– Ой, ну конечно хочу! – внезапно изменившись в лице, Маша с упреком сказала: – Она, наверное, будет выслушивать мои сны… Конечно, будет! А тебе вечно некогда!

Клим с раскаянием подтвердил:

– Это верно. Мне тут придется уехать… На какое-то время. Твоя подружка поживет с тобой, если ты, конечно, не против…

– Я не против, – деловито заявила Маша и выбралась из-под одеяла, спустив худенькие неровные ноги.

– Она ждет в соседней комнате.

Жена возмущенно всплеснула руками:

– Что ж ты сразу не сказал! Это невежливо – заставлять дорогую гостью столько ждать. Пусти же, я оденусь!

Перехватив ее подвижную руку, Клим умоляюще заглянул в почти бесцветные глаза:

– Это ничего, что я уезжаю?

– Да ничего, езжай, – она нетерпеливо высвободилась и побежала к платяному шкафу. – Где мое зеленое платье?

– Почему обязательно зеленое? – он невольно поморщился, опять настигнутый своей пьесой.

Маша наставительно произнесла:

– По телевизору говорили, что зеленый цвет успокаивает. Я же должна ей понравиться!

– Да, верно, – согласился Клим. – Тебе помочь?

Отмахнувшись, она быстро проговорила:

– Иди-иди! Я не люблю, когда ты смотришь.

Он послушно вышел из комнаты, ощущая сложное чувство облегчения, перерастающего в пустоту. Его не могло не раздосадовать то, как жена безболезненно с ним рассталась. Клим напоминал себе: Маша и не подозревает, что они прощаются навсегда. Но не мог избавиться от ощущения, что и в том случае это было бы для нее так же просто.

«Я только часть досадной реальности, вырывающей ее из мира снов, – подумал он, стараясь не поддаваться обиде. – Маша почти осуществила мечту Гамлета – уснуть и видеть сны…»

Клим вспомнил собственный сон, так внезапно изменивший его жизнь, и сказал себе, что, может, на этой грани двух миров и таится высшее блаженство, ведь ничего лучше того сна он так до сих пор и не пережил…

Перебирая в уме его незабываемые подробности, Клим познакомил женщин, вполуха выслушав восторженные Машины восклицания. И напоил обеих чаем… И наспех перемыл посуду… Но все это время главной его мыслью было то, что сейчас Зина, скорее всего, делает то же самое. И если отбросить условность расстояния, можно сказать, что они все делают вместе. Как ему и хотелось…

«Я буду беречь твои ручки, – мысленно обещал Клим, то и дело замирая от нежности, что вырывалась из сердца толчками. – Они у тебя такие красивые! Я надену на твой палец свое обручальное кольцо. Никто мне не помешает! Не может помешать… Ведь я так счастлив…»

Но какие-то досадные недоразумения все это время громоздились на не таком уж большом отрезке пути, отделяющем его от Зины. Жена разбила масленку и принялась бесполезно топтаться вокруг, приговаривая:

– К счастью! К счастью!

Хотя даже оттенка счастья не было в том, что Климу пришлось оттирать с пола жирное пятно. Однако он проделал все терпеливо и тщательно, каждую минуту помня о том, что больше ему, скорее всего, не придется этим заниматься.

– Тебя я возьму с собой, – шепотом пообещал он Кузе, помогавшему справиться с маслом. – Ты ведь ей понравился…

Не испытывая никакой досады, он поцеловал Машу у порога и успокоил себя тем, что это еще не в последний раз. В любом случае ему придется вернуться. Он убеждал себя, что только за вещами…

У нотариуса неожиданно оказалась очередь, хотя по телефону Клима заверили, что если он готов все немедленно оплатить, то никаких проволочек не возникнет. А перед этим они с Лидией Максимовной битых полчаса ждали автобуса… Изнывая от нетерпения, Клим с подозрением поглядывал на людей, которые, сами того не подозревая, не давали ему встретиться с Зиной. Один раз ему даже пришло в голову, будто все эти люди посланы кем-то специально, чтобы задержать его и помешать случиться самому важному. Но Клим сразу же напомнил себе, что именно от таких мыслей он все эти годы и лечил других…

Когда они наконец оказались на улице со всеми необходимыми бумагами в руках, Клим чувствовал себя постаревшим на целую вечность. Заметив это, Лидия Максимовна с сестринской заботой взяла его за рукав:

– Ну что вы так нервничаете! Еще без четверти двенадцать, вы успеете.

– А я говорил вам, что мне нужно к двенадцати? – удивился Клим. Он этого не помнил.

– Вы то и дело повторяли: «Уже двенадцатый час… Уже двенадцатый…»

– Да? Может быть… Я что-то не в себе.

– Немудрено. Ну, бегите же! Не буду вас задерживать… Значит, встречаемся вечером, как договорились?

Клим наспех кивнул, хотя не помнил и того, что они договаривались о встрече. Отдав ей документы, он быстро пошел вдоль безрадостного ряда кирпичных пятиэтажек, машинально выхватывая взглядом наклеенные на всех углах объявления. Почти на каждом встречалось одно, на котором крупными буквами было выделено слово «судьба».

«Что это значит? – все больше волнуясь, гадал Клим. – Предсказывают судьбу? Может, мне следовало обратиться? Еще двадцать лет назад… Или не поздно и теперь? Если б знать, что скажут правду… Но это наверняка шарлатаны. Боюсь, свою судьбу можно узнать только при личной встрече».

Завидев дворец, окруженный защитной стеной старых тополей, он едва не побежал, но успел сообразить, что Иван может следить за ним из окна. Климу ничуть не хотелось выглядеть смешным в его глазах. Он нащупал спрятанные во внутреннем кармане джинсовки бумаги, которые нес Ивану, и попытался представить, какие неприятности могут из-за этого быть.

«Наверное, это уголовно наказуемо, – безразлично подумал Клим и усмехнулся. – Разве это сейчас может иметь значение? Да нет… Раз Иван в этом замешан, то ничего не случится. Уж он-то всегда выйдет сухим из воды…»

Чуть замедлив шаг возле знакомой черемухи, уже расставшейся со своим белым опереньем, Клим улыбнулся, вспомнив, как пытался рассказать Зине про свой сон и как она боялась его услышать. А потом все закрутилось так стремительно и с каждый минутой продолжало раскручиваться, что ни он, ни она уже и представить не могли, куда их вынесет…

Клим опять со страхом предположил, что может не понравиться ей, когда они наконец станут близки. И принялся убеждать себя, что должен верить Зине: она ведь говорила, что такое невозможно. «Я уж постараюсь», – застенчиво усмехнулся и слегка покраснел, вообразив, как именно будет стараться.

Во дворце Клим не обнаружил ни одной живой души, даже вахтерши не оказалось на месте. Неуверенно поозиравшись и прислушавшись, он прошел в зрительный зал, где обычно бывали репетиции, но и здесь было пусто.

– Они еще не пришли, – сказал Клим вслух, отказываясь верить в то, что его обманули.

Но тут тяжелая дверь легко распахнулась, и во дворец ворвался Иван, смеющийся и красивый. Он за руку тянул за собой Зину, и она тоже смеялась чему-то, а заметив Клима, радостно взмахнула другой рукой. У него холодно остановилось сердце: «Они помирились. Сейчас она скажет, что остается с ним… Что у них дети… Что так будет правильно. Почему они оба в белом? Как настоящая пара аистов…»

Но вместо нее заговорил Иван:

– Мы сильно опоздали? Прости, приятель. Обговаривали создавшееся положение. Все не так просто, понимаешь?

– Конечно, – боясь снова поверить, что счастье еще не покинуло его, тихо сказал Клим.

Зина отняла наконец у мужа свою руку и, робко взглянув на него, шагнула к Климу. Пальцы у нее оказались горячими, и ему стало неприятно от того, что согрела их не его рука. Но Клим накрыл эти пальцы своей, будто надеялся стереть чужое тепло.

– Иван все-таки хочет поставить твою новую пьесу, – возбужденно заговорила она. – Это же и для тебя важно, правда?

Клим в замешательстве пробормотал:

– Я ведь ее только начал…

– Ну ничего! Ради этого можно и потерпеть… Думаешь, мне не хочется, чтобы все скорее разрешилось? Но это ведь твоя пьеса! Она должна быть поставлена. А Иван сделает это лучше всех!

Иван скромно вставил:

– Ну, может, уж не лучше всех…

– А если я никогда ее не напишу? – упавшим голосом спросил Клим. – Я ведь не настоящий драматург. У меня нет никакого опыта. И я… Я не хочу ждать! Не нужна мне никакая постановка! Такой ценой…

– Ну, может, ты передумаешь, когда я тебе покажу, что я придумал для твоей пьесы, – выразительно расширив глаза, сказал Иван.

Клим оскорбленно вскинул голову:

– Зачем это? Я ведь говорил, что не признаю совместного творчества.

Иван вытянул губы трубочкой, словно уговаривал ребенка:

– Да это всего лишь пластический этюд! Это ведь по моей части, правильно? Но может, тебе это пригодится. Я только хочу тебе показать, не отбрыкивайся! Я затем вас и собрал… Не захочешь, чтоб я ставил, – твое дело. Но это ты должен увидеть.

Клим неуверенно шевельнул плечами:

– Ну хорошо…

Просияв, Иван деловито распорядился:

– Пошли в зал. Мы обыграем все на сцене, а ты садись в пятый ряд и смотри.

– Почему именно в пятый? – спросил Клим, следом за ними шагая к сцене.

На ходу оглянувшись, тот блеснул улыбкой:

– Мое любимое место. Садись.

С неохотой выпустив руку Зины, которая вела его, как маленького, Клим послушно устроился возле прохода и проводил Тараниных взглядом. Иван взбежал на сцену первым и, раскинув руки, легко прошелся вдоль рампы:

– Аист! Эй, автор, тебе нравятся аисты?

– Не знаю, – громко ответил Клим, думая, что его плохо слышно из зала.

– Не ори так, здесь хорошая акустика. Почему не знаешь? Как же ты собираешься писать о них, если не определился? А что тебя в них смущает? Аисты приносят детей!

Клим сдержанно напомнил:

– Аист выпустил в свет нечистую силу…

– Аист – верная птица! – выкрикнул Иван и снова пробежался по сцене, изображая полет.

Повернувшись к нему, Зина сказала:

– Они производят «чистки» своих рядов.

– И правильно делают! – отозвался Иван из глубины сцены. – Естественный отбор. Слабые особи только путаются под ногами и мешают жить сильным птицам. От них все равно никакого толку…

Внезапно оборвав себя, он встревоженно спросил:

– Клим, ты принес справки?

– Да, – он похлопал по груди.

Иван спрыгнул в зал и быстро подошел к нему:

– Давай.

– Что за справки? – с подозрением спросила Зина.

Не оборачиваясь, Таранин отрезал:

– Это наши дела… Ну, давай же!

– Прямо сейчас? – Клим неохотно протянул бумаги.

Вырвав их, Иван наспех пробежал написанное глазами и, кивнув, спрятал все в красивую кожаную барсетку. Когда он вернулся на сцену, Клим с некоторой завистью подумал: «Такая улыбка и не из пятого ряда видна…»

– Отлично! – крикнул Иван. – Теперь моя очередь.

– Мне здесь остаться? – спросила Зина.

– А как же! Это ведь твоя сцена.

– Моя? Но ты даже не объяснил, что я должна делать!

– А ничего и не надо делать, – успокоил Иван. – Делать будут с тобой… Эй, автор!

Клим сердито прикрикнул:

– Перестань меня так называть!

– Прости, дорогой, – насмешливо отозвался тот. – У тебя необычное имя… Оно тебе нравится?

– Хватит меня допрашивать! Что мне нравится, что не нравится… Если ты ничего не собираешься нам показывать, то мы уходим.

Изобразив панический ужас, Иван визгливо вскричал:

– О нет! Не покидайте меня так скоро! Я покажу вам… Клянусь, что я вам покажу…

Он опять прошелся по сцене, разминая руки, будто собирался взлететь, потом повернулся к залу и с пафосом обратился к невидимому зрителю:

– Мои верные друзья, я играю сегодня для вас! Мои верные. Верные… Сейчас я нарушу все возможные традиции. Мы начнем наше действие с финала.

– То есть как? – растерялась Зина.

– Молчи! Время твоей реплики еще не пришло. Итак, мы покажем сейчас финальную сцену. Мы разыграем ее прямо на ходу, ведь все действующие лица подобрались как нельзя кстати… Эй, ав… Ох, пардон! Клим, ты помнишь, что я прочитал об аистах? Неужели забыл? Как ты мог?

Силясь понять, о чем именно тот говорит, Клим пожал плечами. Иван сбивал его с толку, и ему никак не удавалось сосредоточиться. Он видел перед собой то птицу, то паяца, и маски менялись так быстро, что требовалось приложить усилие, чтобы за ними уследить.

– Ты помнишь, Клим! – уверенно заявил Таранин. – Ты не мог этого забыть. Тебе хочется забыть – вот это верно.

– Почему? – спросил он.

– Потому что тебе это не понравилось. Даже больше, чем то, что аист выпустил в мир гадов. Уж с гадами-то мириться у тебя получается, когда тебе это нужно… Вот в чем разница между нами: ты заставляешь себя мириться с тем, что считаешь злом. А я уничтожаю то, что кажется злом мне.

Зина встревоженно оглядела обоих и поправила остриженные волосы, которые нравились Климу все больше:

– О чем вы говорите?

– Да, о чем ты говоришь? – подхватил Клим, почуяв недоброе.

Иван сделал возмущенный жест:

– Да вы совсем простачки, дети мои! Даже скучно… Ведь мой замысел лежит на поверхности, неужели вы его не видите?

– Я ничего не вижу! – рассердилась Зина. – И перестань выставлять нас идиотами!

Он захохотал, запрокинув голову:

– Актриса должна быть дурой! Хорошо сказано, ей-богу!

Она сухо напомнила:

– Ты тоже актер.

– Но я уже развился до режиссера, – перестав смеяться, Иван картинно отер слезы. – Ну ладно, раз вы ни черта сами не видите, придется объяснять на пальцах… Наша финальная сцена будет носить кодовое название «Суд над самкой, заподозренной в измене».

– Не смешно! – резко выкрикнула Зина, отступив.

Указывая на нее пальцем, Иван заливисто захохотал:

– Испугалась! Вот что значит нечистая совесть… Не бойся.

Внезапно сморщившись, он вдруг крикнул:

– Занька, так ты не шутишь? Ты действительно решила уйти от меня? Ты думаешь, я тебе позволю?

Она вся сжалась и беспомощно повернула к Климу похудевшее лицо. Вскочив, он хотел прийти ей на помощь, но Иван опять резко вскинул руку и выкрикнул, шагнув к краю сцены:

– Сидеть! Зритель не имеет права вмешиваться в ход действия!

– Разве это спектакль? – через силу сдерживаясь, спросил Клим.

– А ты думал что? Забыл старика Шекспира? Весь мир… И далее по тексту… Смотри, жена! Я – аист. Видишь аиста?

Он как-то неуловимо изогнулся, и в походке его появилось что-то птичье. Оглядев его, Зина мрачно сказал:

– Вижу.

– А ты? – повернулся он к Климу.

– И я…

– А ты видишь, как мне больно? Это больно, когда тебя предают… Ты знал это, автор?

Не ответив, Клим стиснул подлокотники кресла. Выждав, Иван сказал за него:

– Ты знал. Ты же талантливый человек, черт бы тебя побрал… А вдобавок еще и доктор. Психиатр, да? В таком случае ты хорошо знаешь, как ведет себя человек в состоянии аффекта.

На последнем слове Клим вскочил и бросился к сцене. Но Иван опередил его. Подскочив к Зине, он звонко крикнул:

– Он убивает! Верховный суд аистов вынес смертный приговор!

– Берегись! – закричал Клим и в ту же секунду понял, что опоздал.

Уронив нож, Иван сделал шаг назад, а Клим, словно повинуясь натяжению невидимой нити, шаг вперед. Зина не упала. Она стояла к нему боком и с каким-то удивлением рассматривала пятно, с хищной прожорливостью заглатывающее ее грудь. Оцепенев, Клим смотрел на кровь и чувствовал, что она вытекает из него – бесшумно и неумолимо.

– Я умираю? – вдруг жалобно спросила Зина и, захлебнувшись, упала на колени.

Клим подскочил к ней одним прыжком и крикнул, срывая голос:

– Вызови же «Скорую»!

– Зачем? – спросил Иван, не шевельнувшись. – Я не для того это сделал, чтобы ее спасли. Вот что ты наделала, Занька! – крикнул он, взмахнув стиснутыми кулаками. – Зачем? Ведь все было так хорошо!

– Нет, – прошептал Клим. – Не надо…

Ему тоже хотелось кричать, вопить от ужаса и беспомощности, но он боялся напугать Зину, которая пыталась что-то сказать. Вместо слов на ее губах вздувались красные пузыри.

– Дай телефон! – едва не плача, взмолился Клим. – Я все для тебя сделаю! Дай телефон… Она же умрет!

– Конечно умрет. Вы должны были раньше подумать, что со мной нельзя так поступать, – уже успокоившись, согласился Иван. – Я ведь предупреждал, что вам меня не одолеть… Но вы ничего не желали слышать!

– Клим…

Он склонился к самому ее лицу:

– Да, милая моя, любимая…

– Всё… самое хорошее… случается только во сне… – у нее в горле влажно захрипело, и Клим закричал от этого жуткого звука, уже поняв, что больше не может ее испугать.

Она доверчиво обмякла в его руках, не сумевших защитить ее и даже не приласкавших так, как этого обоим хотелось. Воздух сгущался, застревая в горле, и все резче пах кровью, будто у Клима тоже вздувались на губах красные пузыри. Он сглатывал их, а они надувались снова и снова, мешая дышать.

«Почему я жив?! – кричал в нем от горя каждый нерв. – Зачем я жив?»

Осторожно опустив Зинино тело, Клим поднял валявшийся рядом нож и почти вслепую, пытаясь сморгнуть пелену, пошел к Ивану. И не подумав отступать, тот хмуро бросил:

– Ну-ну, не дури. Ты ведь не оставишь ее детей круглыми сиротами… Они тебе понравились. Нет, ты этого не сделаешь. Но ты должен был схватиться за нож! Бессмысленный порыв… Это как раз в вашем духе… Я все рассчитал правильно. Все-таки я гениальный режиссер! Господин доктор…

Тяжело дыша, Клим остановился посреди сцены, с трудом понимая, где находится и что должен делать. Он помнил только, что его жизнь кончилась, и удивлялся тому, как ему по-прежнему больно. Улавливая отдельные слова, он слышал, что Иван взволнованно кричит кому-то по телефону о совершенном убийстве и четко произносит его, Клима, имя. И просит выслать наряд милиции, ведь преступник все еще вооружен и явно опасен…

Клим слышал все это, но не понимал, думая лишь о том, что не догадался сказать Зине: тот сон был вовсе не сном. Это было предсказание судьбы… Недаром это слово было написано на всех углах. Их будущей судьбы из будущей жизни, где все случится так, как ему увиделось: и старая береза, вся в наростах чаги, и длинные косы, и он в ней… Клим уже знал: чтобы прийти к этому, ему предстоит долго-долго брести беспросветным коридором жизни, разбиваясь в кровь о каждый выступ, потому что тоска всегда бывает сложена на славу. Но он знал и то, что в конце каждого коридора бывает выход, и даже сейчас не сомневался, что заставит себя дойти. Чтобы увидеть березу и дымчатые косы…

Отбросив липкий нож, он вернулся к Зине и тяжело осел рядом.

– Я обещал унести тебя в сказочную страну… Я унесу тебя.

Руки у него дрожали, и в голове было мутно и мягко, будто она заполнилась одной лишь кровью. Но сил все же хватило на то, чтобы поднять Зину и прижать к груди. Он не забывал, что Иван следит за ним, но это было неважно… Все на свете было теперь неважно. Как они и предполагали…

Клим осторожно спустился со сцены, поддерживая сгибом локтя Зинину голову, чтобы она не откидывалась. Он шел, не оглядываясь и не останавливаясь, уверенный, что Иван его не остановит. Теперь уже нет…

– Теперь он тебя не отберет, – прошептал он, прижавшись щекой к мокрому красному пятну. Потом посмотрел на него и опять сказал вслух: – А я ждал, что твой желтый цвет сменится зеленым… Как та трава… Как листья… А он вспыхнул очередным запретом… В этой жизни ничего нельзя, милая… Ничего. Даже чуточку счастья человеку нельзя получить перед старостью. Прости, милая… Я всего лишь человек.

Он вынес ее на воздух, куда Зина однажды позвала его. Когда-то… Несколько дней назад…

«Вся моя жизнь вместилась в несколько дней», – Клим вдруг заплакал в голос, взвыл, запрокинув голову, но не испугался этого и не устыдился.

– За что?! – закричал он, желая только одного – выплеснуть горлом оставшуюся в нем жизнь. – Ну за что? Это же не я их выпустил!

Остальные звуки ушли из мира следом за Зиной. По крайней мере, Клим их не слышал. Он шел навстречу лесу, который пытался отступить, избежать встречи с человеком, что нес ему свое горе и кричал от боли, превращаясь в зверя, у которого нет никаких мыслей, нет памяти, нет надежд. Осыпавшаяся черемуха сиротливо глядела им вслед, но Клим ее не заметил. Он видел только бор, что начинался за дворцом, и старые качели, на которые нельзя было садиться. И помнил: на земле нет другого места, где они могут укрыться. Деревья метались вокруг смазанными зелеными полукружьями, обманчиво светясь тем разрешающим все цветом, который теперь уже был ни к чему.

Наконец в его сознании совпали картинки – искомая и найденная. Прижав Зину еще крепче, потому что теперь он делал это более осознанно, Клим огляделся и нашел, что это место очень похоже на то, до которого он все равно не смог бы ее донести. Кругом росли березы, а овраг, на другом берегу которого светилась еще не облетевшая черемуха, напоминал змеиный лог.

– Все у нас не до конца совпало с тем сном…

Он осторожно положил Зину так, чтоб ее голова была чуть приподнята, и лег рядом, ощутив и тепло травы, и запах прогретой хвои тех сосен, которые хоть и потеснились, пропустив березы вперед, но совсем уходить не собирались. Клима обрадовало, что чувства вернулись, ведь теперь он мог оценить, хорошее ли выбрал место.

– Здесь красиво, – сказал он, придирчиво оглядевшись, как сделала Зина в его сне. – Но я все равно ничего не вижу, кроме тебя…

Но жизнь, протестуя, привлекла его взгляд к двум кузнечикам, один из которых был чуть поменьше другого. «Это их поляна любви», – догадался Клим и сказал об этом Зине. Вспугнутая звуком его голоса, самка метнулась в сторону и слилась с густой зеленью.

– Беги же за ней! – вырвалось у Клима. – Ну что ж ты, глупый… Ты тоже… упустил время. Теперь уж поздно…

Слезы жгли ему глаза, и он перестал видеть осиротевшего кузнечика, который так и сидел рядом с Зининой рукой, оцепенев от горя.

– Мы будем ждать, – вслепую шепнул ему Клим и, больно надавливая, вытер глаза. – Они должны к нам вернуться… Если нет, то какой смысл во всем остальном?

Он посмотрел на Зинино лицо, которое было так спокойно, будто она пыталась сказать ему: «Ну конечно, я вернусь! О чем ты говоришь! Сейчас просто не наше время…»

Погладив ее неподвижную щеку, Клим тихо проговорил, касаясь губами прохладной мочки уха:

– Давай останемся здесь… Это немного не то место… Но это неважно! Мы будем жить здесь долго и счастливо, как ты обещала. И у нас родятся дети… Много-много, целая труппа. И у них будут шоколадные, блестящие от радости глаза. Ведь ты передашь им с молоком свою радость. Ты – радость. Моя единственная радость… Другой у меня и не было… Никогда не было. Но будет! Все это будет. Ты будешь…

Он провел рукой по ее коротким мягким волосам, улыбнулся:

– Не случайно же я видел во сне все так явно. Пусть сейчас нас с тобой больше нет… Но в будущем! Должно же оно когда-нибудь наступить… Они перестанут одерживать над нами верх. И тогда… Ты слышишь, милая? Мы будем. Вот посмотришь… Иначе зачем вообще люди видят сны?

И вдруг она еле слышно простонала в ответ…