— Да я, пожалуй, тоже…

Ксении хотелось поскорее отойти от хозяйки, а то она слишком подозрительно смотрит на сумку, в которой чуть шевельнулся Гастон. На ее счастье, в холле появился адвокат Лозовский.

— Вот кто мне нужен! — обрадовалась хозяйка. — Только… господи, никак не могу его имя выговорить…

— Збигнев Конрадович! — крикнула Ксения.

— Дамы… — адвокат приподнял воображаемую шляпу, — чем могу быть полезен?

И Ксения, уходя, успела услышать про бронь билета и про то, что в гостиницу пришло письмо от Голубевой А. И. с уведомлением вскрыть его только после ее отъезда.

Ксения насторожилась. Что еще придумала покойная старушенция?

В номере она выпустила Гастона и дала ему попить из раковины, после чего грустный пес улегся на кровать и задремал. А Ксении позвонил адвокат Лозовский и официальным тоном уведомил ее, что выполняет волю покойной мадам Голубевой, а именно: завтра утром собирает всех людей, так или иначе связанных с его почившей клиенткой, чтобы зачитать им письмо, которое она прислала. Встречу назначили в той же гостиной в одиннадцать часов утра.

Зная любовь своего заказчика к дешевым эффектам, Ксения ожидала, что ее, к примеру, похитят из душевой кабинки или же среди ночи кто-то войдет в номер. Но ничего не случилось, очевидно, в организации, что заказала ей работу, царила некоторая растерянность из-за покушения на связного.

Внимая страдальческому взгляду Гастона, Ксения позвонила в больницу, но там отказались давать какие-либо сведения до утра.

Ночь прошла относительно спокойно, если не считать того, что Ксения безуспешно пыталась понять, кто же ранил связного. И почему именно его, а не ее?

Да, но если предположить, что тот, кто убил несчастного водителя такси и пытался убить ее, — тот же самый человек (цыганка явно нанятая, чтобы отвести глаза, это они умеют), то зачем же это делать теперь, когда Ксения уже выполнила всю работу?

Почти всю, поправилась она. Ведь до сих пор она не выяснила, кто же из «близких» мадам Голубевой работал на преступную организацию. Значит, работа не закончена.



Велик и славен город Ершалаим.

Прекраснее всех зданий Ершалаима дворец царя Соломона.

Двадцать лет строился этот дворец, тысячи наемных работников трудились на этой стройке и десятки тысяч рабов со всего света — и построили дворец, которому нет равных нигде под луной.

Царь Соломон, мудрейший из мудрых, возлежал в покоях этого дворца с юной наложницей, которую только накануне купил у богатого заморского торговца. Стареющий царь перебирал бронзовые пряди ее волос, любовался ее смуглым лицом.

— Триста жен было у меня, — говорил царь юной женщине, — триста жен, а сколько наложниц — я уже позабыл, но ни одна из них не сравнится с тобой. Ты — как лилия из садов саронских, как роза Дамаска. Стройна ты, как дикая серна, пасущаяся на горах галаадских. Дыхание твое ароматно, как финикийские благовония.

Ничего не ответила смуглая красавица, только вздохнула печально.

— Не молод я уже, — продолжал Соломон, — прежние силы оставляют меня. Солнце не так ярко светит мне, как прежде, и лучшее вино горчит, но твои ласки словно вернули мне годы моей молодости. С тобой я снова почувствовал себя молодым охотником, преследующим на горах дикую серну.

И опять ничего не ответила красавица, и опять печальный вздох вырвался из ее груди.

— Вокруг меня — тщета и горечь, обиды и предательства. Сыновья мои, Ровоам и Иеровоам, грызутся из-за трона, как будто я уже умер. Жены мои ссорятся и наговаривают одна на другую. И только ты пришла в мои покои, как дуновение свежего ветра с равнин галилейских. Отчего же ты печальна, отчего не хочешь разделить радость мою?

— Хочешь ли ты, царь, услышать правду или предпочтешь красивую ложь?

— Отчего ты спрашиваешь, роза моего сада? Конечно, я хочу услышать правду.

— В той далекой, дикой стране, откуда я родом, я слышала рассказы о твоем величии и о твоей мудрости. Счастливая звезда привела меня сюда — и я убедилась, что в этих рассказах нет ни слова выдумки. Ты и правда мудр и велик. Однако я слышала, что у тебя есть волшебное кольцо, на котором начертаны слова на языке джиннов, кольцо, подаренное тебе царицей из далекой страны. Я слышала, что это кольцо способно творить чудеса — но ты не показал мне это кольцо. Должно быть, твоя любовь ко мне не так сильна, как ты говоришь.

— Неправда, цветок души моей! Сильна, как смерть, моя любовь. Нет ничего, что я не сделал бы для тебя. Если хочешь ты увидеть кольцо — ты увидишь его.

Не стал Соломон звать слуг, поднялся с ложа и подошел к шкафчику из драгоценного ливийского палисандра, украшенного слоновой костью. Открыл шкафчик ключом, который висел у него на шее, и достал шкатулку из зеленого оникса. Открыл шкатулку — и вынул из нее серебристое кольцо. Простое с виду кольцо, украшенное надписью на неведомом языке.

— Вот кольцо, о котором ты говорила. Довольна ли ты теперь, лилия моего сердца?

— Столько разговоров о нем — и ничего особенного! — проговорила юная наложница, рассмотрев кольцо. — Иди ко мне, царь! Иди ко мне, охотник, преследующий дикую серну! Натяни свой лук и пронзи меня своими стрелами!

Соломон убрал кольцо на прежнее место и возлег с юной наложницей, и показалось ему, что вернулись дни его молодости.

Когда же он насытился ее ласками и заснул, юная женщина поднялась с ложа, сняла с шеи спящего царя ключ, открыла палисандровый шкафчик, достала из него шкатулку, а из шкатулки — кольцо. Спрятав это кольцо на груди, выскользнула она из опочивальни, незамеченной проскользнула мимо стражи и покинула царский дворец.

Посреди ночи проснулся царь Соломон от какого-то странного беспокойства.

Он протянул руку, чтобы коснуться нежного и жаркого тела своей юной наложницы — но не нашел ее. Один он возлежал на ложе из слоновой кости, накрытом благоуханными сидонскими покрывалами.

Поднялся царь Соломон с ложа, оглядел покой, освещенный золотыми светильниками.

Не было в нем смуглой красавицы, не было юной женщины, в объятиях которой он почувствовал себя молодым.

Сначала хотел Соломон позвать стражу, но после передумал.

Негоже великому царю выказывать слабость и растерянность.

Прошел царь через ночной покой, вышел в коридор.

Перед дверью дремал молодой стражник.

Не стал будить его царь, прошел тихо по дворцовому коридору, пошел из комнаты в комнату, из одного покоя в другой.

Отворив очередную дверь, позвал: здесь ли ты, лилия моего сердца?

Никто не отозвался.

Шагнул вперед Соломон — и замер в удивлении.

Показалось ему, что ненароком ступил он в воду, в бассейн, где плавали медлительные золотые рыбы.

Попятился — но тут вспомнил, что много лет назад по его приказу сделали в этой комнате хрустальный пол, под который выпустили золотых рыб.

Хотел он тогда подшутить над красивой и умной женщиной, прибывшей из далекой страны. Хотел выведать ее маленькую тайну…

Соломон усмехнулся, вспомнив тот далекий день. Усмехнулся, вспомнив, как Балкида поддернула край своего хитона…

Много лет прошло с тех пор.

Жива ли та женщина? Кто знает!

Взглянул царь в хрустальный пол, как в зеркало, — и увидел отражение старого, немощного человека. Лицо его было покрыто морщинами, в поредевших волосах серебряных нитей было больше, чем темных, глаза потухли, плечи поникли, спина сгорбилась…

Я стар, понял Соломон. Жизнь моя прошла, как проходит все под луной.

Но отчего еще вчера не чувствовал я себя слабым и беспомощным?

Снова вспомнил Соломон ту женщину, царицу из далекой страны.

Она подарила ему кольцо, принадлежавшее джинну. Кольцо с надписью на неведомом языке. Подарила — и сказала, что кольцо это дарует ему долгую жизнь и великую удачу.

И тут вспомнил Соломон, что накануне пропавшая наложница говорила о том кольце и попросила царя показать его. И он открыл палисандровый шкафчик и показал кольцо юной женщине…

Беспокойство охватило Соломона.

Поспешно вернулся он в опочивальню, поспешно открыл шкафчик из ливийского палисандра, открыл шкатулку из оникса…

Не было внутри ее древнего кольца, кольца, подаренного Соломону царицей Савской, прекрасной и мудрой женщиной по имени Балкида.

В первое мгновение гнев наполнил душу Соломона.

Послать погоню по следу беглянки! Нагнать ее и отобрать кольцо, а саму ее заточить в подземный каземат…

Соломон позвонил в золотой колокольчик, вызывая охрану.

Но когда охранники вбежали в опочивальню, гнев оставил сердце старого царя и вернулась к нему прежняя мудрость.

Он вспомнил, какую радость принесла ему юная смуглянка, вспомнил, как благодаря ей снова почувствовал себя молодым, пусть и совсем ненадолго.

— Слушаем тебя, повелитель! — проговорил начальник стражи. — Ждем твоего приказа.

— Не будет никакого приказа! — ответил Соломон. — Возвращайтесь на свое место. Мне просто приснился дурной сон.



Назавтра Ксения рано утром вынесла Гастона на прогулку, купила ему два гамбургера, а вернувшись в номер, устроила ему постель во встроенном шкафу, рассудив, что туда горничная не полезет. Гастон согласился сидеть тихо и терпеливо ждать ее возвращения.

Ксения надела одежду и маску деловой женщины и отправилась на встречу с родственничками.

На этот раз Григорий не опоздал.

И снова у него было чувство, что все повторяется.

Снова почти все родственники собрались в той же самой комнате, только Василиса была одна, без матери, которая сейчас находилась в больнице. На вопрос Григория Василиса только помотала головой и прошептала, что все совсем плохо. Ну, что тут скажешь…

Снова сидел за конторкой адвокат Лозовский — в том же похоронном черном костюме, с тем же унылым и самоуверенным лицом.

И родственники расселись почти так же, как прошлый раз. Только на лицах у них не надежда и ожидание, как перед оглашением завещания, а растерянность и недоумение — чего еще от них хотят? Что еще учудила покойная Анна Ильинична?

Однако все пришли — вдруг, думают, покойная все же оставила еще какое-то распоряжение и им хоть что-то перепадет от ее щедрот? Или просто так зашли, от нечего делать. На самом-то деле ничего хорошего уж от тетки покойной никто не ждет. И он тоже.

Лозовский оглядел комнату, откашлялся и проговорил:

— Ну вот, кажется, все собрались.

— Все, кроме Веры Ивановны, — вставила Таня.

Сегодня волосы ее имели более яркий рыжий цвет, на шее же был повязан зеленый шелковый платочек. И отчего все рыжие думают, что им идет зеленое?..

— Мама в больнице! — подала голос Василиса. — А то ты не знаешь!

Вот эта выглядела сегодня еще хуже, чем всегда, хотя, кажется, куда уж хуже. Щеки ввалились, глаза запали и блестят лихорадочно, губы шевелятся, что-то бормоча. Молится, что ли?..

— Хватит уже тянуть! Для чего вообще вы нас сюда пригласили? — напряженным голосом осведомилась Эльвира.

Эта злющая, как ведьма, ну, такое никого не удивляет.

— Я пригласил вас, — торжественно начал Лозовский, — чтобы исполнить последнюю волю вашей покойной родственницы. Незадолго до смерти она отправила письмо, которое я должен вскрыть и прочитать в вашем присутствии. Это письмо пришло только сейчас.

— То есть, получается, она хотела, чтобы мы его получили после ее отъезда, — вставила Ксения, за что получила неодобрительный взгляд от адвоката.

— Что еще за письмо?

— Вот оно, перед вами! — Лозовский показал всем узкий конверт, аккуратно вскрыл ножницами, достал из него лист, заполненный мелким четким почерком.

— Я удостоверяю, что это почерк Анны Ильиничны! — сообщил он присутствующим.

— Да читай уже! — процедила Эльвира. — Сколько можно тянуть? Сил нет!

— Приступаю…

Лозовский поправил очки и начал:

— Сейчас, когда вы читаете это письмо, я уже далеко от вашего провинциального городишки…

— Да уж, еще как далеко! — язвительно прокомментировала Эльвира. — Дальше некуда!

— И что меня особенно радует — это то, что я больше никогда к вам не приеду, больше не увижу ваших лживых, завистливых физиономий… Я посмотрела на вас — и порадовалась, что живу на другом конце земного шара, далеко от этого провинциального зверинца. Порадовалась, что больше не встречу жутких вороватых сестричек Таню и Маню, сушеную воблу Василису с ее чокнутой мамашей, не встречу тряпку Михаила с его шлюхой-женой…

— Не хочу это слушать! — выпалил вдруг Михаил, поднимаясь со стула. — Не хочу больше вас видеть! Никого из вас! Если бы вы знали, как вы все мне осточертели! Меня от вас давно уже тошнит! Если вы хотите дальше слушать откровения покойной садистки — ради бога, а мне это не нужно! Все! Сыт по горло! — С этими словами он вышел из комнаты и захлопнул за собой дверь.

— Надо же — первый мужской поступок! — с неожиданным одобрением проговорила Татьяна.

Эльвира же молчала, хлопая глазами от удивления.

— Михаил прав, — произнес Роман Андреевич. — Нам незачем выслушивать это письмо, незачем выслушивать очередную порцию оскорблений…

— Нет уж, пускай дочитает! — перебила его Таня. — Может, дальше будет что-то интересное!

— Как же я вас всех ненавижу… — продолжил читать адвокат.

Он оторвался от письма и взглянул на присутствующих:

— Извините, это не мои слова, это я зачитываю текст письма… — И снова продолжил: — Нет, ненависть — слишком сильное чувство, я просто презираю вас. При муже мне приходилось вас терпеть, но сейчас я свободна и могу сказать все, что о вас думаю.

Я могу сказать, что вы все стоите друг друга. Даже Роман… он кажется с виду таким благородным, таким бескорыстным, но он, может быть, хуже всех. Ведь это он предал Николая, он виноват в том, что нам пришлось сбежать в спешке!

— Вот как? — оживилась Эльвира. — Я всегда подозревала, что этот старый сухарь — не тот, за кого себя выдает! В тихом омуте черти водятся! Ну-ка, Роман Андреевич, расскажите, что тетушка имела в виду? Народ интересуется!

— Понятия не имею, о чем она! — Роман Андреевич мрачно взглянул на Эльвиру.

— А вот я не верю! — не унималась та.

— Твое право, верить или не верить! — отрезал старик. — Я ничего не собираюсь объяснять!

Он и правда ничего не собирался объяснять этой курице. И никому другому. Слишком болезненными были до сих пор воспоминания о том времени.

Тогда тяжело заболела его жена, с которой Роман Андреевич прожил много лет. Детей у них не было, не к кому было обратиться, не с кем разделить эту тяжкую заботу. Жене могла помочь только срочная операция в дорогой немецкой клинике, но таких больших денег у Романа Андреевича не было.

Такие деньги были у его друга, Коли Голубева — и Роман, пересилив гордость, обратился к нему.

Он попросил у него денег — и не ожидал отказа. Все-таки старые друзья. Да и случай особый — не на квартиру просит, не на отпуск, а жену спасти…

Но Голубев отвел глаза и сказал:

— Извини, Рома, но сейчас я ничем не могу тебе помочь. У меня сейчас очень сложный период, нужны большие вложения, так что лишних денег нет.

— Лишних? — переспросил Роман. — Ты не понял, может быть? Алла умирает! Эти деньги нужны, чтобы ее спасти! Это не лишние деньги, они буквально жизненно необходимы!

— Я понимаю, Рома, и в другое время обязательно помог бы тебе. Но сейчас очень неудачный момент!

Роман вышел от Голубева, хлопнув дверью.

Он не спал ночь, а наутро к нему пришел криминальный тип по кличке Парашют и сказал, что слышал о его проблемах и поможет ему деньгами, если Роман подробно расскажет все, что знает о своем друге — о распорядке его дня, о привычках…

Роман готов был на все.

Надо ли говорить, что Парашют обманул Романа Андреевича, не дал ему никаких денег и Алла вскоре умерла. В довершение ко всему Николай Голубев от кого-то узнал об их беседе с Парашютом и полностью разорвал их отношения…

Лозовский тем временем продолжал читать письмо Анны Ильиничны:

— Теперь я могу сказать, что не выносила мерзкую домработницу Нюру, и особенно ее дочек, которые вечно шныряли по дому, всюду совали нос и тащили все, что плохо лежит…

— Это неправда! — вспыхнула Маня. — Мы никогда ничего не трогали… никогда! Она нам запретила в доме появляться, мы и не ходили, это все знают!

— Врешь! — неожиданно вступила Василиса. — А платочек шелковый на твоей сестрице не хозяйский? И не ври, что она его ей подарила!

Татьяна побагровела и схватилась за шею, на которой был повязан платок зеленого шелка.

— Это совсем не тот платок… этот я дома нашла…

— Ага, дома, — оживилась Эльвира, — да у тебя таких платков в принципе быть не может, это же натуральный шелк дорогущий, фирма!

Вдруг поднялась со своего места Ксения, подошла к Татьяне и взяла за уголок ее платок:

— Вот кстати, а откуда у вас этот платок? Где вы его взяли?

— Платок? Это мой платок… — растерянно пролепетала Таня и покосилась на сестру: — Скажи, Маня…

— А вот здесь краешек зашит… Это почему?

— Ну, порвался немножко… не выбрасывать же… такой красивый… я и зашила аккуратненько…

— Ну да, порвался, когда вы его вытаскивали из тайника! — проговорила Ксения.

— Из тайника? — Таня захлопала глазами. — Из какого тайника? Не знаю ни про какой тайник!

— Из тайника в доме Голубевых. Вот клочок от этого платка, который я там нашла! — И Ксения приложила к платку клочок тонкого зеленого шелка.

— Видите? В точности подходит!

— Дура Танька! — выпалила Мария. — Зачем ты взяла этот платок? Кто тебе позволил?

— Сама дура! — заорала Татьяна. — Откуда я знала, что он краденый? Смотрю — лежит вещь, ну я и… у меня к волосам подходит… знаешь ведь, что мне зеленое идет!

— Значит, это ты тогда залезла в тайник? — Ксения повернулась к Мане: — Значит, это ты взяла то, что там лежало? То, что было завернуто в зеленый платок? И где это теперь?

— Ничего не знаю! — выпалила Маня — и схватилась за вырез своего платья.

Платье на ней было серое, с серыми же неявными разводами, фасон мешком, и вырез сердечком совершенно к этому фасону не подходил.

— Ах, вот где оно!

Ксения ловко ухватила за цепочку, которая виднелась в вырезе платья, потянула за нее — и у нее в руке оказалось кольцо.

Простое кольцо из серебристого металла, украшенное надписью на каком-то неизвестном языке.

— Дура! — вскрикнула Маня сестре. — Зачем надела этот зеленый платок? Если бы не это, она бы ни за что не догадалась!

— А я почем знала? — Таня захлопала ресницами, накрашенными дешевой тушью, комками. — Лежал у тебя платок, красивый такой, я и взяла…

— А я тебе сколько раз говорила — не бери мои вещи!

— Мало ли, что ты говорила! Сама мою желтую кофточку сколько раз надевала!

— Ну хватит уже препираться! — оборвала сестер Ксения. — Все ясно. Ты украла кольцо? — Она в упор уставилась на Марию.

— Это не я! — уперлась та. — Ничего не знаю!

— Отпираться бесполезно! Тебя поймали за руку!

— Ничего не поймали! И вообще, там же пожар был, и все равно все бы сгорело! Да и то сказать — колечко-то слова доброго не стоит, даже не серебро, так, металл какой-то… ни камушка на нем никакого, ни другого чего…

— Ну, это, конечно, не так! — неожиданно вступил в разговор Роман Андреевич. — Это кольцо очень ценное. Никто достоверно не знает, сколько ему лет, но очень много.

— Заговорил… — насмешливо протянула Эльвира. — То молчал, как памятник неизвестному герою, а как про ценности речь зашла, так сразу заговорил!

— Эльвира Эдуардовна! — строго проговорил адвокат. — Прошу вас, соблюдайте приличия!

— Это она точно не умеет! — процедила Василиса.

— Ты еще тут будешь выступать!

— Мне здесь вообще делать нечего, у меня мать в больнице умирает, а я тут время теряю…

— Ну, так и проваливай! — Эльвира уперла руки в бока и тараном пошла на Василису: — Тебе тут вообще делать нечего, ты никто — и звать никак!

— Тише, тише! — шикнула на женщин Ксения и повернулась к Роману Андреевичу: — Вы что-то знали об этом кольце? Откуда?

— А ты почему здесь командуешь? — зашипела Эльвира. — Почему вопросы задаешь? Ты вообще кто такая?

— Эльвира Эдуардовна! — призвал ее к порядку адвокат, а Ксения посмотрела таким взглядом, что Эльвира отступила и плюхнулась на стул, до того ей стало неуютно.

Все снова повернулись к Роману Андреевичу.

— Мы ведь прежде очень дружили с Голубевыми, — начал тот. — И как-то Аня… Анна Ильинична обратилась ко мне, показала это кольцо и попросила узнать, что оно собой представляет, ценное ли. Как оно у нее оказалось, я не знаю, но…

— Это я знаю! — оживился Григорий.

— Не перебивайте его! — попросила Ксения. — Дайте договорить, потом свое расскажете!

Роман Андреевич, кажется, даже не заметил, что его перебили, он продолжал, задумчиво глядя перед собой, словно вглядываясь в далекое прошлое:

— Я вообще-то всегда интересовался разными древностями, нумизматикой, старыми документами, но настоящим специалистом не был. Так, на уровне грамотного любителя, дилетанта.

Мне показалось, что кольцо не представляет особой ценности, но я боялся ошибиться и показал его одному сотруднику московского музея, который в то время работал у нас в Козловске, проводил какие-то раскопки на месте, где когда-то были развалины средневековой крепости. Так вот он, как увидел это кольцо, буквально затрясся.

Оказалось, что кольцо это сделано из какого-то древнего сплава, секрет которого утрачен еще задолго до начала новой эры. Кажется, этот сплав называют ниневийской бронзой. А выглядит как новое, потому что этот сплав совершенно не подвержен коррозии. Самое же интересное — это надпись на кольце. Она сделана на раннешумерском языке и представляет собой магическое заклинание, обращенное к древнему божеству, кажется, Энлилю…

В общем, он сказал, что кольцо это очень ценное и что его музей готов предложить за него большие деньги.

Я передал эти слова Анне, но она забрала кольцо обратно и сказала, что денег ей хватает, а кольцо нужно самой. К тому времени дела у Николая шли хорошо, так что деньги у Голубевых действительно были. Тот археолог еще несколько раз приходил, уговаривал ее, но она ни в какую. Вот, собственно, и вся история… а как это кольцо оказалось у Анны, этого я не знаю…

— Я знаю как! — снова перебил его Григорий.

— Откуда? — недоверчиво проговорила Эльвира.

— От своей матери. От родной сестры тети Ани. Она мне эту историю рассказывала не один раз, особенно в самом конце своей жизни. Она перед смертью вообще очень часто вспоминала свое детство, часто и подробно, так что у меня та история буквально стоит перед глазами, как будто я ее сам видел.

Они с сестрой, с Аней, были еще девочками. Маме моей было лет десять, Анне — четырнадцать. Их мама послала за водой, тогда в доме не было водопровода и ходили на колонку.

Так вот, подошли они к колонке, а к ней в то же время с другой стороны подошла очень страшная женщина, настоящая ведьма. Вся в черном, седые патлы свисают до плеч, нос большущий, крючком, над губой нависает, изо рта единственный зуб торчит, глаза горят… Мама моя незадолго до того читала сказку о Мертвой царевне, так вот там на картинке была точно такая ведьма.

— Которая царевну яблочком отравила! — оживилась Татьяна.

— Вот-вот. Короче, идет эта ведьма, на суковатую палку опирается, а тут, возле самой колонки, уронила свою палку. Уронила, смотрит на девочек своими страшными глазами и говорит:

— Подайте!

Причем не просит, а будто приказывает.

Мама моя испугалась, за Анину спину спряталась. А Аня — ничего, не струсила, наклонилась, подала ведьме ее палку и в глаза смотрит, не отворачивается.

А ведьма палку взяла, спасибо не сказала и говорит:

— Дайте мне воды напиться!

А у девочек было два бидона для воды и жестяная кружка — чтобы можно было напиться свежей воды из колонки.

Мама моя сестре шепчет:

— Бежим отсюда! Мне девчонки рассказывали, что цыганки детей воруют, потом из них пирожки делают и около вокзала продают!

А ведьма эта все расслышала и говорит:

— Я не цыганка, я ассирийка. Я пирожками не торгую.

А в нашем городе и правда жили ассирийцы, их еще айсорами называют. Дворниками работали или сапожниками.

А ведьма повторяет:

— Ну, так что — дадите мне напиться?

Мама моя трясется от страха, а Аня налила воды в кружку и протянула ведьме:

— На, пей!

И не потому ведь, что пожалела старого человека — просто хотела показать, что все ей нипочем, что ничего она не боится.

А ведьма воды напилась, рот рукавом вытерла, вернула Ане кружку и говорит:

— Что не побоялась меня — молодец! Хвалю! За это будет тебе от меня подарок.

Сняла со своего скрюченного пальца кольцо — вот это самое — и протянула Ане.

Аня колечко схватила, ей что золото, что серебро — все едино, никогда ничего дороже меди не видела. И вообще, девчонки — как сороки, им лишь бы блестело. Хотела уже уйти, а тут старуха ее схватила своими крючковатыми пальцами за плечо, подтащила к себе и что-то ей на ухо зашептала.

Долго что-то шептала.

Мама моя трясется, а Аня стоит, слушает, и при этом лицо ее меняется.

Послушала, ведьма ее отпустила, Аня к сестре подошла, та глядит — а ведьма пропала, как и не бывало ее. Мама ее спросила, что ей та тетка на ухо шептала, а Аня ей — не твоего ума дело…

Вот, собственно, и вся история, — закончил Григорий. — А потом мама спрашивала у сестры про то кольцо, но Аня над ней смеялась и отвечала каждый раз по-разному: то, что ничего подобного не было, все сестричка выдумывает, а то, что было, и кольцо то у нее спрятано, и что кольцо — не простое, а волшебное, и приносит оно своему владельцу долгую жизнь и здоровье…

— Эх, Манька, — рассмеялась Татьяна, — зря ты это кольцо на шее носила, нужно было на палец надеть, глядишь — и перепало бы тебе чего хорошего!

Вместо ответа сестра вытянула вперед руки с толстыми пальцами. Было видно, что кольцо тут и на мизинец не налезет.

— Похоже, что сама Анна Ильинична в это верила, — проговорил Роман Андреевич. — Для того и приехала в Козловск, чтобы отыскать волшебное кольцо и вернуть себе здоровье!

«А ведь он прав! — подумала Ксения. — Эта версия все объясняет! Голубева приехала в город своей молодости не за воспоминаниями, не для того, чтобы на родню полюбоваться, а за кольцом, которое, по ее мнению, могло вернуть ей здоровье. Поехала в свой старый дом — а тайник пуст… тут ее и прихватили люди из клиники…»

И вдруг в мысли Ксении ворвался истошный крик.

— Мама! — кричала Василиса. — Мама в больнице! Мама при смерти, а тут… это кольцо… оно ее спасет!

С этими словами Василиса подскочила к Ксении, выхватила у нее кольцо и с неожиданной прытью бросилась прочь из комнаты.

Опомнившись, Ксения устремилась вслед за ней, но Василисы уже и след простыл.

— Да что это такое! — закричала Эльвира и бросилась за Ксенией, столкнувшись в дверях с двумя вороватыми сестричками. Пока они препирались, кто пройдет первым, Григорий, оставив хорошие манеры, просто подпихнул всю эту кучу-малу сзади и проскочил вперед.

Больница находилась неподалеку от гостиницы, так что за Григорием пристроились сестры, потом Эльвира, и уже за всеми ковылял, прихрамывая, Роман Андреевич.

Догнала Василису Ксения только в больнице, в палате ее матери.

Эту палату Вера Ивановна делила еще с тремя женщинами — с толстой грудастой теткой в цветастой ситцевой ночнушке, которая торопливо ела что-то из стеклянной баночки, боязливо оглядываясь по сторонам, древней старухой, лежащей лицом к стене и периодически вскрикивающей от боли, и молодой девчонкой с розовыми волосами, отгородившейся от остальных своим смартфоном.

Сама Вера Ивановна лежала возле открытого окна на спине, с закрытыми глазами и запавшим ртом, лицо ее было белее больничной простыни, и только изредка приподнимавшаяся грудь говорила о том, что она еще жива.

Солнце за окном закрыла туча, от этого лицо Веры Ивановны приобрело совсем уже мертвенный оттенок.

Василиса сидела возле ее кровати на стуле, держа ее за руку, и исступленно бормотала:

— Мама, мамочка, это колечко тебе поможет! Ну, давай же наденем его! Я прошу тебя!

Приглядевшись, Ксения увидела, что Василиса пытается надеть на палец матери серебристое колечко. То самое, из тайника. Но Вера Ивановна, казалось бы не подающая признаков жизни, сжимала руку, не давая надеть кольцо.

— Ну, мамочка, ну позволь… это тебе поможет…

Тут к Вере Ивановне на какое-то мгновение вернулась жизнь, она приоткрыла рот и едва слышно проговорила:

— Не надо… ничего не хочу…

— Ну, мамочка, не упрямься…

Тут Василиса скорее почувствовала, чем увидела появившуюся в дверях палаты Ксению. Она покосилась на нее и прошипела:

— Только подойди — убью! Я мать спасу, чего бы ни стоило!

Ксения, направившаяся было к кровати, остановилась в растерянности — столько страсти было в голосе и лице несчастной Василисы, что она не посмела помешать ей.

И тут Василиса сумела-таки разогнуть скрюченные пальцы матери и с трудом надела на безымянный палец заветное кольцо.

В это мгновение солнце проглянуло сквозь тучи, его луч коснулся лица умирающей старухи. Лицо Веры Ивановны чуть заметно порозовело, как будто к ней вернулась жизнь. В следующую секунду старая женщина открыла глаза, увидела дочь и проговорила тихо, но вполне ясно и отчетливо:

— Вася… Васенька…

— Помогло! — радостно воскликнула Василиса и, торжествуя, покосилась на Ксению. — Помогло колечко!

— Вася… — повторила Вера Ивановна и вцепилась в руку дочери. — Как ты на него похожа…

— На кого? — удивленно пролепетала дочь.

— На отца своего… просто его лицо… недаром она всегда меня ненавидела…

— Мама, о ком ты? Кто мой отец? Ты мне никогда не говорила… всегда переводила разговор…

— Коля… Николай… Николай Федорович…

— Дядя Коля? Голубев? Мама, что ты говоришь?

— Голубев? — закричала ворвавшаяся в палату Эльвира. — Вот это новость!

За ней протиснулись остальные.

— Я знаю, что я говорю! — твердо сказала Вера Ивановна и с помощью Василисы села на кровати, обведя всех ясным взглядом. — Любовь у нас с Николаем была, а не просто так. Только он тогда как раз на повышение пошел, директором фабрики его ставили, так что никак нельзя было ему с женой разводиться, анкету портить. А я молодая была, гордая, раз так, говорю, сама дочь воспитаю!

В общем, поссорились мы, я и денег от него не брала. Не хотела унижаться. А потом все завертелось… потом его чуть не убили, вот он и сорвался с места. Не простились мы с ним даже… А я все равно не жалею, что тебя родила, ты единственное, что у меня хорошего было. И о Коле память…

— Почему ты мне ничего не говорила? — Василиса опустилась на пол возле кровати.

— Оберегала тебя… и его тоже, пошли бы сплетни да слухи… город маленький, все друг про дружку всё знают…

— А тетя Аня… она знала?

— Знать не знала, но наверняка догадывалась. Жена ведь всегда поймет, что у мужа кто-то есть на стороне. Она-то на Нюрку грешила, что поломойкой у них работала, оттого и терпеть ее не могла. Только зря, Коля просто так к ней хорошо относился, родня она ему дальняя…

Вера Ивановна скривилась, потянула кольцо с пальца.

— Мама, что ты делаешь?! — вскрикнула Василиса и схватила ее за руку, попыталась остановить.

Но Вера Ивановна с неожиданной силой оттолкнула руку дочери и проговорила:

— Не хочу! Устала! Оставь меня в покое!

Она сдернула кольцо с пальца, отбросила. Серебристое колечко покатилось по полу, подкатилось к ногам Ксении.

И тут же солнце за окном померкло, лицо Веры Ивановны посерело, и глаза из ясных превратились в пустые и мутные. Она пристально, недобро взглянула на дочь и проскрипела:

— Ты кто такая? Я тебя узнала! Ты Марфа! Это ты у меня серебряные ложечки украла! Я все расскажу!

В следующее мгновение глаза ее закатились, рот широко открылся, из него вырвался хриплый мучительный вздох, и Вера Ивановна навсегда застыла.

— Мама! — всхлипнула Василиса, схватив мать за руку. — Мама, не уходи! Не уходи! Не оставляй меня! С кем же я останусь? Чем же я жить без тебя стану?

Никто ей не ответил, все замерли.

Упорно не замечая вновь прибывших, Василиса повернулась к девчонке со смартфоном:

— Позови врача! Не видишь — маме плохо!

— Да это ты ни черта не видишь! — огрызнулась девица. — На фига ей врач? Померла твоя мамаша! И хорошо — место у окна освободится, я его займу!

— Ничего ты не займешь! — перебила ее толстая тетка, перестав есть. — Я первая на это место!

Василиса схватилась за голову и завыла. Григорий сделал было шаг к ней, но замешкался, остальные попятились.

Ксения наклонилась, подобрала кольцо и торопливо вышла из палаты, посчитав, что тут обойдутся без нее.

Ксения шла по скверу возле памятника. В это время на аллее появился знакомый силуэт. Это был Михаил, муж Эльвиры. Ксения едва узнала его — снова он был невзрачный, неприметный.

— Как удачно, что я вас встретил! — проговорил Михаил, подходя к девушке.

— Да, пожалуй, действительно удачно. — Ксения вспомнила про Гастона, которого нужно было куда-то пристроить. — Как вы относитесь к собакам?

— Что? — Михаил удивленно поднял брови. — К каким еще собакам?

— Конкретно к таксам.

— При чем тут собаки? Вообще-то я вас искал. — Михаил придвинулся к ней поближе. — Я как раз хотел с вами поговорить.

— О чем? — удивленно спросила Ксения.

— Об Анне Ильиничне… вы знаете, вообще-то это такой непростой разговор… здесь есть такой важный момент…

— О чем вы?

Ксения подумала, что он узнал, что случилось в больнице, и теперь хочет перетянуть ее на свою сторону против Василисы. Вот уж что ей совершенно ни к чему.