— Да, простите… Говорите, это был не первый их турпоход? — поинтересовался Валентин Рожнов.

— Не первый, — ответила Терехина. — Третий.

— Вот даже как… И они ушли без вас? — продолжал спрашивать старший оперуполномоченный.

— Да, — последовал ответ.

— А до этого вы с ними, значит, ходили? — последовал новый вопрос от капитана милиции.

— Да. Два раза, — промолвила Терехина.

— И куда? — снова поинтересовался Валя Рожнов. — Можете вспомнить?

— Маршрут у нас был один; добирались до поселка Васильево, там переправлялись на правый берег Волги, пешком топали до устья реки Свияги и потом километров пять шли вверх по реке, чтобы быть от деревень подальше, чтобы нам никто не мешал отдыхать так, как мы хотим. Там у нас местечко было выбрано коронное, лучше и не найти, — увлеклась собственным рассказом Полина Терехина. Было видно, что воспоминания о том времени доставляют ей удовольствие и греют душу. — Представляете: сначала берег крутой, и надо спускаться осторожно, держась за руки, чтобы не упасть и не скатиться прямиком в воду. Метров за семь от воды берег становится пологим, почти горизонтальным, имеющим крохотную полянку почти у самой реки — как раз, чтобы пару палаток поставить и костер развести. У самого берега две склонившиеся плакучие ивы ветками до самой воды едва не достают, будто девушки с косами к реке наклонились и о чем-то с ней шепчутся… Вечером и рано поутру рыба плещется, птицы поют, коромыслики летают — красота! Душа прямо-таки поет… — Полина Терехина растянула губы в улыбке и устремила взгляд в одну, только ей видимую точку. — В голове только хорошие мысли, потому как плохие в таком месте просто не могут прийти в голову… А на обед — уха из окуньков и щук, что парни наловили. Наваристая и вку-усна-ая-а, — тарелку съешь и еще хочется. Однажды сазана поймали здоровенного, какие, наверное, лет сто назад водились, а сейчас — редкость. Так два дня его ели…

Терехина вдруг резко замолчала, сообразив, что уж чрезмерно увлеклась рассказом и далекими воспоминаниями, которые во многом были личностными и частично раскрывающими ее душу. А выслушивает ее откровения человек, которого она впервые видит. Было заметно, что ей стало весьма неловко перед молодым капитаном милиции, внимательно ее слушавшим.

— Ну, спасибо вам, вы мне очень помогли, — поблагодарил Рожнов женщину и потопал в городское Управление, понимая, что нарыл информацию, которую пока не знает, как использовать. Но то, что он не зря побеседовал с одногруппниками Эдуарда Кочемасова Владимиром Перегудовым и Полиной Терехиной, это Валентин знал точно.

Глава 9. Продолжайте жить как жили

После ухода милиционера Полина Терехина какое-то время сидела неподвижно, собрав на лбу несколько длинных неглубоких морщин, в обычное время совершенно незаметных, и о чем-то размышляла. Потом, поручив своему старшенькому на время заботу о сестренке, оделась и пошла звонить Нинель Яковлевой, чтобы сообщить новость. Телефонная будка была не так-то и близко, у Дворца культуры работников льнокомбината на Гладилова, так что пришлось топать прилично.

Стекла в телефонной будке отсутствовали — расколотила местная шпана. Ее ведь хлебом не корми, а только дай возможность побезобразничать. Железная дверь будки с облупившейся красной краской была полуоткрыта, сама трубка не лежала на рычажке, а висела на коротком металлическом проводе, из которой раздавались испуганные короткие гудки.

Полина повесила трубку на место, потом сняла: уличный телефон работал. Иначе пришлось либо возвращаться назад, либо топать к Красным воротам, что у парка Петрова, а это еще добрых пятьсот метров.

Полина опустила в прорезь мелочь, набрала номер и дождалась, когда на том конце телефонного провода снимут трубку.

— У меня сегодня был милиционер! — едва поздоровавшись с Нинель, сообщила ей Полина Терехина. — Представляешь, он расспрашивал о нашей институтской компании.

— О ком именно?

— Ну, о Кондратьеве, Кочемасове, Бекетове, Федынцеве, о тебе…

— И обо мне расспрашивал? — с тревогой переспросила Яковлева, и Полина поняла, что подруга явно растеряна, если не сказать испугана.

— Да, — ответила Терехина, не понимая, что в ее словах могло так напугать Полину.

— А что он обо мне хотел знать? — почти потребовала у подруги ответа Терехина.

— Ну, например, что тебя объединяет с Кондратьевым, Федынцевым и Беком, — не замедлила с ответом Полина. — Не объединяло, когда мы все учились в институте, а объединяет именно сейчас. Вы ведь недавно встречались, верно?

— Ну да, встречались, — не очень твердо ответила Нинель Яковлева.

— Это он мне сказал. Милиционер, что приходил, — поведала подруге Полина, ожидая пояснения, откуда этот милиционер знает об их встрече. Однако никакого пояснения не последовало. Нинель какое-то время молчала, после чего осторожно спросила:

— А о Васе Кудряшове этот милиционер тоже спрашивал?

— И о нем тоже спросил, — промолвила Полина.

— И что ты ему ответила? — опять растерянно и с явной тревогой в голосе спросила Нинель.

— Что он после третьего курса бросил институт и забился в какой-то медвежий угол, и от него лет десять уже нет ни слуху ни духу, — последовал ответ.

— А еще что спрашивал? — Голос Нинель Яковлевой продолжал оставаться тревожным.

— Про походы наши спрашивал…

— А это ему еще зачем? Откуда он мог узнать про походы? — Теперь в голосе Нинель слышалась и тревога, и растерянность, и страх.

— Я сказала, — виновато ответила Полина, уже в который раз в жизни попеняв себе за свою излишнюю откровенность. Хотя что в этом особенного?

— Ну и кто тебя за язык тянул? — уже зло рявкнула в трубку Яковлева. После чего извинилась за резкость и спросила с виноватыми нотками в голосе: — И что ты ему рассказала?

— Что было здорово… — сказала правду Терехина. — Что было все очень хорошо организовано и что нам всем очень нравились походы.

— И куда мы ездили тоже рассказала? — поинтересовалась как бы мимоходом Нинель.

— Ага, — последовал ответ.

— Ну ты совсем… — зло произнесла Нинель. Хотела добавить нечто очень неприятное, но одумалась и, сославшись на занятость, спокойным, ровным голосом продолжила: — Знаешь, мне нужно сейчас идти. Давай мы с тобой потом созвонимся, — и положила трубку.

* * *

— Кто звонил? — поинтересовался Федынцев, когда Нинель с недовольным видом положила трубку.

— Полина Терехина, — раздраженно буркнула Яковлева. — Этот милиционер, что был у нас, наведывался сегодня и к ней. Выпытывал чего-то. Расспрашивал опять-таки про всех нас. А она — язык что помело — рассказала ему о наших походах на Свиягу.

Лицо ее сделалось задумчивым.

— Ну что она за баба такая? Кто ее за язык тянет? — задохнулся Валерий Федынцев от нахлынувшей ярости.

— Да никто ее не просил. Решила, видите ли, инициативу проявить.

— Надо звонить нашим и обо всем рассказать, — после затянувшегося молчания выдавил из себя Федынцев. Левое веко у него заметно подергивалось. — И как можно быстрее!

— Ну так звони! — прикрикнула на него Яковлева. — Чего ты расселся?

В семь часов вечера Николай Кондратьев, Валерий Федынцев, Нинель Яковлева и Тимур Бекетов вновь встретились в том же ресторане при гостинице «Столица» в отдельном зашторенном кабинете. Нинель безэмоционально, подробно, не пропуская мельчайших деталей, рассказала о своем телефонном разговоре с Полиной Терехиной и вопросительно уставилась на Николая Кондратьева. Остальные, оторвавшись от разложенных на столе блюд, так же выжидательно смотрели на Кондратьева.

— И чего вы на меня так уставились, — криво усмехнулся тот. — Вам заняться, что ли, нечем? Вон белорыбица какая сочная! Ешьте, пока не остыла! — помолчав, подавил в себе раздраженность и спокойно продолжил: — Ну, знает этот оперок, что мы в бытность студентами ходили в походы. И что с того? А кто тогда не ходил? Чем мы хуже других были? Что еще он знает про нас? Да ничего!

— И то верно. Да, что с того? — поддакнул Валерий Федынцев и обвел взглядом присутствующих.

— Продолжайте жить, как и жили. И ни о чем не беспокойтесь. Только не забывайте держать язык за зубами, как все эти годы, и все будет хорошо!

Кондратьев глянул на Бекетова. Тот сидел за столом и молчал, с удовольствием поедая домашнее жаркое с жареной картошкой и запивая вкуснейшее блюдо рислингом. Разговоры, что вели между собой его сокурсники, его, похоже, не интересовали.

Последующий час провели в праздной беседе, вспоминая студенческое прошлое, так крепко их связавшее. А когда был выпит последний фужер вина, ссылаясь на домашние дела, стали понемногу расходиться. Кондратьев уходить не торопился и, когда Бекетов поднялся, попросил его присесть:

— Погоди, разговор небольшой есть.

Бекетов опустился на место и выжидающе уставился на Кондратьева.

— Надо что-то делать с этим Рожновым, — заявил Николай. — Сам же слышал: он теперь уже про походы наши знает. Не ровен час, он еще и до всего прочего сумеет докопается…

— Надо что-то делать… Так и делай! — безразлично ответил Бекетов и ковырнул ногтем в переднем зубе. — Мне-то что за дело?

— Я о серьезных вещах говорю, Бек, — попытался урезонить его Кондратьев.

— И я о серьезных. Что ты предлагаешь? — посмотрел на него Бекетов, и в его взгляде можно было прочесть пренебрежение и полное безразличие к человеку, сидящему напротив. Друзьями этих двух людей назвать было явно нельзя… Студенчество кануло в Лету, и теперь их больше ничего не связывало. Почти.

— Ну… это, — замялся Николай Кондратьев. — С дороги его убрать. Пока не докопался до всего.

— Ты что, предлагаешь мне этого мусора, что ли, замочить? — резко поднялся со стула Тимур Бекетов. — Снова в блудняк[25] хочешь меня втянуть? Решай свои вопросы самостоятельно! Уже не мальчик! Вырос давно!

Высказавшись, Бек отодвинул ногой стул и, отдернув штору, вышел из кабинета. Кондратьев, посидев еще какое-то время, словно что-то для себя решая, затем тоже поднялся и, кинув на стол несколько скомканных купюр, решительно вышел из кабинета.

Глава 10. Покушение на старшего оперуполномоченного

Телефон зазвонил почти сразу, как только Рожнов вошел в свою квартиру. Телефонная связь появилась у Валентина не так давно: с того самого момента, когда он получил должность старшего оперуполномоченного и был переведен из городского отделения милиции в отдел по борьбе с бандитизмом городского Управления МВД. До этого, если оперуполномоченный Рожнов был экстренно нужен, за ним посылали милиционера, а теперь было достаточно звонка, чтобы вызвать его на место происшествия или в Управление. Подобное же случалось довольно часто. Вот и теперь, в восьмом часу вечера, этот звонок, скорее всего, означал, что он снова понадобился кому-то из начальства. На этот раз Валентин ошибся. Когда он поднял трубку, незнакомый мужской голос поинтересовался:

— Рожнов?

— Он самый, — ответил опер.

— Вы интересовались, что связывает Кондратьева, Федынцева, Бекетова и Яковлеву, верно? — произнес мужской голос. — Так вот: если хотите это узнать, приходите в полночь к фонтану, что в парке «Черное озеро». Приходите один, иначе у нас разговор не получится…

Валентин открыл было рот, чтобы спросить, кто звонит, но на том конце провода спешно положили трубку. Ситуация представлялась довольно щекотливой. Основательно взвесив все «за» и «против», старший оперуполномоченный решил, что ему ничего не остается, как принять приглашение и подойти в назначенное время на указанное место. Говорить кому-то о поступившем звонке Рожнов посчитал ненужным. Не будут же его убивать, в самом деле! Хотя бдительность тоже никто не отменял.

Где-то без десяти двенадцать Валентин Рожнов вошел в парк со стороны Первого дома Горсовета, потому как оттуда было ближе к фонтану. Спустившись к парку на несколько ступенек, старший оперуполномоченный не приметил, как следом за ним скользнула темная, подсвеченная уличными фонарями фигура и стала неслышно двигаться следом. Все же Рожнов что-то почувствовал и, приостановившись, оглянулся. И тут же получил сильнейший удар по голове, после чего рухнул на каменные ступени…

* * *

Павел Егорович Скорохватов, персональный пенсионер местного значения, вот уже два года страдал бессонницей. Засыпал только под самое утро, когда начинал брезжить рассвет, да и то если перед этим совершал длительные прогулки по улице (не менее часа). Уже долгое время Павел Егорович проживал в одиночестве и, чтобы хоть как-то скоротать время, завел себе еще в тридцать шестом году гладкошерстную немецкую таксу черно-подпалого окраса, с которой и совершал свои ночные неторопливые променады.

Вот и сегодня, покряхтывая, он сошел с четвертого этажа Первого дома Горсовета и отправился в дальнюю прогулку. Гулял он обычно по аллеям черноозерского парка, благо, что от дома он находился в нескольких шагах, — спустился по широкой каменной лестнице, и ты уже в городском парке.

Дотопав до каменной лестницы — парк «Черное озеро» лет двести назад был настоящим озером, которое в народе звалось «Черным» из-за темного цвета воды, — Павел Егорович начал потихоньку спускаться по выщербленным ступеням, и тут его такса несколько раз тявкнула и дернула поводок. Это было крайне неожиданно, поскольку Жулька — так звали таксу, — войдя в преклонный возраст, вообще не подавала голос. Ни по каким причинам, включая позывы голода и острое желание справить нужду. Пенсионер Скорохватов даже подзабыл, какой он у Жульки этот самый голос. А тут безумолчное: «Тяв-тяв!..» Да еще стала рваться куда-то вбок, сильно натягивая поводок.

Такое неожиданное поведение пожилой таксы озадачило Павла Егоровича. Сойдя на небольшую площадку посередине лестницы, Скорохватов неспешно последовал за Жулькой и через несколько шагов обнаружил справа от лестницы в густых кустах лежащего навзничь человека. Лоб и волосы его были в крови, что указывало на имеющуюся открытую травму головы. Поскольку Скорохватов сорок с хвостиком лет занимался научной медициной, то с ходу определил, что лежащий в кустах человек еще жив, а поскольку подает видимые признаки жизни, то определенно нуждается в неотложной медицинской помощи. Поэтому пенсионер местного значения развернулся и насколько мог быстро потопал домой. Задохнувшись от спешного восхождения на четвертый этаж, Павел Егорович подошел к телефону и вызвал скорую помощь и милицию. После чего направился к «Черному озеру, чтобы по приезде милицейского наряда дать соответствующие объяснения, поскольку гражданином был добропорядочным и, безусловно, законопослушным.

Скорая помощь и милиция приехали почти одновременно. Покуда медики оказывали первую помощь раненому человеку, Павел Егорович обстоятельно давал объяснения старшему наряда милиции.

— Знаете, я бессонницей страдаю. Не усну, пока не прогуляюсь часик с собакой. Вот и в этот раз вышел на обычную ночную прогулку и обнаружил лежащего в кустах человека с разбитой головой. Вернее, первой обнаружила его моя такса Жулька, после чего лаем подала знак.

— А вы рядом с раненым никого поблизости не приметили? — поинтересовался старший наряда.

— Нет, не приметил, — ответил Павел Егорович.

— А шли вы откуда? — спросил милиционер. — От парка или, наоборот. в парк?

— Сверху по лестнице в парк спускался, — пояснил Павел Егорович.

— Навстречу вам никто не попался? — задал новый вопрос старший наряда милиции.

— По выходе из дома я вообще никого не встретил и никого из прохожих не видел, — твердо произнес пенсионер и для убедительности вышесказанного проговорил: — Ночь ведь на дворе. Темень…

Это была чистая правда. Если бы не два фонаря — возле дома и недалеко от фонтана в парке, — то вряд ли можно было разглядеть что-либо на расстоянии вытянутой руки — на небе не было ни единой звезды, а сам небосвод выдался чернильного цвета, будто на него вылили все чернила, что имелись в наличии в городе.

Милиционерам Скорохватов более ничего, что хоть как-то могло бы помочь в расследовании покушения на жизнь неизвестного на данный момент человека, сообщить не смог. Старший из милиционеров, что допрашивал Павла Егоровича, немного опечалился, что свидетель никого с обнаруженным сильно побитым человеком или поблизости его не видел, но все же поблагодарил за содействие, кажется, вполне искренне. Пенсионер Скорохватов ведь мог попросту пройти мимо, совершить свою еженощную прогулку и вернуться домой каким-нибудь другим путем, чтобы не проходить мимо лежащего в кустах человека с проломленной головой. Или тотчас по обнаружении раненого вернуться домой в свою квартиру и забыть об увиденном. Павел Егорович же поступил как истинный советский человек, неравнодушный к чужой беде. Побольше бы таких… Так, наверное, подумал старший наряда милиции, прощаясь с опрошенным пенсионером. А дальше раненого отвезли в больницу, милиционеры уехали в свое отделение, а Павел Егорович отправился домой — совершать еженощную прогулку как-то расхотелось.

Придя домой, Скорохватов выпил чая, раздумывая о случившемся, после чего прилег на диван и… крепко уснул. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

* * *

Начальник отдела по борьбе с бандитизмом городского Управления милиции майор Виталий Щелкунов узнал о покушении на Валентина Рожнова утром следующего дня. Тотчас ринулся в больницу, куда поместили сотрудника. Но, к большому разочарованию, в палату его не пустили.

— Пациент без сознания, — заявил врач, закрыв собою дверь. — Сейчас он все равно ничего не скажет.

— А когда он придет в себя и с ним можно будет поговорить? — поинтересовался у врача майор Щелкунов. На что получил исчерпывающий ответ:

— Этого никто не знает…

По факту нападения на сотрудника милиции Рожнова было заведено уголовное дело, но Виталию Викторовичу и так было ясно — оно было связано с его расследованием по «делу Кочемасова». Но поскольку поговорить с Рожновым не представлялось возможным, а времени терять не хотелось, то Щелкунову ничего не оставалось, как произвести собственные оперативно-разыскные мероприятия, начав их, по сути, с самого начала. Подобное случилось не впервые: практически сначала приходилось вести многие уголовные дела, которые передавались в отдел по борьбе с бандитизмом городского Управления милиции из разных городских отделений. Конечно, наработки оперативников и следователей из городских отделений милиции Виталий Викторович никогда не игнорировал, однако предпочитал сам опрашивать свидетелей, показания которых уже находились в деле, — живое общение всегда полезней, нежели бумажка, лежащая в папке. Кроме того, допрашиваемые вторично могли вспомнить нечто такое — а так неоднократно случалось, — что забыли рассказать, когда их впервые допрашивали. Память ведь такая штука: чтобы вспомнить что-то нужное, ее приходится напрягать.

Итак, что мы имеем: гражданин Кочемасов, бывший студент самолетостроительного факультета Авиационного института, и бывший инженер-испытатель оборонного завода, а в последнее время рядовой чертежник захудалого конструкторского бюро, был случайно сбит (в том, что случайно — сомнений не имелось) автомобилем марки «Хорьх». Принадлежит автомобиль отставному подполковнику-орденоносцу Клементию Осиповичу Филенкову, заподозрить которого в умышленности наезда на гражданина Кочемасова не имеется никаких оснований. Эдуард Кочемасов попал под колеса автомобиля, когда по неизвестным причинам пытался убежать от старшего оперуполномоченного Рожнова, заприметив, что тот следит за ним. Причем автомобиль Филенкова на дороге был один. Больше никаких автомобилей, мотоциклов, велосипедов или какого-то гужевого вида транспорта на дороге не имелось вовсе. И надо же так распорядиться судьбе, что Кочемасов выбежал на дорогу в тот самый момент, как по ней в совершенном одиночестве ехал тот самый злополучный трофейный «Хорьх».

На погибшем была хорошая дорогая одежда, а в карманах брюк лежала приличная сумма денег — пять тысяч рублей. И было понятно, что заинтересовало Валентина Рожнова: почему Кочемасов, заметив за собой слежку, побежал от Рожнова сломя голову, и откуда у рядового чертежника столь дорогая одежда и пять тысяч рублей в кармане. Плюс обыкновение ужинать в дорогом ресторане при гостинице «Столица», от которой он недалеко проживал.

Из записей, что имелись по этому делу у Вали Рожнова, Виталий Викторович узнал, что старший оперуполномоченный успел допросить нескольких бывших студентов, что учились в одной группе с Эдуардом Кочемасовым. И некоторым допрошенным бывшим студентам Авиационного института, судя по всему, не понравилось и даже насторожило то, что к ним был проявлен интерес оперативного работника милиции. Сам собой напрашивался вопрос: откуда такая настороженность?

Также из записей Валентина Рожнова майор Щелкунов понял, что эту компанию, в которую входили Эдуард Кочемасов, Николай Кондратьев, Валерий Федынцев, Тимур Бекетов, Василий Кудряшов и Нинель Яковлева, что-то связывало помимо каких-то общих интересов и учебы в одной группе. Что-то произошло, когда они были еще студентами Авиационного института. И главным действующим лицом в этой компании и ее заводилой был Николай Кондратьев…

Опытный начальник отдела по борьбе с бандитизмом майор Щелкунов, конечно, приметил, что оперативно-разыскные действия капитана Рожнова были, к сожалению, неполными, со значительными имеющимися пробелами, которые никогда бы не допустил опытный розыскник или следователь. К примеру, не посетил место работы Кочемасова, не поговорил с начальством и людьми, более или менее близко его знавшими. Не попытался отыскать женщину или женщин, с которыми Эдуард Кочемасов встречался последние три года своей жизни. А может, Вале Рожнову не хватило времени, и он просто не успел провести все эти необходимые действия. Так или иначе Виталий Викторович решил восполнить пробелы, допущенные Рожновым. И первым делом направился в конструкторское бюро, в котором работал Эдуард Кочемасов.

Начальником конструкторского бюро оказался бывший офицер, фронтовик Зиновий Арутюнович Гванелия, с которым Виталий Викторович сразу нашел общий язык, как это обычно и случается с людьми, вдоволь нанюхавшимися пороха и близко видевшими смерть.

После ряда формальных вопросов майор Щелкунов спросил, что Зиновий Арутюнович как непосредственный начальник Эдуарда Кочемасова может сказать о своем подчиненном. На что Гванелия, немного подумав, неожиданно ответил:

— А ничего.

— Ни хорошего и ни плохого? Как это так? — удивился Виталий Викторович такому неожиданному ответу. В конструкторском бюро Кочемасов работал три года или около того, и чтобы за такой период времени никак не раскрыться — это надо было сильно постараться.

— А вот так, — посмотрел на майора милиции начальник конструкторского бюро. — Столько времени с ним проработал, а раскусить его, увы, не сумел. Вроде парень умный. С высшим техническим образованием. А вот работал простым чертежником в рядовом кабэ. И ведь к повышению никакому не стремился. А ведь у него была возможность продвинуться, и не однажды. Кочемасов мог бы почти в три раза больше зарабатывать, устройся он даже простым инженером… Прояви свои способности, докажи, что ты умеешь! Вот этого я не понимаю, — немного помолчав, снова посмотрел на Виталия Викторовича Гванелия. — Ни к чему не стремиться и довольствоваться тем малым, это ведь удел слабых или стариков. Ни тем ни другим Кочемасов не являлся…

— Получается, что деньги и хорошая должность ему не особо были и нужны, — сделал заключение майор Щелкунов, хотя с доводами начальника конструкторского бюро был, в общем-то, согласен.

— Может, оно и действительно так, — согласился Зиновий Арутюнович, хотя — и это было видно — остался при своем мнении.

— Друзья у него тут были? — задал новый вопрос Виталий Викторович. — Или те, с кем он более или менее близко сошелся?

— Не было у него таких, — после недолгого раздумья ответил Гванелия. — Он практически ни с кем близко-то и не сошелся.

— А не близко? — поинтересовался майор Щелкунов. Проработать на каком-либо месте несколько лет и не иметь приятелей, пусть и не близких, — так случается крайне редко.

— Не близко… — Зиновий Арутюнович снова ненадолго задумался, после чего указал на мужчину с кудрявой пышной шевелюрой. — Ну разве что вот с ним. Анатолием его зовут…

— Спасибо, — поблагодарил руководителя конструкторского бюро Виталий Викторович и подошел к кудрявому молодому мужчине, стоявшему у чертежной доски. — Прошу прощения, я из милиции, майор Щелкунов. Анатолий, вас можно на пару минут отвлечь от вашей работы?

— Попробуйте, — в несколько шутливой форме отозвался кудрявый мужчина, оторвавшись от чертежной доски.

— Благодарю. Скажите, Анатолий… как вас по батюшке? — внимательно глянул на кудрявого Виталий Викторович.

— Да не велика персона. Зовите просто Анатолий, — старался казаться скромным или был таковым кудрявый мужчина.

— И все же? — продолжал настаивать на выяснении отчества майор Щелкунов, всегда старающийся проводить допросы и опросы не как придется, а как положено.

— Ну, Самсонович, — сдался кудрявый мужчина.

— Ох, какое героическое отчество! Скажите, Анатолий Самсонович, что за человек был Эдуард Кочемасов? — задал вопрос Виталий Викторович.

— Так, значит, все-таки был, — с заметной грустинкой в голосе произнес Анатолий.

— К сожалению, это так, — подтвердил майор Щелкунов.

— И это правда, что несчастный случай? — с некоторым недоверием поинтересовался неблизкий приятель Эдуарда Кочемасова.

— Правда, — ответил Виталий Викторович. — А у вас есть причины сомневаться?

— Собственно, нет, — неопределенно ответил Анатолий и непроизвольно пожал плечами. — В жизни оно по-разному происходит.

— Вы сейчас допрашиваетесь как свидетель, — заявил собеседнику начальник отдела по борьбе с бандитизмом. — Поэтому обязаны отвечать на мои вопросы исключительно правдиво и желательно искренне. Вы понимаете ответственность?

— Вполне понимаю, — кивнул кудрявый мужчина.

— Я сейчас повторю вопрос, — пытливо глянул на Анатолия Виталий Викторович. — У вас имеются какие-нибудь основания сомневаться, что ваш знакомый Эдуард Кочемасов погиб в результате несчастного случая? Или у вас есть повод полагать, что гибель Кочемасова произошла по какой-то иной причине?

— Нет, основания полагать, что Эдик… Эдуард Кочемасов, — поправился Анатолий, — погиб не в результате несчастного случая, у меня не имеется, — последовал твердый ответ.

— Может, он в последнее время чего-то опасался? — задал новый вопрос Щелкунов. — Или как-то себя вел, не так, как обычно? Нервничал? Раздражался по мелочам?

— Нет, ничего такого я за ним не замечал. Все было, как всегда, — подумав, ответил Анатолий.

— И никто ему не угрожал? — пытливо посмотрел на собеседника Виталий Викторович.

— Нет, все было, как обычно, — ответил кудрявый мужчина. — Или я просто ничего об этом не знал…

— Так все же: что за человек был Кочемасов? — после недолгого молчания спросил начальник отдела по борьбе с бандитизмом.

— Он был человеком… каких много, — после непродолжительной паузы последовал ответ.

— Что это значит? — внимательно посмотрел на собеседника Щелкунов.

— Только то, что я сказал, — ответил Анатолий и добавил: — Он был явно не на своем месте…

— Вы считаете, что людей, которые не на своем месте, много? — поинтересовался Виталий Викторович.

— Считаю, что много, — промолвил Анатолий. — А вы разве считаете иначе?

— Он что-нибудь рассказывал о себе? — не счел нужным отвечать на вопрос допрашиваемого майор милиции.

— Практически ничего, — ответил кудрявый мужчина. — Он был не из тех, кто любит откровенничать.

— Женщина у него была? — продолжал допрос майор Щелкунов.

— Он не говорил, — изрек Анатолий, посмотрев поверх головы майора милиции.

— А вы не заметили? — внимательно посмотрел на собеседника Виталий Викторович.

— Заметил, — не сразу ответил кудрявый мужчина и уверенно сказал: — Была у него женщина.

— Как ее зовут, где она живет? — быстро выговорил начальник отдела по борьбе с бандитизмом.

— Зовут ее Александра. Больше ничего о ней не знаю. — Анатолий немного подумал и сказал: — Хотя нет, все же знаю… Работает она швеей в городском гарнизонном госпитале. А где живет — понятия не имею!

Это было уже кое-что. Женщины — они во многом внимательнее мужчин. Поглазастее, что ли… Видят как-то по-другому. Их внимание часто привлекают детали и такие вещи, на которые мужчина даже не взглянет или не придаст им значения. А если и заприметит, то через минуту напрочь забудет. Оставалось только отыскать эту женщину.

Все же не зря допросил этого кудрявого Анатолия Самсоновича…

* * *

Из конструкторского бюро Щелкунов вышел решительно настроенным во что бы то ни стало отыскать швею Александру. Валя Рожнов, наделенный талантами сыскаря, увы, по-прежнему без сознания, находился в больнице, в противном случае он бы в два счета нашел эту женщину. Виталию Викторовичу потребовалось больше половины дня, чтобы отыскать швею Александру, на то были свои причины: на работе ее не оказалось, а отдел кадров госпиталя был закрыт, и узнать адрес проживания Александры не представлялось возможным.

Ее адрес подсказала подруга Александры, которую Щелкунов отыскал через третьих лиц. Полное имя госпитальной швеи было Александра Ивановна Заманская. Выяснились некоторые подробности ее биографии: месяц назад исполнилось тридцать два года; жених Александры Павел пропал без вести в октябре сорок первого. Три года перед войной они прожили вместе. Проживала одна, поскольку родители ее умерли несколько лет назад. Обыкновенная одинокая женщина, каковых после войны остались многие и многие тысячи, каждая из которых мечтала о семейном счастье, вот только не всякой удавалось его заполучить.

Проживала Александра Заманская на первом этаже двухэтажного деревянного барака в центре Кировского района около Химико-технологического техникума и недалеко от Парка Петрова. Комната у нее была, как у всех жильцов, — двенадцать квадратных метров. Если бы не высокие потолки, она казалась бы маленькой из-за устроенной в комнате кухоньки, где стояла печь-буржуйка, на которой можно было готовить и разогревать пищу, раковина с массивным медным краном, какие стоят в банях, и посудный шкаф с давно облупившимся лаком и не закрывающейся дверцей. Именно из-за высоких потолков, увеличивающих кубатуру комнаты, создавалось ощущение небольшой квартиры, правда, без удобств — таковые, как и положено в подобных жилых строениях, имелись в самом конце барака, и нередко к ним выстраивалась очередь, особенно по утрам.

Майор Щелкунов пришел вечером в надежде застать Александру уже вернувшейся с работы. И не прогадал: Заманская находилась дома и жарила на чугунной сковородке картошку, которая уже покрывалась румяной корочкой. И пахло вкусно и как-то по-домашнему. Как будто Виталий Викторович вошел в квартиру, в которой не единожды бывал и где ему были рады.

— Поедите со мной? — спросила Александра после того, как Щелкунов представился и сообщил о цели своего визита.

— Спасибо, я не голоден, — соврал Виталий Викторович. Не в его правилах было объедать одиноких женщин с зарплатой рублей в триста — триста пятьдесят, что на картошечку с лучком и хлебцем, конечно, хватало, а вот на сливочное маслице и мясной фарш — уже вряд ли. — Приятного вам аппетита.

— Ну если так… А я с вашего разрешения поем, — произнесла Заманская, поставив аппетитно скворчащую сковородку на стол в комнате.

— Конечно, — произнес Виталий Викторович.

Чтобы не смущать хозяйку, он подошел к окну и принялся осматривать улицу. Весна уже давно вступила в свои права, от снега остались лишь воспоминание да пятна сырости в теневых местах. Дни стояли солнечные, и темнело с каждым днем все позднее. Вот и сейчас на часах было почти восемь, но за окном совершенно светло. Ну а раз светло — значит, день, а коли день — надо работать. А ведь еще месяц с небольшим назад в это время за окошком была непроглядная темень, и казалось, еще немного и пора отправляться спать, а не принимать доклады от подчиненных или писать обязательные отчеты…

Так, глядя в окно, Щелкунов простоял минут пять-семь, покуда от хозяйки не поступило предложение попить с ней чаю. От него Щелкунов отказываться не стал, прошел на середину комнаты и сел за стол, взяв из рук Заманской чашку чая.

— Вот, угощайтесь, — пододвинула Александра поближе к Виталию Викторовичу вазочку со светло-коричневыми сушками.

— Благодарю вас, — улыбнувшись, ответил Щелкунов и осторожно взял одну сушку.

— Вы пришли о чем-то меня спросить? — спросила хозяйка комнаты. — Спрашивайте.

— Скажите, вы хорошо знали Эдуарда Кочемасова? — задал первый вопрос Виталий Викторович.

— С ним что-то случилось? — с заметной тревогой в голосе спросила Заманская и неловко поставила чашку с чаем на стол, едва не расплескав ее содержимое.

— Случилось, — ответил майор Щелкунов, не видя оснований скрывать от женщины информацию. — Его сбила машина. Насмерть.

Александра опустила голову. Так она просидела какое-то время. Затем отхлебнула из чашки чая и шумно сглотнула. Примерно такое же состояние было у нее, когда до нее дошла весть, что ее жених в октябре сорок первого года пропал без вести.

— Вы как? — участливо поинтересовался Виталий Викторович. — Можете говорить?

Заманская в знак согласия кивнула:

— Да, смогу.

— Эдуарда вы хорошо знали? — повторил вопрос майор Щелкунов.

— Поначалу мне казалось, что да. Ну это когда мы какое-то время уже встречались с ним. Он мне казался добрым, порядочным и очень внимательным. Быть внимательным к женщине — это о многом говорит… — со значением посмотрела на Виталия Викторовича Заманская. — Но потом чем дольше я с ним встречалась, тем больше мне казалось, что я его совсем не знаю. Какой он? Что у него там, внутри? О чем он все время думает? Знаете, мне ни разу не удалось поговорить с ним, что называется, по душам. Теперь же я точно могу сказать, что этот человек мне был совершенно незнаком. Несмотря на то что мы встречались с ним продолжительное время, он сделался мне близким человеком, я знала, где он работает, над какими проектами трудится, а вот что творилось у него в душе и о чем он думал, мне было совершенно неведомо. Особенно большие перемены произошли в нем в последние месяцы. Порой он впадал в депрессию, он ни о чем не хотел говорить, из него невозможно было вытянуть даже слово, а иногда Эдуард вдруг становился преувеличенно веселым. Перемены в его настроении меня очень пугали.

— Выяснить не пытались, что с ним происходит? — посмотрел на хозяйку комнаты Виталий Викторович.

— Пыталась. И даже не один раз… — с большой долей грусти ответила Заманская.

— И каков результат?

— Да какой там результат! — сокрушенно ответила Александра. — Эдик либо отмалчивался, либо говорил, что у него все в порядке. Говорю же: на откровенный разговор его было не вызвать…

— А где вы обычно с ним… встречались? — задал новый вопрос Виталий Викторович.

— Больше всего у меня, — не очень охотно отозвалась Заманская. — Он частенько оставался. Даже жил у меня по нескольку дней. Это были для меня счастливые дни. Ну почти счастливые, — поправилась Заманская. — Потом он неожиданно уходил. Ну как уходил, просто не приходил и все. Это не значило, что мы поругались и что в наших отношениях случился разрыв: он просто с работы шел не ко мне, а возвращался к себе домой. Мол, погостил и хватит! А у него, — Александра Ивановна как-то уныло усмехнулась, — за все три года я была-то всего раза четыре-пять, не больше. — Заманская снова помолчала, а потом, не дожидаясь вопросов от майора милиции, уже по собственной воле продолжила: — Представляете, за все время наших отношений мы практически вместе нигде не бывали. В кино не ходили, по улицам не прогуливались, ну разве что прошлись вдвоем пару раз. В гости тоже ни к кому не ходили. То ли он стеснялся меня, то ли не хотел, чтобы кто-то из его знакомых увидел нас вместе. Поначалу я не задавалась вопросом, почему так происходит. Ну не хочет он, чтобы нас видели вместе, так что с того? Может, на то есть у него какие-то причины. Обижаться мне на него теперь? А имею ли я право на такую обиду? Немногим позже стала об этом задумываться всерьез: а почему он не хочет, чтобы нас видели вместе? У него есть что скрывать от других? Или он чего-то опасается? И еще, — посмотрела на майора Щелкунова Александра. — В последнее время он, как мне показалось, с большой неохотой ходил на работу. Ну прямо как на каторгу собирался. Он ведь простой чертежник. Работа спокойная и нетрудоемкая, — знай себе черти, что прикажут. Отработал положенные часы — и домой. Забот, в общем-то, никаких. А он в последнее время хмурый был все время. Будто что-то глодало его, не давало покоя. И с каждым днем его настроение все более ухудшалось. Разговаривать со мной вообще перестал. А что с ним происходит — не говорил. Вот тогда я и поняла, — вздохнула Александра Заманская, — что ничегошеньки про него не знаю. И решила как-то порыться в его бумагах, когда его рядом не было. Ну и нашла… Оказывается, он окончил самолетостроительный факультет Авиационного института! И мог бы работать инженером на заводе. Был бы на виду, его многие бы уважали. Мог стать ведущим инженером, потом со временем дослужиться до главного, в конце концов. А он работал простым чертежником в каком-то конструкторском бюро…

Александра допила чай и, ставя чашку, громко стукнула дном о фарфоровое блюдце. После чего продолжила. Очевидно, ей очень хотелось выговориться или найти в собеседнике хотя бы небольшое участие, столь необходимое ей в данную минуту, — все же не стало близкого для нее человека.

— Однажды, когда мы были у него, в квартиру позвонили. Так он сначала прошел на кухню, взял нож и только после этого открыл. Оказалось, это соседи. Пришли попросить коробок спичек.

— И что вы подумали? — спросил Виталий Викторович.

— Для Эдика было не характерно такое поведение, я поняла, что он кого-то очень боится, — последовал ответ.

— Вы не знаете, ему кто-то угрожал?

— Даже не догадываюсь.

— Но раз он на звонок пошел открывать с ножом в руках, то определенно кого-то боялся, — заключил майор Щелкунов. — Или, по крайней мере, сильно опасался.

— Ничего не могу сказать, я не знаю, — глухо промолвила Александра Ивановна. Пальцы рук у молодой женщины подрагивали.

— У него ведь водились деньги, верно? — после недолгого молчания задал новый вопрос майор Щелкунов.

— Верно, — ответила Заманская.

— А вы никогда не спрашивали Эдуарда — откуда они у него? — глянул прямо в глаза собеседнице Виталий Щелкунов.

Александра неопределенно пожала плечами:

— Нет.

— Почему? — поинтересовался Виталий Викторович.

— Потому что знала: если я спрошу его об этом, он снова отмолчится. Он умел это делать… А еще, — сделала небольшую паузу Александра, — я боялась его обидеть. — Она посмотрела куда-то в пространство (что там она увидела — было ведомо лишь ей одной) и поделилась сокровенным: — А потом, какое мое дело? Мне было хорошо с ним, и я не хотела его терять…

Александра Заманская снова замолчала, покусывая красивые полноватые губы, и через пару мгновений неожиданно заплакала. Громко, навзрыд. Ей было очень плохо. Виталий Викторович видел это. Помочь ей было невозможно. Разве что воскресить Кочемасова, но это было не в силах майора милиции Щелкунова. Поэтому он поднялся со стула и, тихо попрощавшись, вышел из комнаты…

То, что рассказала Александра Заманская, особенно о том, что Кочемасов чего-то опасался, боялся даже и при неожиданном звонке в дверь даже схватился за нож, наводило на мысль, что, возможно, гибель Эдуарда Кочемасова под колесами «Хорьха» отнюдь не случайна. Майору Щелкунову пришлось проверять показания очевидцев. Удалось расширить круг свидетелей, которых в конечном итоге, как выяснилось, оказалось немало. Для беседы вновь был приглашен хозяин «Хорьха», подполковник запаса Филенков. Однако выявить что-то новое для следствия, несмотря на приложенные усилия, так и не удалось. Наоборот, майор Щелкунов еще более укрепился во мнении, что Филенков совершил наезд на Эдуарда Кочемасова, повлекший его смерть, не преднамеренно. Произошла роковая случайность, каковые в обычной жизни происходят нередко. Беседовать с ним было крайне непросто: Клементий Филенков искренне сокрушался о том, что под колесами его автомобиля погиб человек. По заверениям подполковника, он уже тысячу раз проклял тот день и час, когда приобрел новые покрышки для автомобиля и выехал на своем трофейном «Хорьхе» на улицы города…

Оставалось допросить нескольких ключевых свидетелей, наиболее важным из которых майор Щелкунов посчитал писателя Леонида Кудряшова, написавшего еще до войны нашумевший роман «Тайны града Свияжского», которым в свое время зачитывались буквально все граждане страны. И по сей день книга оставалась на слуху, а равно с ней и имя автора.

Виталий Викторович считал, что поговорить с писателем по поводу пропавшего сына будет полезно во многих отношениях. Ведь будучи студентом, Василий входил в компанию, в которой пребывали Николай Кондратьев, Валерий Федынцев, Тимур Бекетов, Нинель Яковлева и, главное, Эдуард Кочемасов. Майор Щелкунов допускал, что писатель мог что-либо про них знать. И уж точно мог пролить свет на столь скоропалительный отъезд сына в Сибирь.

Сначала Виталий Викторович решил заявиться к Леониду Кудряшову без предупреждения, но потом, поразмыслив, решил все-таки созвониться с ним и заранее договориться о предстоящей встрече, определив точное время. Творческие люди — личности непростые, зачастую с характером, на кривой кобыле к ним не подъедешь. Требуют должного обхождения. Если свалиться к ним как снег на голову, то, находясь в творческом процессе, они попросту не смогут поддерживать верное направление разговора, поскольку голова у них будет занята совершенно иными вещами, как им кажется, более нужными, а переключаться по щелчку пальцев они не горазды. Так что лучше пусть Леонид Кудряшов будет информирован о цели предстоящего разговора и как-то подготовится к нему.

Однако, когда майор Щелкунов пришел к писателю Кудряшову, тот готов к разговору отнюдь не был и всякий раз переспрашивал Виталия Викторовича, словно не понимал, о чем идет речь. Отвлечься от своих дум Леонид Кудряшов смог лишь тогда, когда Виталий Викторович задал вопрос о сыне.

— Я не знаю, что тогда произошло, — начал рассказывать Кудряшов. — Я был в командировке, а сын, насколько мне известно, собирался с друзьями в поход на Свиягу.

— Не в первый уже раз, верно? — поинтересовался майор милиции.

— Верно, — согласился Леонид Кудряшов. — Это было не первый раз. И они всегда ходили в одно и то же место. Нравилось оно им по какой-то причине… Это вверх по течению реки, где поблизости ни одной деревни или села и дороги такие, что после ливня или зимой туда попросту не добраться.

— Я понял. Что было дальше? — поторопил автора книги «Тайны града Свияжского» Виталий Викторович.

— А дальше… — немного помолчал популярный писатель. — Когда я вернулся домой, Васи уже не было. Уехал на Север. Даже не попрощался. И все из-за этой вертихвостки, будь она неладна!

— Вы имеете в виду Нинель Яковлеву? — задал уточняющий вопрос майор Щелкунов.

— Ну да, — едва кивнул писатель. — Из-за кого же еще… Бросил институт и уехал. Через неделю прислал телеграмму. Дескать, с ним все в порядке, но домой он не вернется. Я пытался его как-то разыскать, запросы посылал, звонил. Да какое там… Бесполезно!

— А откуда именно была телеграмма? — поинтересовался Виталий Викторович, взявший давно за правило не оставлять при допросах неразъясненным ни один момент.

— С железнодорожной станции Усть-Тальменка, — пояснил Леонид Кудряшов. — Я посылал различные запросы, но они все были как под копирку: Василий Леонидович Кудряшов в данном населенном пункте не числится, таковой здесь не проживает и так далее… — повесил голову писатель. — Десять лет почти от него ни одной весточки. Ну я понимаю, его обидела любимая девушка, встречалась с ним, а потом предпочла его другому. Это, конечно, трагедия для молодого человека — мир перевернулся и все такое… — Кудряшов вскинул голову и вопросительно посмотрел на Виталия Викторовича и горько произнес: — Но я-то в чем провинился? Я же его люблю! Почему же он от отца родного отказался?

Правда в словах Леонида Кудряшова была немалая. Но что мог ответить на его вопрос майор Щелкунов?

Глава 11. Я полюбила другого мужчину

А старший оперуполномоченный Валентин Рожнов все еще находился в беспамятстве и никак не реагировал на окружавший его мир: на свет, который должен был раздражать сетчатку его глаз; на уколы, причинявшие боль; на разговоры коллег, что проходили подле его кровати; на мольбы родных, взывавших к нему, чтобы он очнулся. И чем дольше Валентин находился в бессознательном состоянии, тем меньше становилось шансов на его выздоровление.

Конечно, Виталию Викторовичу в его расследовании нападения на Рожнова, которое было связано (и в этом майор Щелкунов ничуть не сомневался) с выяснением обстоятельств жизни и смерти погибшего под колесами автомобиля Эдуарда Кочемасова, очень помогали записи Валентина Рожнова. Именно эти записи навели Щелкунова на мысль, что следует еще раз поговорить с Полиной Терехиной, которая до третьего курса входила в компанию Николая Кондратьева. Тем более что она симпатизировала Эдуарду Кочемасову — главному фигуранту в расследовании, которое проводил Валя Рожнов. У Терехиной вряд ли имелся интерес что-либо скрывать или говорить неправду, да еще по прошествии столь длительного времени.

Утром следующего дня Щелкунов отправился к ней. Встречен он был, как до того встречен был старший оперуполномоченный Валентин Рожнов, двумя детьми: мальчиком лет восьми и девочкой на год его младше. Они выжидающе посмотрели на Виталия Викторовича и, не получив желаемого гостинца в виде конфет, шоколадки или на худой конец леденцов, молча убежали в другую комнату, кажется, ничуть не расстроившись. Полина Андреевна встретила его в цветастом переднике, на руках — следы муки, очевидно, она занималась выпечкой. Когда майор Щелкунов представился ей и объявил, о чем хочет с ней поговорить, женщина вытерла ладони о передник, сделала изумленные глаза и промолвила удивленно:

— Так приходил же от вас уже человек. Капитан, кажется. Я ему все, что знала, поведала…

— А теперь, пожалуйста, поведайте мне, — безапелляционно потребовал Виталий Викторович.

— Как скажете, — изрекла Полина Терехина, уяснив, что с этим майором милиции лучше не пререкаться и просто отвечать на все его вопросы. — Что вы хотите знать?

— Мне бы хотелось побольше узнать о Василии Кудряшове, — начал майор Щелкунов. — О его взаимоотношениях с товарищами по группе, как и почему, по вашему мнению, он попал в компанию Кондратьева, и почему он так поспешно покинул город и уехал в Сибирь. Да еще в такую глухомань, что его и не найти.

— Мне казалось, что вас интересует Эдик Кочемасов, — сдержанно заметила Полина.

— Кочемасов нас тоже интересует, — изрек Виталий Викторович. — Но все-таки давайте начнем с Василия Кудряшова. Расскажите о нем поподробнее, все что знаете.

— Хорошо, — промолвила Полина Терехина, покосившись на безапелляционно строгого майора, и начала: — Вася Кудряшов, сын известного в городе писателя… Хороший парень. Добрый, отзывчивый. Всегда поможет, о чем ни попроси… Он с первого курса был влюблен в Нинель Яковлеву. Добился того, что Яковлева начала тоже обращать на него внимание, а потом стала отвечать ему взаимностью. Все у них вроде бы складывалось хорошо, некоторые из наших им даже завидовали. Их даже считали женихом и невестой, и все шло к тому, что они поженятся. А поскольку Яковлева входила в компанию Кондратьева, Федынцева, Бекетова и Кочемасова, то и Кудряшов примкнул к ним. Что еще вам сказать… — Терехина глянула на майора Щелкунова и продолжила: — Вася был очень искренним…

— Почему — был? — спросил Виталий Викторович.

— Потому, что вот уже почти десять лет от него нет ни слуху ни духу. Как уехал в поход на Свиягу после третьего курса, так после этого и пропал.

— Что значит пропал? — снова спросил Виталий Викторович, хотя знал, что это могло значить.

— А то, что после этого похода его никто не видел. Если бы он был жив, так непременно дал бы о себе как-то знать, — ответила Полина Терехина. — Может, с ним приключился какой-то несчастный случай, а может, на войне погиб. Кто его знает?

— А что говорили в группе насчет его исчезновения? — поинтересовался майор Щелкунов и добавил: — Ведь наверняка многие задавались вопросом, почему он оставил институт и уехал черт знает куда, порвав и с отцом, и со всеми прочими.

— Не только задавались вопросом, но и напрямую спрашивали, что такого случилось в этом походе, что Вася Кудряшов бросил все и уехал из города, — сказала Полина.

— И каков был ответ? — спросил Виталий Викторович и очень внимательно посмотрел на Терехину.

— Говорили, что Кудряшов решил в этом походе еще раз объясниться с Нинель Яковлевой, которая к этому времени была уже с Кондратьевым. Они на третьем курсе сошлись… Когда нас бросают — мы ведь не сразу можем поверить в это, верно? — снова глянула на Виталия Викторовича Полина Терехина, как бы ища понимания, а может, и сочувствия. — Если вообще можем поверить, — добавила она с затаенной грустью, обнажая перед майором глубокую душевную рану. — И часто пытаемся вернуть любимого человека во что бы то ни стало, чтобы все шло дальше так, как и раньше. Но чаще всего такого не случается: если один кто-то разлюбил второго, то размолвка неизбежна, как ты ни пытайся потом поправить. Вот и Вася, наверное, попытался в том походе как-то вернуть Нинель, однако у него ничего не вышло. И в отчаянии он бросил все и уехал невесть куда. Даже, говорили, вещей теплых из дому не взял…

Интересно, что же такого случилось в этом походе, что один из членов давно сформировавшейся студенческой компании вдруг взял и бросил и институт, и родного отца и отбыл, скорее всего, куда глаза глядят, без всякого плана и перспектив. Разве Кудряшов первый, кого бросает любимая девушка? Если бы все, кого вдруг оставляют женщины, бросали все и уезжали на Крайний Север, то полярные широты были бы самым густонаселенным местом земли. А Москва, Ленинград, Киев, Минск и иные города наполовину бы опустели…

Назревала необходимость все же еще раз допросить кого-нибудь из компании Кондратьева. И скорее всего, эту самую Нинель Яковлеву…

* * *

Это было самой настоящей неожиданностью — визит майора милиции в воскресенье, да еще ранним утром. Нинель поначалу так растерялась, что не успела предупредить о визите майора Щелкунова Валерия Федынцева, и тот, не подозревая о госте, вышел из туалетной комнаты в помятых трусах, застиранной майке и прошел по-хозяйски на кухню, куда Нинель как раз и пригласила Виталия Викторовича для допроса-беседы.

— Здравствуйте, — поздоровался первым майор Щелкунов. — Я — начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского Управления милиции майор Виталий Викторович Щелкунов. Веду расследование по делу о покушении на старшего оперуполномоченного моего отдела Валентина Николаевича Рожнова, который не так давно допрашивал вас, — он посмотрел на Нинель Яковлеву, — в Авиационном институте. А вы кто? — обратился Виталий Викторович к мужчине в трусах и майке.

— Я? — опешил Федынцев. — Я Валерий Иванович Федынцев. Доцент Авиационного института, кандидат технических наук. Друг Нинель Вячеславовны, — добавил он и кивнул в сторону хозяйки квартиры.

— Вижу, что друг. Близкий, — посмотрел на черные сатиновые трусы Федынцева Виталий Викторович. И безапелляционным тоном изрек: — Простите, товарищ кандидат технических наук, но я бы хотел побеседовать с Нинель Вячеславовной наедине.

Валерий Федынцев демонстративно удалился, успев бросить строгий взгляд на Нинель: мол, не вздумай сболтнуть чего лишнего. Майор Щелкунов красноречивый взгляд заприметил, а вот Яковлева — нет.

— Скажите, Нинель Вячеславовна, когда старший оперуполномоченный Рожнов брал у вас свидетельские показания, он чем или кем в первую очередь интересовался? — начал допрос после ряда формальных вопросов Виталий Викторович.

— Эдиком Кочемасовым, — с ходу ответила Яковлева, взглянув на майора милиции.

— А еще кем? — поймав взгляд Нинель Вячеславовны, майор Щелкунов стал очень внимательным.

— Да что-то не припомню, — начала юлить Яковлева, что было хорошо заметно.

— Не помните… Ну тогда я спрошу, — произнес Виталий Викторович, не спуская внимательного взора с Яковлевой. — Меня интересует ваш однокурсник Василий Кудряшов…

Не надо было иметь острый взгляд, чтобы заметить, как Нинель напряглась. Женщина буквально окаменела после последней произнесенной фразы майора: ей потребовались долгие секунды, чтобы отыскать в себе силы и слепить на помрачневшем лице сочувствующее выражение. Фигура сына писателя, без малого десять лет назад бросившего институт и пропавшего на просторах Советского Союза, начинала приобретать все большее значение, и чем дальше продвигалось следствие, тем она становилась все более заслуживающей внимания.

— Вася Кудряшов… — грустно проговорила Нинель, явно стараясь выиграть время, чтобы успеть отыскать наиболее благоприятный ответ. Получалось у нее скверно, она вынуждена будет говорить если не всю правду, то, по крайней мере, значительную часть ее. — Как только мы начали учиться, он почти сразу стал ухаживать за мной, — робко произнесла она и посмотрела на Виталия Викторовича, надеясь прочесть на его лице какие-либо эмоции. Но лицо майора Щелкунова оставалось непроницаемым, как бывало на всех его допросах. Он давно научился не выказывать ни своих эмоций, ни своего отношения к словам допрашиваемых. — Вася был настойчив, через какое-то время я уступила его ухаживаниям, и мы стали с ним встречаться…

— Встречаться в каком смысле? — быстро спросил Виталий Викторович, воспользовавшись крохотной паузой.

Яковлева вопрос поняла правильно и ответила, подняв на майора крупные миндалевидные глаза:

— В смысле как женщина с мужчиной…

— Понятно. Как долго это продолжалось? — задал новый вопрос Щелкунов.

— Где-то полтора года. Может, чуть меньше, — последовал ответ молодой женщины. — И знаете, в это время мы были оба счастливы.

— А что случилось? — поинтересовался Виталий Викторович и быстро добавил, заметив, что лицо Нинель Яковлева заметно изменилось, и она хочет ему возразить нечто вроде: это мое личное дело, к которому милиция не имеет никакого отношения: — Подобного рода вопросы я задаю отнюдь не из праздного любопытства, Нинель Вячеславовна. Для расследования и установления истины важно все: любые мелочи, детали, а также любая информация, которая на первый взгляд может показаться совсем не важной, не имеющей никакого касательства к делу. Так что вопросы, которые я вам задаю и которые могут показаться вам не относящимися к проводимым оперативно-разыскным мероприятиям, на самом деле, безусловно, дополнят картину произошедшего, что для расследования любого дела крайне важно.

Нинель кивнула и совсем тихо произнесла:

— Причина банальна. Я полюбила другого мужчину.

— Его? — бросил взгляд в сторону двери, за которой скрылся Федынцев, майор Щелкунов.

— Нет, — также посмотрела в сторону кухонной двери Нинель Яковлева.

— А кого? — продолжал допытываться Виталий Викторович, прекрасно зная ответ и желая добиться того, чтобы допрашиваемая женщина сама назвала имя мужчины. Есть возможность проверить искренность ее ответов.

— Николая Кондратьева. Он учился в нашей группе.

— Выходит, это правда, что вы бросили Кудряшова, — резюмировал майор Щелкунов.

— В общем, правда… — еще тише отозвалась Нинель, глядя в сторону.

— А как к этому отнесся сам Кудряшов? — продолжил задавать неудобные для собеседницы вопросы начальник отдела по борьбе с бандитизмом.

— Как парни обычно относятся к тому, что их бросили девушки? — как подросток фыркнула Яковлева и посмотрела на Виталия Викторовича так, словно ему-то уж должно быть известно, как поступают парни, когда их бросают девушки. Майор Щелкунов благоразумно промолчал. Пожав плечами, продолжила: — Пытался все время объясниться со мной, проходу не давал, подкарауливал, когда я буду одна, задирал понапрасну Колю Кондратьева. От него практически никуда нельзя было деться! Он был назойлив, как… — Нинель не сочла нужным договорить фразу и начала новую: — А потом, когда ему все же удалось подловить момент, когда я осталась одна, он настоял на том, чтобы я выслушала его.

— И вы его выслушали, — предположил Щелкунов.

— Да, — ответила Нинель. — Мне пришлось его выслушать, иначе он от меня так никогда бы и не отстал… Объяснились мы в лесу, когда нас никто не видел. Василий говорил долго, сбивчиво, при этом очень волновался. Но я все поняла. И что я могла ему ответить? — снова посмотрела на Виталия Викторовича Нинель Яковлева. — Ладно, мол, давай попробуем все начать сначала? И между нами все будет по-прежнему, как ему и хотелось? Но это было невозможно, ведь я была уже с Кондратьевым. Да и чувств к нему на то время я уже никаких не испытывала. Мне даже показалось странным, почему это вдруг я полюбила Василия. Ведь мы были такими разными… И я ему ответила, что между нами уже давно все кончено! И никогда не будет так, как раньше, хотя мы можем оставаться в хороших отношениях. На мои слова он ничего не ответил, потом я повернулась и ушла… А он наутро взял и уехал… Мы проснулись, а его и след простыл…

— Проснулись? — удивился начальник отдела по борьбе с бандитизмом. — А кто проснулся-то?

— Ну все, кто был там, — я, Коля Кондратьев, Тимур Бекетов, Валера Федынцев, Эдик Кочемасов тоже…

— Гм, — произнес Виталий Викторович и задал единственно верный в данной ситуации вопрос: — А это где было?

— Так в походе же и было, — едва не возмутилась непонятливостью майора Нинель (какие-то в милиции сотрудники, мол, пошли туповатые) и вдруг прикусила губу, что тоже не ускользнуло от внимания Щелкунова.

Виталий Викторович какое-то время молчал, после чего спросил:

— В том самом походе? На реку Свиягу? Третьем по счету? В конце третьего курса?

— Ну… да, — буквально выдавила из себя Яковлева. — Только не в конце третьего курса, а после его окончания, — медленно произнесла Нинель, понимая уже, что сболтнула лишнего и надо как-то выпутываться из ситуации, в которую она сама себя и поставила…

Щелкунов снова помолчал, после чего, чеканя слова, произнес:

— Я правильно понял: Василий Кудряшов поехал вместе со всеми вами в поход, но после того, как у вас с ним состоялось объяснение и вы подтвердили, что дали ему от ворот поворот, он попросту уехал, ничего никому не сказав и не попрощавшись. Верно?

— Именно так…

— Получается, что в поход вы пошли вместе с Кудряшовым, а вернулись без него. Так получается? — спросил Виталий Викторович, еще не очень осознавая, до какой степени важные показания он сейчас услышал и как их в дальнейшем следует применить.

— Так, — последовал ответ, причем не сразу.

— И после этого Василия Кудряшова никто не видел, включая его отца, — скорее для себя, нежели для Яковлевой, изрек майор Щелкунов.

Но Нинель посчитала, что последняя фраза была обращена к ней, и нехотя ответила:

— Про отца не знаю, а вот только мы его больше никогда не видели. Он сразу уехал куда-то на Север…

— Ясно, — буркнул начальник отдела по борьбе с бандитизмом. Хотя среди многих вопросов, на которые Виталий Викторович покуда не имел ответов, ясно было одно — повод для нападения на старшего оперуполномоченного Валентина Рожнова следует искать в событиях, случившихся без малого десять лет назад…

Часть 2. Сколь веревочке ни виться, а конец будет