еще кто-нибудь возникнет. Но любовник его матери точно должен умереть.
Значит, я должна найти этого человека.
Найти раньше, чем его найдет Эльдар.
И если мне повезет — я поймаю на него Эльдара, как ловят рыбу на живца. А уж там как получится, спасать я его не собираюсь.
Но как его найти?
И тут я вспомнила, что сестра Анны Павловны зачем-то отдала мне письма Карины Фиолетовой. И я зачем-то их взяла. И не выбросила в первую попавшуюся урну. И вот теперь, кажется, я знаю, почему я этого не сделала. Возможно, там, в этих письмах, найдется хоть какая-то зацепка?
Да, похоже, что спать мне сегодня не придется.
Я достала конверт с письмами Карины, вытряхнула на стол его содержимое — несколько пожелтевших от времени листков из школьной тетрадки в линейку, заполненных мелким аккуратным почерком с легким наклоном.
Надо же, были времена, когда люди писали друг другу письма! Настоящие письма, на бумаге! Не эсэмэски, не текстовые сообщения, а реальные письма, да еще таким красивым почерком! Правда, Викина мама как-то говорила, что самый аккуратный почерк у самых ограниченных людей…
Так или иначе я развернула первый листок и начала читать.
«Любимый, я знаю, что ты не велел писать тебе письма, но как еще я могу высказать все, что накопилось в моем сердце, как иначе могу передать все, что чувствую с того необыкновенного дня, когда ты вошел в мою жизнь…»
Ну это надо же, какая пошлость! Так выражаются только героини латиноамериканских сериалов… хотя, наверное, именно из этих сериалов Карина Фиолетова и почерпнула такие выражения.
Я проглядела листок до конца. И сплошь, от начала до конца — те же розовые сопли и ни разу не упомянуто имя ее любовника, ради чего я, собственно, и взялась читать эту лабуду. Письма эти брать было в руки противно, читать скучно, однако, как говорит Петровна, терпение и труд все перетрут.
Я отбросила первый листок и развернула следующий.
«Ты не раз говорил, что нам не суждено быть вместе, что у тебя есть твоя миссия, предназначение, проще говоря, ты — птица высокого полета. Не мне чета.
Но что я могу поделать, если в моей жизни нет теперь ничего, кроме тебя? Я почти каждую ночь вижу тебя во сне, и даже днем — стоит мне только на минуту закрыть глаза, и я вижу твое лицо… я стала какая-то драдедамовая… черт, вот видишь — даже это твое любимое словечко ко мне привязалось…»
Здесь тоже Карина ни разу не называет своего адресата по имени! Ну что за конспирация? Единственное, что ясно — это то, что ее хахаль имел высокое положение, оттого и шифровался так серьезно. А может, просто все врал, а Карина, дурочка, ему верила…
Я развернула следующий листок.
«Да, ты говорил, что у нас нет и не может быть будущего, но могу я хотя бы помечтать об этом? Я представляю, что твоя драдедамовая жена умерла, исчезла, испарилась и между нами больше никто не стоит. Тебе не нужно будет затевать сложный развод, и мы сможем быть вместе каждый день и каждую ночь… я буду засыпать рядом с тобой и просыпаться, буду готовить тебе завтрак, буду ловить каждое твое слово, угадывать каждое желание…
Я знаю, ты рассердишься на такие слова, но ничего, ведь я все равно не отправлю это письмо, как не отправила все остальные. Поэтому я могу писать тебе все, что захочу…»
Мне стало даже жалко несчастную Карину.
Надо же, как она втрескалась в этого фальшивого урода… даже повторяет его идиотские словечки… надо же — драдедамовый… что за слово такое? Откуда только он его выкопал, из какого бабкиного сундука?
Не найдя и здесь имени Карининого любовника, я развернула следующее письмо.
«Ты говоришь, что тоже любишь меня — но это неправда. Если бы ты действительно любил, ты сделал бы хоть что-то, чтобы мы были вместе. Нет, я для тебя ничто, а ты для меня — все, если мы расстанемся, меня просто в ту же минуту не станет…»
Надо же, а ведь она как в воду глядела. Любовник бросил ее — и она свихнулась, а потом и вовсе повесилась…
Я невольно расчувствовалась, даже перестала читать письма, встала, подошла к окну, выглянула на улицу.
Погода за окном была отвратительная, какая часто бывает в нашем городе осенью… Лил мелкий противный дождик, тусклый свет фонарей отражался в лужах, проезжающие машины разбрызгивали этот свет, немногочисленные прохожие робко жались к стенам домов, откуда с карнизов на них капала грязная вода. Да уж, погодка какая-то драдедамовая…
Вот черт, уже и ко мне привязалось это дурацкое словечко! Только этого мне не хватало!
Я взяла себя в руки, вернулась к столу и развернула следующее письмо Карины.
«Я не видела тебя уже два дня, и мне кажется, я начинаю сходить с ума. Мне то и дело слышатся звуки твоего голоса, а на улице кажется, что я вижу тебя. Сегодня я даже догнала мужчину, который со спины был на тебя похож, окликнула его. Он обернулся — и я увидела какое-то невзрачное драдедамовое лицо…»
Опять это идиотское, допотопное словечко! Боюсь, оно прилипнет ко мне, как репейник к собачьей шерсти, от него будет трудно отделаться…
Не найдя и здесь имени адресата, я отложила листок.
Письма кончились. Дальше в конверте лежала пожелтевшая от времени газетная вырезка.
Я развернула ее, разгладила.
Это был кусок старой газеты с фотографией и небольшой заметкой.
«Вчера в Выборгском районе открылся новый центр научно-технического творчества детей и юношества. Этот центр открыл в торжественной обстановке председатель комитета по делам молодежи Евгений Романецкий…»
На фотографии мужик лет сорока с гладким самодовольным лицом преуспевающего чиновника перерезал ленточку перед входом в какое-то здание. Вокруг стояли такие же чиновники, только рангом пониже, и два-три юных дарования — девочка с бантами, толстый мальчишка в очках и еще один, постарше, с косой челкой.
У главного мужика на фотографии были аккуратно выколоты глаза.
И тут я все поняла.
Я нашла то, что искала — имя и даже фамилию главного виновника сумасшествия и смерти Карины Фиолетовой.
Наверняка это он, Евгений Романецкий!
Все сходится. Две буквы на запонке, которую нашел в палате Карины доктор Чугунов, — это его инициалы, Е. Р.
Романецкий тщательно шифровал свои отношения с Кариной, он запрещал ей называть его в письмах — и она послушно соблюдала этот запрет, но не удержалась и сохранила газетную вырезку с его фотографией…
А когда он бросил ее — выколола на этой фотографии глаза…
С этого и началось ее сумасшествие.
Она кричала, рыдала, билась головой о стену, пока соседи не вызвали бригаду психиатров.
И единственная вещь, которую она пронесла в сумасшедший дом, — была запонка любовника с его инициалами…
В коридоре хлопнула дверь.
Это вернулась мать.
Теперь мы с ней остались в квартире одни, так, может, она все-таки была в магазине? Но нет, холодильник не лязгнул, стало быть, продуктов она не принесла. Ну, я так примерно и думала.
Я надеялась, что она уйдет к себе, но на сегодня мое везение закончилось.
Мать без стука вломилась в нашу с Петровной комнату.
— Чем ты здесь занимаешься? — проговорила она с порога, даже не переведя дыхание.
Все ясно: либо ей завтра на работу, либо нужно ехать в «Скворечник» насчет Поганца.
Так или иначе, она трезвая, потому что в психушке если учуют запах, то выгонят взашей. А я уже говорила, что если мать трезвая, то злая как ведьма, тут уж ничего не сделать.
Обычно в таких случаях я стараюсь не связываться, но сегодня был такой жуткий день, что я не сдержалась.
— А тебе-то что? — огрызнулась я. — Не помню, чтобы прежде это тебя интересовало!
— Не смей хамить матери! — воскликнула она с театральной интонацией. — Я тебя воспитала и имею право…
— Ты меня воспитала? Ты ничего не путаешь?
— Во всяком случае, я тебя родила! — Она немного сбавила обороты.
— И что?
— То, что я рассчитывала на твою помощь. Твой брат в больнице, и ты могла бы…
— Петровна, между прочим, тоже лежит в больнице, и только я ее навещаю! А ты даже не знаешь, где она! Видела бы ты эту драдедамовую палату!
И тут мать дернулась, как от удара, и попятилась. Лицо ее побледнело, а потом, наоборот, покраснело.
— Что ты сказала? — проговорила она чужим мертвым голосом и плюхнулась на диван.
— Что она лежит в жуткой палате чуть не на двадцать человек! Один храпит, другой стонет, третья скандалит!
— Нет, не это… другое… ты сказала слово… это слово… откуда ты его взяла?
— Какое слово? — я недоуменно взглянула на мать. — Драдедамовую, что ли?
— Ты с ним виделась?! — теперь мать вскочила с дивана и буквально позеленела. — Ты без моего ведома встречалась с Евгением? Как ты его нашла? Как ты посмела?
Глаза ее дико сверкали, она подбежала и схватила меня за плечи, едва не опрокинув стул, так что я оттолкнула ее и встала.
Теперь она никак не смогла бы до меня дотянуться, и я немного успокоилась.
Первой мыслью моей было, что мать сошла с катушек на почве белой горячки. То есть, выражаясь по-простому, словила белочку.
Но нет, такое бывает, если человек пьет без просыпу, а мать в последнее время из-за Поганца с этим делом подзавязала.
Тогда, значит, нервы не выдержали от долгого воздержания?
— Мам, ты чего? — я попятилась. — Ты о ком говоришь-то? Ты что — его знаешь?
Кажется, впервые в жизни я назвала ее мамой, но мы обе этого не заметили.
— Еще бы мне его не знать! — закричала мать, а потом вдруг замолчала.
— Ну? — теперь уже я легонько потрясла ее за плечи. — Говори уж, что знаешь, не тяни резину! Кто он такой?
— А ты не знаешь? — она смотрела с подозрением. — Если словечко его повторяешь, стало быть, ты с ним уже познакомилась!
— Да с кем? — завопила я, чувствуя, что разговор пошел по кругу. — С кем я познакомилась?
— С твоим отцом! — мать выплюнула мне это слово прямо в лицо.
— Что? — на этот раз я растерялась. — Как? С каким отцом?
— Ну, как же? Это слово… драдедамовое… я не слышала его ни от кого другого! Не знаю, где он его нашел, но повторял буквально через слово! Я его уже слышать не могла!
Я слушала мать — и все во мне переворачивалось.
Я не могла в это поверить.
Это дурацкое слово, которое пристало ко мне, как репей… может быть, это случайность, совпадение. Но в сочетании с именем… Евгений — не самое распространенное имя…
И если сложить уникальное словечко с этим именем… что же получается?
— Как его звали? — перебила я мать, которая была просто сама не своя.
— А ты не знаешь? — завела она прежнюю шарманку.
— Да говори уже толком! — рявкнула я. — В кои-то веки можешь ты сказать правду?
Она посмотрела на меня искоса.
— Хорошо, что ты на него совсем не похожа… Невозможно было бы видеть…
— Давай по порядку, — посоветовала я.
— Мне было девятнадцать лет… Я так его любила…
Дальше она долго распространялась, как они познакомились случайно не то в ресторане, не то в кафе, где она работала официанткой, как она влюбилась, как кошка, в немолодого, как она считала, солидного человека, как он красиво ухаживал, как они встречались месяца два или три и как он ее бросил, как только она забеременела мной. А она никак не могла поверить, что все кончено, протянула время и решила родить, а потом приехать к нему с грудным ребенком и…
— И что? — спросила я. — Ты думала, что в нем проснутся отцовские чувства и он снова воспылает к тебе любовью?
— Мне было девятнадцать лет! — отмахнулась она. — А потом, когда ты родилась…
— Ты решила, что с такой уродкой нечего и соваться к любовничку. И бросила меня на бабку, — закончила я. — Ясно, дальше можешь не рассказывать, я сама все знаю.
Мать вышла из комнаты, а я задумалась.
Получается, что Евгений Романецкий… любовник несчастной Карины Фиолетовой… мой отец? Вот это уж совпадение!
Никак в голове не укладывается.
Но какая же сволочь! Значит, Карина повесилась тридцать лет назад, а я родилась только через пять лет. То есть тот случай его ничему не научил, он продолжал соблазнять молодых женщин, а потом бросал их совершенно по-свински. Да может, и еще были случаи… Тоже мне, Казанова нашелся местного разлива!
От злости даже усталость куда-то пропала, и я решила кое-что узнать про моего, с позволения сказать, папашу. Даже противно его так называть.
Значит, Романецкий Евгений… ага Николаевич. А вот кстати, почему тогда я не Евгеньевна, а вовсе даже Сергеевна? Ага, что-то такое вспоминаю, бабка, когда пошла меня регистрировать в ЗАГС, то мало того что назвала Алевтиной, так еще и отчество дала своего покойного мужа, моего деда. Ну, вообще-то это правильно, тем более что по отчеству меня еще долго никто называть не будет.
Значит, вот он, господин Романецкий. Не очень-то много есть про него в Сети. Какие-то сообщения про… ага, вот он на каком-то форуме, вот конференция, которую проводит Министерство образования, и Романецкий награждает заслуженных учителей, вот встреча работников Управления транспорта с коллегами из других городов, и господин Романецкий тоже говорит речь и что-то там кому-то вручает.
О, папочка-то, оказывается, был шишкой на ровном месте!
Но все это было не так чтобы вчера… Куда же он подевался? Вышел на заслуженную пенсию? А, нет, остался на боевом посту, в строю, так сказать.
Теперь трудится в Управлении культуры. Про должность его сведений нет, стало быть, небольшая должность, незаметная. Но все же чиновник, на каких-то мероприятиях мелких мелькает. И вот буквально завтра…
Я не поверила своим глазам, когда прочитала, что завтра открывается в нашем районе художественная выставка, которая называется «Забытый город», и что посетят выставку разные значительные люди, и на открытии будет Романецкий Е. Н.
Очень удачно, значит, завтра я смогу его там застать.
Выставка открывалась в Молодежном культурном центре, бывшем клубе работников электротехнической промышленности, в народе именуемом «Лампочка».
Ладно, завтра пойду на эту выставку и понаблюдаю. Авось и увижу там своего знакомого злодея.
С этой мыслью я наконец заснула.
Заседание городского совета подходило к концу.
— Что там еще? — спросил господин бургомистр, скрывая зевок. Он уже устал и проголодался.
— Очень странное дело, — проговорил секретарь, сверившись с записями. — В нашем городе появилась картина, лицезрение которой некоторых горожан повергает в обморок, а иных и вовсе приводит к смерти.
— Картина? — недоверчиво переспросил бургомистр.
— Так точно, ваша честь. Картина. Вот она… — секретарь совета показал на картину средней величины, установленную на треножнике и закрытую тканью.
— Да, я слышал о какой-то дьявольской картине, — проговорил второй советник Корнелиус ван Маас.
— Дорогой Корнелиус, прошу вас, не называйте в этих стенах имя врага рода человеческого, — попенял советнику бургомистр.
— Прошу прощения, но иначе тут не скажешь…
— Прикажете открыть картину? — осведомился секретарь.
— Нет, ни в коем случае! — испуганно воскликнул бургомистр. — Сжечь ее, и дело с концом.
— Это не так просто, — вступил в разговор третий советник, адвокат мэтр Костнер. — Мы не можем уничтожить картину на основании одних только слухов. Следует провести дознание и убедиться, что она и впрямь так опасна.
— И как вы это себе представляете?
— Над этим нужно подумать. Кроме того, упомянутая картина является чьей-то собственностью, и, если мы ее сожжем, возникает вопрос о законной компенсации владельцу…
— Ну, это займет еще много времени, — бургомистр снова подавил зевок, — а мы сегодня и так слишком засиделись. Я предлагаю решить вопрос завтра, на утреннем заседании.
— А что делать с этой картиной?
— У меня есть идея, — второй советник оживился. — В камере при суде уже второй месяц содержится вор, приговоренный к повешению. А мы никак не можем найти человека на должность городского палача. Я предлагаю поместить вышеуказанную картину в ту же камеру. Если она оправдает слухи и вор умрет — мы убьем одним махом двух зайцев: убедимся в общественной опасности картины и обойдемся без палача.
— А что, это прекрасная идея! — И бургомистр поднялся из-за стола.
На следующее утро господа магистраты снова собрались в зале заседаний городского совета.
— Начнем сегодня с этой злополучной картины! — объявил бургомистр и повернулся к секретарю: — Пошлите за ней человека!
— Я уже послал.
— И где же картина?
— Ее нет, ваша честь! — заявил пожилой служитель.