– Я его видел ясно и отчетливо, вот как вас, – то ли оправдывался, то ли возмущенно удивлялся лейтенант Полянский. – И вдруг – нет его. Испарился. Завернул в проулок – и исчез. Я бегом за ним, а его нет нигде. И спрятаться-то негде – по правую и левую руку сплошные заборы…

– Он что, раскрыл тебя? – хмуро спросил начальник отдела наружного наблюдения, глянув на присутствующего при разговоре майора Щелкунова.

– Да не знаю я, – нервно развел руками Полянский. – Взял и просто исчез…

– Чтобы так исчезать – навык нужен, – заметил Виталий Викторович и посмотрел на Валентина Рожнова, минуту назад вошедшего в кабинет руководителя отдела наружного наблюдения. – Полагаю, Валя, что этот исчезнувший и есть тот самый старший из этой троицы грабителей и убийц, что рядился капитаном милиции. Тебе, я полагаю, он уже знаком. Верно ведь?

Капитан Рожнов кивнул. По описанию, это был тот самый житель Ягодной слободы с Межевого переулка по фамилии Раскатов, про которого ему рассказали Нина Марковна и участковый Каримов, когда он, Валя Рожнов, искал по городским окраинам фальшивого капитана милиции. За Раскатовым была даже установлена слежка. Однако она ничего не выявила…

– Ну что ж, – заключил майор Щелкунов после того, как они с Рожновым вышли из кабинета начальника отдела наружного наблюдения. – Будем брать этих субчиков.

– А не рано? – высказал сомнение Рожнов.

– В самый раз, – глянул на подчиненного Виталий Викторович. – Пригласим уцелевших свидетелей с двух ограблений, устроим опознание, и коли те признают бандитов – начнем их колоть на признательные показания.

– А если не признают? – спросил Рожнов.

– Признают, – с едва уловимой неуверенностью в голосе произнес Виталий Викторович. – А если вдруг не признают, тогда принесем всем троим свои глубочайшие извинения. Ну, может, мне еще выговор влепят за необоснованные задержания. Так это мне не впервой…

– Я понял, – изрек старший оперуполномоченный Рожнов.

– Ну, а если понял – действуй, – дал добро на задержание подозреваемых Щелкунов.

* * *

Сотрудник наружки, ходивший по пятам за парнем, что виделся с подозреваемым Семеном Кирьяновым, довел фигуранта до неприметного домика с покосившимся забором. Домик стоял близ оврага на самой окраине городского поселка Калугина Гора, и за ним начинались огороды, лесенкой спускающиеся ко дну глубокого оврага. Постояв немного в тени развесистого клена, листья которого начали понемногу желтеть, и дождавшись вечера, сотрудник отдела наружного наблюдения потопал обратно, уверившись, что фигурант застрял в доме, скорее всего, до утра. Ну а что еще можно подумать, ежели в доме громко заиграл патефон, зазвучала русская народная плясовая «Барыня» и послышался топот ног и пьяные возгласы.

Брать молодого хороводного[29] решили под утро. Силами местных милиционеров обложили дом со всех сторон, потом трое оперов вошли в палисадник и встали у входных дверей. Подождав, когда милиционеры встанут под окнами, чтобы не дать никому убежать, все трое оперативников разом навалились и вырвали запорный крюк. Дверь с грохотом открылась, и кто-то, спавший на лавке в сенях, вскочил и дико заорал:

– Шухер, мусора!!

Один из оперов быстро заткнул ему глотку ударом, сбившим заоравшего с ног; двое других бросились внутрь дома.

Комса, спавший в одной рубахе без трусов, от крика тотчас проснулся и секунды две непонимающе взирал на потолок. Потом стряхнул с себя руку голой дебелой тетки годов за тридцать, сел на кровати, сунул руку под подушку и достал револьвер.

Когда в комнату влетел один из оперативников, Комса выстрелил. Оперативник вскрикнул, схватившись за бок, и тотчас выстрелил в ответ. Пуля угодила в плечо бандита, револьвер выпал из ладони. Подоспевший на выстрелы второй оперативник увидел, как его товарищ, держась за бок, целится в раненого Комсу.

– Встал! – заорал раненый опер. Увидев вбежавшего товарища, уже тише обратился к нему: – Вяжи его, Сеня. Меня тут зацепило немного.

Зажимая рукой кровоточащий бок, он поковылял к выходу.

Комса со связанными за спиной руками, полуголый, с похмелья, мало чего соображавший, стоял посредине комнаты и вертел головой. Но когда оперуполномоченный, отбросив фамильярности, с матерком и с пинками потащил его из комнаты, до него наконец дошло, что происходит. Жизнь закончилась, даже не начавшись. Он шел и от жалости к себе кривил губы, стараясь сдержаться, чтобы не зарыдать. А когда его выводили из дома, он вдруг завыл. Протяжно, как воют по ночам одинокие волки или собаки, предчувствуя скорую смерть кого-либо из хозяев. От чего стынет кровь и мурашки бегают по коже…

* * *

На малине Калугиной Горы взяли троих блотяков[30]. Среди них был Комса – Николай Филиппович Башкатов. Ни Кирьянова, ни Раскатова среди троих задержанных не оказалось.

Виталий Викторович допрашивать Комсу не торопился. Решил сначала провести опознание. В этом был свой резон: если бандита-малолетку опознает кассирша продовольственного магазина на Щапова Мариам Шварценберг и продавщица Нинель Куценко, то допрашивать молодого преступника будет гораздо легче, поскольку ему сразу будет что предъявить. И буквально часа через четыре после задержания Комсы в управление доставили обеих женщин. Нашли трех молодых милиционеров, конечно, слегка постарше Комсы, переодели их в гражданскую одежду и поставили в один ряд вместе с Башкатовым. Потом позвали Мариам Суреновну. Та довольно долго ходила мимо стоящих в ряд четверых парней, всматриваясь в каждого, потом указала на Комсу:

– Он.

– Вы уверены? – переспросила лейтенант Зинаида Кац, как следователь руководившая опознанием, хотя майор Щелкунов, конечно, находился рядом.

– Уверена, – не сразу, но твердо ответила Мариам Суреновна.

С Нинель Николаевной было проще. Как только она ступила в комнату, где стояли четверо парней, то она сразу прямо с порога указала на Комсу:

– Так вот же он, который с теми двумя в магазин наш вломился. Это он в мужчину, который бежать попытался, стрелял…

На этом опознание закончилось. Посмурневшего Комсу отвели в камеру, а когда его привели на допрос к Виталию Викторовичу, то после ряда формальных вопросов уже не задержанный по подозрению, а арестованный по обвинению заявил:

– Я тут ни при чем. Меня заставили.

И посмотрел прямо в глаза майору Щелкунову, чтобы понять, верит ли ему майор милиции или нет. Но по лицу Виталия Викторовича, когда он вел допрос, ничего и никогда нельзя было угадать (по крайней мере, это еще ни у кого не получалось). Услышав от допрашиваемого, что он «ни при чем», майор Щелкунов невозмутимо спросил:

– Хорошо, пусть будет так. Кто тебя заставил?

– Эти… Геша с Сэмом, – последовал ответ.

– Сэм – это Семен Кирьянов? – задал уточняющий вопрос Виталий Викторович.

– Ага.

– А Геша, надо полагать, – это Геннадий Андреевич Раскатов?

– Геша, он и есть Геша, – так ответил майору Щелкунову Комса. – Кто он, как его зовут, откуда он – ни я, ни Сэм и не знали никогда.

– Этот Геша… Он ведь в Ягодной слободе живет? – осторожно промолвил Виталий Викторович, не сводя пытливого взора с допрашиваемого.

– Да, – прямо ответил Комса.

– А где именно?

– Кто ж его знает, – чуть поразмышляв, ответил бандюган. – В гости он нас не звал, так что дома мы у него никогда не были. И адреса своего он нам не говорил.

– Он у вас главным был? – продолжил после небольшой паузы допрос майор Щелкунов.

– Ага, главным, – соглашаясь, кивнул Башкатов.

– А как вы с ним знакомство-то свели? – поинтересовался Виталий Викторович.

– Да это не мы с ним, это он с нами знакомство свел, – ухмыльнулся Комса. – Теперь-то я это хорошо понимаю…

– Грузовик с деньгами на Тэцевской вы втроем брали? – задал вопрос в лоб Щелкунов.

– Втроем, – ответил Комса. – Это наше первое общее дело было. Только стрелял один Геша. А бабки брал он с Сэмом. Я только за рулем «Москвича» сидел. Так что я не при делах. Заставили меня…

– Потом было ограбление сберегательной кассы, после чего вы переключились на магазины. Сначала на промышленные, а потом на продуктовые. Так? – остро посмотрел на Комсу майор Щелкунов, играя желваками.

– Ну… так. Только я ни при чем, – снова завел свою песню Башкатов. – Заставили меня…

* * *

На следующий день старший лейтенант Милютин позвонил с телефона-автомата и сообщил адрес, где в настоящее время находится Семен Кирьянов.

– Он у этой своей подружки торчит. Похоже, что останется ночевать, – добавил сотрудник отдела наружного наблюдения.

Майор Щелкунов долго не раздумывал. Что Семен Кирьянов преступник – известно и практически доказано. Адрес, где он сейчас находится, – установлен. Так зачем же дальше огород-то городить? Надо брать грабителя и убийцу – и точка!

– Ноченьку ему придется испортить.

Виталий Викторович по-быстрому собрал своих оперов и отправился по адресу…

Настя Васянина жила на улице Евангелистовской в пятиэтажном доме, принадлежащем войлочно-валяльной фабрике. Здесь в отдельных квартирах жили передовики производства и инженерно-технические работники, а в коммуналках – прочие работники фабрики. Два года назад как молодой специалист, прибывший по распределению на войлочно-валяльную фабрику Казани, она получила здесь однокомнатную квартиру на третьем этаже, чем, конечно, была невероятно довольна, поскольку до этого она жила в городке вместе с родителями в многокомнатной коммуналке. И вот: центр города, дом очень красивый, с колоннами и лепниной, бельведер на крыше, с которого виден практически весь город. А еще автономная котельная, кладовые в подвальных помещениях, чтобы держать там картошку и не очень нужное барахло, которое пока что жалко выбросить; прогулочная площадка на крыше и совсем рядом – берег большого озера…

На звонок открыла сама хозяйка. Как только входная дверь приоткрылась, один из оперативников резким движением раскрыл ее шире, быстро зажал девушке рот, отодвинул ее в сторону и прижал своим телом к стене. Остальные опера во главе с майором Щелкуновым прошли в комнату. Там, за круглым столом, застеленным зеленой клетчатой скатеркой, сидел Сэм и пил чай. На блюдечке перед ним лежал начатый кусок торта. Сам торт, явно дорогой, покрытый шоколадной крошкой, занимал середину стола, а напротив Семена стоял стул и еще один стакан с чаем и кусочком торта на блюдечке. Очевидно, Сэм и Настя совсем по-семейному наслаждались чаем и Настя просто оставила свое место, чтобы пойти и открыть дверь.

Когда опера вошли в комнату, Сэм все понял сразу – и не потому, что в их руках было оружие. Он не вскочил, не попытался бежать и вообще не предпринял никаких попыток к сопротивлению. Напротив, Кирьянов откусил от торта кусок и, жуя, запил его большим глотком чая. Потом отхлебнул еще и снова потянулся к торту.

– Собирайся, – резко отодвинул блюдечко с тортом ближе к середине стола один из оперативников. – Хватит жрать!

Сэм глянул на опера, не торопясь, поднялся, прошел в коридор, накинул на плечи свою коричневую куртку-«хулиганку», надел черные полуботинки, на голову напялил кепку и произнес:

– Я готов.

– Пошли, – направил в его сторону ствол пистолета оперативник. – И давай без глупостей… Жалеть не станем!

Семен уже было вышел из квартиры, потом обернулся, посмотрел на растерянную Настю и молча кивнул ей.

Через несколько часов состоялось новое опознание, результаты которого были известны заранее. Однако провести его и соблюсти все формальности было необходимо.

– Да, это тот самый круглоголовый, – заявила сначала одна чудом спасшаяся от смерти женщина, а потом ее показания подтвердила и другая. – Это его мы видели при ограблении нашего продмага.

Результаты опознания лейтенант Зинаида Кац не без удовлетворения зафиксировала в своих бумагах.

На допросе Семен Кирьянов ничего не отрицал. Кроме одного. Это когда Виталий Викторович спросил его, зачем он принуждал Николая Башкатова к совершению преступлений.

– Ничего я его не принуждал, – глядя прямо в глаза майору Щелкунову, заявил Сэм. – Вот Геша – да – принуждал и меня, и Комсу грабить и убивать. А перечить ему было себе дороже…

– А что вы можете сказать про этого Гешу? – задал теперь уже единственно интересующий его вопрос майор Щелкунов.

– Что могу сказать? – раздумчиво глянул на майора милиции Сэм. – Зверь он… Это по глазам уже видно.

В отличие от своего молодого подельника Комсы, Сэм не мандражировал, держался спокойно и внутренне был готов к самому худшему исходу. После первого убийства для себя он определил: будет так, как будет. А еще Семена Кирьянова грела любовь. Настоящая. А когда по-настоящему любишь, прочие окружающие обстоятельства кажутся малозначащими. Даже заключение за решетку…

* * *

А вот с арестом Раскатова случилась загвоздка. По адресу его не оказалось, – он наверняка заметил слежку за собой и решил не искушать судьбу и в свое логово больше не возвращаться. Когда майор Щелкунов и капитан Рожнов вместе с местным участковым старшим лейтенантом Ибраем Каримовым пришли к Аглае Марфиной, та встретила незваных гостей неласково.

– Ну, пустила его жить в отцов дом, и что? – отвечала Аглая на вопросы Виталия Викторовича. – Кем постоялец мне приходился? Да никем не приходился. Он племянник товарки моей Марфы Семеновны Астафьевой, приехал шесть лет назад из Агрызского района. Попросился пожить. Я пустила. Денег с него никаких не брала. А где он сейчас – мне неведомо. Мне он не докладывается…

Марфина отвечала на вопросы как-то заученно, будто подобные вопросы ей кто-то когда-то уже задавал и она запомнила ответы на них, которые сейчас и воспроизводит. Выглядело странным, что когда она отвечала на вопросы, то все время смотрела в сторону, теребя пальцами складку на переднике, что указывало на ее волнение, которое она тщательно скрывала. Щелкунов это приметил и для себя решил, что немного позже стоит заняться этой Аглаей Марфиной и разузнать о ней побольше…

Вызвали еще раз на допрос Сэма и Комсу в надежде разузнать, где может скрываться Раскатов. Те ничего не вспомнили. Про себя Геша никогда ничего не рассказывал, были ли у него еще какие знакомые в городе кроме них – они ведать не ведали.

– Коли его дома нет, стало быть, уехал, – многозначительно изрек Комса, всем своим видом показывающий, что из всей преступной троицы он меньше всего виноватый. И вообще оказался в банде случайно…

– Куда же он мог уехать? – поинтересовался Щелкунов.

– А кто ж его знает, – чуть подумав, все так же со значением произнес Комса. И неожиданно добавил: – На машине куда хошь можно уехать. Хоть в Москву, хоть в Анапу с Алупкой…

А ведь точно! Виталий Викторович с досады даже прикусил губу. И как это он забыл про автомобиль «Москвич»!

– А где у вас обычно стояла машина? – быстро спросил он.

– Дак это… в сараюшке, в самом конце Слободской улицы, – так же быстро ответил Комса. – За ней однорукий Михеич приглядывал.

– Кто такой этот Михеич? – нетерпеливо спросил майор, понимая, что Геннадий Раскатов на машине может уехать и дорога каждая минута.

– Да знакомый Сэма…

В управлении взяли новенькую «Победу» – ее без всяких вопросов выделил Виталию Викторовичу на время проведения оперативных действий по обезвреживанию банды Раскатова начальник УГРО подполковник Фризин – и поехали на Слободскую улицу, что находилась в Свердловском районе города. Нашли сарай, вскрыли. «Москвича» в нем не оказалось. Буквально через полминуты к сараю примчался мужик годов под пятьдесят с пустым рукавом вместо левой руки.

– Кто такие, чего надо? – грозно изрек однорукий и помахал здоровенным гаечным ключом, зажатым в правой руке.

– Где «Москвич»?

– А какое твое дело? – так ответил на вопрос Виталия Викторовича Михеич.

Майор Щелкунов показал свое служебное удостоверение и нетерпеливо повторил вопрос:

– Где «Москвич»?

– Уехал, – последовал короткий ответ.

– Когда? – спросил Виталий Викторович.

– Да с полчаса назад, – изрек однорукий Михеич и только теперь опустил гаечный ключ.

На розыск автомобиля «Москвич-400» номерной знак «ТГ 18–28» была брошена вся городская милиция. На дорогах, трактах, шоссе и выездах из города были учреждены милицейские дозоры, поголовно проверяющие все «Москвичи» и прочие легковые автомобили. Майор Щелкунов ходил из угла в угол в своем кабинете и ждал, когда раздастся столь ожидаемый им звонок. И наконец дождался…

– Москвич с номерным знаком «ТГ 18–28 восемь» видели на Оренбургском тракте недалеко от танкового училища. Он движется в сторону бывшего Воскресенского монастыря.

– Едем! – подхватив с вешалки кожаную куртку, крикнул Виталий Викторович капитану Рожнову, нервно курившему у окна.

Через несколько секунд кабинет начальника отдела по борьбе с бандитизмом городского Управления МВД опустел…

Глава 18

Жаль, что «Москвич» не «Победа»

Геннадий заметил за собой слежку, но в этот раз отнесся к ней предельно серьезно. К тому же хвоста привел за собой Сэм. Вполне возможно, что красноперые установили слежку и за Комсой. Значит, их обложили и уже не упустят. Когда возьмут Сэма и Комсу, те вряд ли станут молчать и, выгораживая себя, непременно расскажут про него. Хотя многого они про него не знают. Время – уходить! Запасное место тоже подготовлено… Все-таки долго продержался, целых шесть лет, это немало. Да он и не рассчитывал, что все будет происходить безоблачно. Так не бывает, поскольку все, что имеет начало, имеет и завершение… Документы Геннадий всегда носил с собой, деньги лежали в тайнике вне дома, так что делать в Ягодной слободе ему больше было нечего.

Сначала он забрал из тайника деньги. Их было много: полный туристский рюкзак, обычно вмещающий в себя продукты питания, посуду, одежду, одеяло, предметы личной гигиены, аптечку да еще мало ли чего. Потом, проверяясь, нет ли за ним слежки, отправился на автобусную остановку, доехал до Слободской улицы, прошел в самый ее конец, открыл ничейный сарай и завел «Москвич». Прибежал однорукий Михеич, Филоненко-Раскатов помахал ему рукой: все, мол, в порядке – и выехал из сарая.

Из города решил выезжать по Оренбургскому тракту. По нему, в отличие от старого Сибирского тракта и Горьковского шоссе, проходил самый слабый поток машин. Когда выехал на тракт, немного успокоился, расслабился, и как в наказание за снижение внимания и собранности, недалеко от танкового училища показался милицейский пост. На середину дороги выбежал сержант и стал подавать знаки остановиться. Но Гена Филоненко лишь прибавил скорость. И сержант едва успел отскочить, иначе «Москвич» сбил бы его. Оглянувшись, Геннадий увидел, что сержант и его напарник садятся на мотоцикл, чтобы начать преследование.

Дорога оставляла желать лучшего, поэтому оторваться далеко от преследователей на «Москвиче» всего-то в двадцать три лошадиных силы не получалось. Уже проехав Архиерейский лес, Филоненко понял, что милиционеры на мотоцикле от него не отвяжутся, и решил освободиться от преследователей самым кардинальным способом.

Вскоре по обе стороны от тракта потянулся перелесок с частыми кустами. Встречных машин не было. Филоненко-Раскатов остановил «Москвич», открыл дверцу со стороны водителя, а сам перешел обочину и спрятался в придорожных кустах. Затем послышалось мотоциклетное тарахтение. Оно приближалось, и наконец милиционеры подъехали к машине и остановились метрах в десяти от нее.

– Давай, ты справа, а я слева, – услышал Геннадий голос одного из милиционеров и приготовился осуществить задуманное.

Милиционеры тем временем стали обходить «Москвич» с двух сторон. Потом один подошел к машине со стороны открытой водительской дверцы и заглянул в салон.

– Пусто! – крикнул он своему напарнику и выпрямился.

В это время из-за придорожных кустов прозвучал выстрел, и сержант, что стоял возле раскрытой водительской двери, упал с пробитой головой. Его напарник кинулся было к нему и тоже был сражен метким выстрелом в голову. Он еще дышал, когда Геннадий Филоненко вышел из кустов, подошел к нему и выстрелил прямо в сердце.

Трупы милиционеров оттащил в кусты, чтобы их не было видно с дороги. Потом завел мотоцикл (их в разведшколе абвера учили вождению любого вида транспорта), сел на него и съехал в перелесок, где забросал мотоцикл сухими ветками. Потом вернулся, завел «Москвич» и поехал по тракту дальше.

Милицейскую «Победу» он заметил километров через двадцать, когда проехал какую-то безымянную деревеньку и по правую руку начался настоящий густой лес. Что эта «Победа» именно по его душу, понял сразу. Конечно, прибавил скорость. Но что такое двадцать три лошадиные силы «Москвича» и восемьдесят километров в час, которые по этой дороге «Москвичу» никогда не развить, против пятидесяти лошадей и предельной скорости в сто пять километров у новенькой «Победы»? Да просто пшик! Это как пищаль против пулемета Дегтярева. «Победа» стала быстро нагонять «Москвич». Зря, похоже, он затеял разборку с милиционерами, что были на мотоцикле. Ехали бы и ехали за ним, потихоньку отставая. Только время попросту потерял. Вот его и догнали…

Выстрелы он услышал, когда «Победа» приблизилась к «Москвичу» метров на тридцать. Одна из пуль чиркнула по правому крылу, другая попала в номерной знак. А потом – хлопок. Пуля продырявила правое колесо. Машину развернуло и понесло прямо на толстую старую сосну, которая помнила еще времена государственного преступника Емельки Пугачева, шастающего где-то поблизости со своей шайкой на подступах к городу.

Филоненко, наверное, смог бы удержать руль и избежать столкновения с деревом. Но почему-то не сделал этого, и автомобиль на всей скорости ударился в сосну. Последнее, что видел Гена Филоненко, был улыбающийся отец. Он стоял на крутом берегу реки и махал ему рукой. Гена поднял руку и тоже хотел помахать, но рука не слушалась. Он захотел крикнуть, но и этого не получилось. А потом наступила темнота…

К мужчине с разбитой головой, сердце которого выстукивало последние удары, подошел человек в офицерском галифе, начищенных хромовых сапогах и кожаном пиджаке поверх вязаной безрукавки.

– Готов, – ни к кому не обращаясь, сказал он.

Но Гена Филоненко этого уже не слышал…