Чтобы создать некое подобие научности своего субъективного мнения, я решил взглянуть на каждый фильм как на функцию трех аргументов, или, проще, как на перекресток трех дорог. Пусть первым аргументом, «проезжим трактом», будет какая-либо политическая тенденция или государственная доктрина, которые во все времена хотели направить наш советский кинематограф своим курсом. Впрочем, не совсем так. В некоторых случаях по политической «однополоске» ухитрялись ездить против движения — например, тот же Тарковский снимал «политическую» фантастику с антитоталитарной направленностью. «Дорога № 2» — это влияние чужого кино, или, в более общей форме, чужого стиля. Фактор тоже не случайный, если учесть, что мировой кинематограф постоянно выдвигает новых лидеров, к которым присматриваются и чей опыт перенимают. И наконец, третий аргумент, «третий путь» — некая футуристическая идея (научная концепция, техническое изобретение, а может быть, и апокалиптическая угроза), которая в данное конкретное время будоражит массовое сознание. Теоретически, выведя любой фантастический фильм на перекресток этих трех «дорог», мы должны понять и его художественную организацию, и его экранную судьбу, и его состоятельность как взгляда в будущее.

– Согласилась! – победно объявила Маруся, отодвигая ее и проталкиваясь в кухню. – Это ж надо, сколько уговаривать пришлось! Да потом сама над собой посмеешься, что отказывалась!

Часть первая. ОТ МАРКСА ДО МАРСА

– Вот и умница, – ласково улыбнулась Наталья Степановна. – Так ведь оно и работает: ты нам поможешь – мы тебе. Ну, ладушки. – Она отложила планшет и встала, плед соскользнул на пол, и Маруся быстро нагнулась и подобрала его. – Теперь можно и в баньку, отдохнуть, попариться. Внук уже затопил, все приготовил там.

Согласно хронологии, эту хитроумную методику следовало бы прежде всего опробовать на примере дореволюционного русского кино. Все-таки за девять лет (1908–1917) в России было снято около 2000 игровых картин. Был у нас и свой русский Мельес — Владислав Старевич, экранизировавший «Вия» и «Страшную месть», а также снявший замечательные объемные мультфильмы о насекомых, попадающих в различные «человечьи» ситуации («Прекрасная Люканида», «Авиационная неделя насекомых» и т. д.).

– А… – Катя сглотнула, в горле внезапно пересохло. – А… можно я маме позвоню? Она волнуется… Ну, будет волноваться, если… Я каждый день ей звоню, понимаете?

– Так у нас здесь связи нет, Катюша. – По лицу Натальи Степановны пронеслась тень беспокойства. Если бы Катя не наблюдала за ней так внимательно, то и не заметила бы этой тени. – Звонить-то мы за мост ездим, в Сергеево. Сейчас уж некогда: гляди, скоро темнеть начнет.

Фильмы-то были, и некоторые из них даже сохранились до наших дней. Вот только по методу «перекрестка» они, говоря научным языком, не идентифицируются. Если одна составляющая (подражание иностранному опыту) в них иногда и присутствует, то две другие отсутствуют начисто. Искать политическую тенденцию в экранизациях «Снегурочки» или «Сказки о рыбаке и рыбке» не очень серьезно. Фильмы так называемой «сатанинской серии», где за фантастическими образами Сатаны и Антихриста отчетливо проглядывала большевистская власть (те же «Девьи горы» Санина), были сняты уже после революции. Но еще важнее, что дореволюционные, или, точнее, досоветские, фильмы не претендовали на использование футуристической идеи. К исключениям можно причислить разве что русский вариант «Путешествия на Луну» (1912), начатый, но не завершенный Старевичем…

– Ну… – Катя стремительно соображала, что делать. – Может, я все-таки попробую? У моего телефона хорошая антенна…

Зато, как только мы переносимся на территорию советского кино, наша «дорожная схема» начинает работать. В «Аэлите» (1924) обнаруживается откровенный отголосок идеи всемирного коммунистического интернационала, сформулированной Марксом и унаследованной фильмом Протазанова от литературного первоисточника — романа А.Толстого. Правда, вернувшийся из Европы Протазанов слукавил. В Париже и Берлине он снимал салонные мелодрамы («За ночь любви», «Тень греха» — одни названия чего стоят) и знал, как их ценит почтенная публика. Поэтому основой сюжета экранной «Аэлиты» стала история ревности инженера Лося к своей жене и даже ее мнимого убийства, а марсианские эпизоды превратились лишь в сон главного героя.

– Да какая антенна! – прервала ее Маруся. – Завтра с утра позвонишь – скажешь, заучилась. Забыла телефон зарядить.

– Но…

Как изобразить Марс, неземную красоту его царицы и восстание марсианских пролетариев, Протазанов не знал. Но в Германии он видел, сколь эффектно выглядят конструктивистские декорации и костюмы в мистических фильмах немецких экспрессионистов — «Кабинете доктора Калигари» Вине или «Носферату-вампире» Мурнау. На помощь была призвана известная художница-конструктивистка А.Экстер, в результате чего облик Аэлиты (Ю.Солнцева) явил собой странное смешение черт японской гейши, арабской танцовщицы и римской матроны, а несчастным марсианским рабам надели на головы картонные кубы с круглым отверстиями для лиц. В откровенно театральной декорации преобладали изломы и наклонные плоскости. Вот вам и вся «марсианская хроника».

– А вот Света как раз уезжает. Света, ты, как до Сергеева доедешь, позвони Катиной маме, скажи, что ты ее преподавательница, что Катерина на практику в село уехала и завтра вернется. Да, Катюш? Так пойдет?

Что же касается технологии межпланетного полета, то к ней Протазанов отнесся и вовсе пренебрежительно. Лось (Н.Церетели) строит свой космический аппарат где-то на задворках старой Москвы. Судя по видимому в кадре фрагменту с клепаной обшивкой, размеры корабля не больше двухэтажного дома, но когда к двум героям-космолетчикам присоединяется третий — сыщик в комичном исполнении И.Ильинского, — это не создает никаких неудобств и не требует никаких приготовлений. Однако верхом пренебрежения к космической теме надо считать скрытое резюме, которое режиссер выносит в финале фильма. Таинственные позывные «анта… одэли… ута» — это всего лишь реклама автомобильных покрышек. Так что проснитесь, товарищи, не ревнуйте понапрасну своих жен и не забивайте себе голову полетами на Марс и всякими там межпланетными революциями!

Катя побледнела. Реальность происходящего лавиной обрушилась на нее, сминая все ее хрупкие логические построения, как бумажный домик. Она нашла взглядом Зарину. Та прикрыла глаза и едва заметно кивнула.

– Да, – выговорила Катя одними губами. – Пойдет.

В отличие от подпорченного эмиграцией Протазанова, Лев Кулешов в своем фильм «Луч смерти» (1925) подошел к идее борьбы мирового пролетариата вполне серьезно. Советский инженер По-добед (актер П.Подобед) изобретал чудодейственное лучевое оружие, которым пытались завладеть ставленники империализма во главе с церковником-фашистом (!) аббатом Рево (эту роль сыграл знаменитый режиссер В.Пудовкин). Однако рабочий класс некоей буржуазной страны не только помогал герою одолеть мракобеса, но и направлял оружие на своих эксплуататоров. В общем, первая константа нашей «триады» была представлена во всем ее великолепии.

– Вот и хорошо – значит, договорились. – Наталья Степановна оглядела Катю с головы до ног и прищурилась. – А ты вроде в кофточке была, Катюш?

Другой вопрос — мог ли Кулешов, ставя «антибуржуазную фильму», подражать буржуазному кинематографу? Мог ли он вообще кому-нибудь и когда-нибудь подражать, будучи генератором творческих идей и основоположником «ассоциативного монтажа»? Не умаляя очевидных заслуг замечательного режиссера, надо все же признать, что и своей детективно-приключенческой канвой, и мрачной экспрессией «Луч смерти» имел определенное сходство с «Доктором Мабузе — игроком» (1922) Ф.Ланга, фильмом, который Кулешов не мог не смотреть. Создание же лучевого оружия в начале 20-х казалось делом почти решенным. Причем в его основе видели не столько радиоактивное излучение («рентгеновские лучи»), сколько электромагнитный импульс. Электромагнитную волну считали потенциально не менее опасным оружием массового поражения, чем ядовитый газ. Неудивительно, что в первом варианте сценария кулешовского фильма речь идет о лучах, способных притягивать металлы. Правда, в итоге впечатляющих кадров действия лучевого оружия в фильме так и не оказалось, зато борьба за обладание таинственным аппаратом вылилась в целый каскад эксцентричных драк и погонь.

– Вот она, кофта-то, она ее в комнате бросила, – недовольно буркнула Маруся. Катя даже не заметила, когда она успела выйти и снова зайти с ее свитером в руках. – Больше ничего не снимала? Носки, еще что?



– Н-нет вроде бы… – Катин взгляд в панике метался по кухне, но натыкался только на непроницаемое лицо Крысы и на цепкий, настороженный взгляд Натальи Степановны.

Конец 20-х — начало 30-х стали великой эпохой для кинофантастики и в Европе, и в Америке, но не в СССР. Советское кино не смогло найти равноценного ответа немецким «Метрополису», «Атлантиде» и «Тоннелю», британским «Ликам грядущего», французскому «Концу света», американским «Кинг Конгу» и «Франкештейну». Почему?

– Я проверю, – уронила Крыса, поставила стакан на стол и вышла.

Это время стало началом «сталинской эры» советского кино, отмеченной персональным влиянием «лучшего друга советских кинематографистов» на тематику и стиль выпускавшихся фильмов. Сталин ценил и любил кино («Чапаева» он смотрел 38 раз!), но не терпел фантастические сюжеты и вообще с раздражением относился к условным, сверхъестественным элементам экранного действия. Были, впрочем, и исключения.

– Ну пойдем, Катерина, обуваться. – Наталья Степановна обошла ее, мимоходом потрепав по плечу, отчего Катя вздрогнула и съежилась. – Ты не волнуйся, не дрейфь, моя хорошая. Банька у нас добрая, уютная, сейчас тебя в травках искупаем, кремами намажем. Ты и без того красавица, а так вообще королевишной станешь! Еще с собой дадим, у нас крема ой хоро-о-ошие. Будешь себя холить – все парни будут твои. Пойдем, пойдем! – Она прошла куда-то дальше по коридору, и Маруся подтолкнула Катю в сторону прихожей.

В 1935 г. Александр Птушко поставил «Нового Гулливера». Фильм представлял собой чрезвычайно удачный синтез кукольной анимации и игрового актерского кино, детской сказки (точнее, фэнтези) и политической сатиры. Выдающийся изобретатель и экспериментатор в области техники комбинированных съемок, Птушко возглавил творческую команду, вручную изготовившую 1500 кукол, а затем на удивление органично совместил их с живым актером. Содержание знаменитого романа Свифта было радикальным образом модернизировано. Советский пионер Петя засыпал на берегу моря и просыпался в стране лилипутов, которая оказывалась пародией на капиталистическую страну с диктаторским режимом. Лилипуты ездили в забавных автомобилях, имели свое радио и поили великана с помощью пожарного насоса. Петя помогал лилипутским пролетариям избавиться от жестоких и несправедливых угнетателей, а затем возвращался в солнечную реальность своей Советской Отчизны. Исполинский советский подросток, расправившийся с лягушачьего размера капиталистами (голоса у них тоже лягушачьи), должен был символизировать силу и молодость советской страны.

– Я… – Катя отчаянно искала предлог задержаться. – Я Светлане Геннадьевне мамин номер не дала!

Были ли у Птушко предшественники и примеры для подражания? В принципе, да. Короткие эпизоды с совмещением актера и кукольного персонажа включал в свои фильмы еще В.Старевич («Ночь перед Рождеством», 1913; «Лилия Бельгии», 1915). В середине 20-х годов американский аниматор Макс Флейшер совместил живого актера с мультипликацией в научно-популярных фильмах «Теория Эйнштейна» и «Дарвиновская теория эволюции». Правда, сделано это было в очень примитивной форме. Любопытно, что в 1939 г. Флейшер, вдохновленный опытом Птушко, снял свою версию «Путешествий Гулливера» — в отличие от советского фильма, она была довольно заурядной мультипликацией.

Проявив политическую подкованность и редкую изобретательность в кинотехнологии, создатели «Нового Гулливера» так и не вышли на путь футуристического прогноза. Зато в этом опередил всех зарубежных конкурентов Василий Журавлев с фантастическим, в прямом и переносном смысле, фильмом «Космический рейс» (1936).

– Да разберется она! – отмахнулась Маруся. – Приедет в колледж – там в документах посмотрит.

– Нет, – запаниковала Катя, – пожалуйста, это же еще не скоро! Мама рано спать ложится!

Позже Журавлев подробно рассказал об истории создания фильма и, в частности, о той помощи, которую оказал съемочной команде К.Э.Циолковский, Циолковский отнесся к своей задаче научного консультанта очень ответственно и серьезно. Он не просто прочитал сценарий и высказал свои замечания, но сделал 30 схем-рисунков, дающих правдоподобную трактовку устройства космического корабля, его старта с Земли, поведения экипажа в полете, прилунения и передвижения по Луне, возвращения на Землю. При этом дело доходило до курьезных вещей. Когда Циолковский предложил Журавлеву показать возвращение и приземление «стратоплана» на огромном парашюте, летчики-испытатели подняли его на смех («если бы такое было возможно, мы бы применяли парашюты при испытании самолетов»). Но парашют все-таки попал в фильм, и через сорок пять лет этим кадрам аплодировали смотревшие картину космонавты. И режиссер, и ученый очень переживали за достоверность эпизода с невесомостью, и когда эту съемку удалось осуществить с помощью команды циркачей и упругих резиновых тросов, Журавлев и Циолковский обменялись поздравительными телеграммами.

– Тьфу ты, пропасть! Ну, говори номер, я ей передам!

Разумеется, не во всех своих прогнозах Циолковский «попал в десятку». Так, он считал, что для преодоления огромных перегрузок при старте ракеты космонавтам придется находиться в специальных кабинах, заполненных жидкостью (в фильме это тоже есть). Но в целом его разработки оказались на удивление практичными[9], благодаря чему фильм Журавлева опередил реальный процесс освоения космоса по крайней мере на четверть столетия.

– Она забудет! Дайте я запишу! – Катины мысли путались, она отчаянно шарила взглядом по комнате. Вот лежит планшет, может быть, схватить его и попытаться выйти в интернет? Нет, а если правда нет связи? И ведь их тут трое, а она одна, Зарина ей в драке помогать не будет.

– Да не забудет она. – Маруся схватила ее за руку и попыталась вывести из кухни. Силы у нее было с избытком, но открыто бороться с Катей она, видимо, пока опасалась. Катя вцепилась в дверной косяк.

Опередил советский фильм и своих кинематографических конкурентов, «Женщина на Луне» (1929) Ф.Ланга, также имевшая консультантами конструкторов-ракетчиков, несла на себе груз жюль-верновских представлений о Луне как о скалистой пустыне с россыпями золотых самородков. В фильме Ланга не было иллюзии невесомости, зато была приключенческая фабула. У Журавлева тоже имелась возможность сделать «лунный детектив» (вариант такого сценария предлагал В.Шкловский), но режиссер предпочел снимать свой фильм по более научной сценарной версии А.Филимонова.

– Нет, пожалуйста, запишите! Нужно обязательно позвонить маме! – Она готова была расплакаться, как ребенок, который всеми правдами и неправдами пытается отвертеться от визита к зубному.

Отказавшись от диверсий и перестрелок на борту своего стратоплана, создатели «Космического рейса» одновременно оставили «за бортом» чрезмерный идеологический балласт. Ведь детективно-приключенческая интрига могла прийти в советский фильм 30-х годов прежде всего в форме борьбы с иностранными шпионами или «троцкистскими вредителями».

Маруся с досадливым вздохом отпустила ее руку и утопала куда-то по коридору. Навстречу ей из полумрака вышла Крыса, и Катя со странным облегчением впилась взглядом в знакомое лицо, еще из той жизни, где не было никаких чертей и убийств. На лице было обычное полубрезгливое выражение – как всегда, когда она смотрела на Катю.

Совсем обойтись без политической нагрузки такой фильм, конечно, не мог. По ходу действия нам не раз дают понять, что полет на Луну — это торжество идей социализма, построенного под руководством Сталина. В огромном ангаре, где готовится к старту стратоплан «СССР-1», мы видим два других летательных аппарата — «Сталин» и «Ворошилов». Однако примечательно, что самый политизированный герой картины — это юный пионер Андрюша, самовольно пробравшийся на корабль. А вот начальником лунной экспедиции стал вовсе не «сталинский сокол» с военной выправкой и боевыми орденами, но крепкий седобородый старик в летном шлеме, похожий на былинного богатыря.

– Вы еще здесь, Чернова? Еще что-то забыли?

В воспоминаниях Журавлева есть еще один очень любопытный штрих. Оказывается, на съемки фильма о космосе его благословил не кто иной, как Сергей Эйзенштейн. И не просто благословил, но дал немало дельных советов.

– Н-нет. – Катя изо всех сил впилась ногтями в ладони. – То есть да, мой телефон. Можно мне его назад?

Некоторые наши критики считают, что Эйзенштейн и кинофантастика «есть вещи несовместные», поскольку создатель «Потемкина» был (цитирую) «типичным представителем соцреалистического искусства». В ответ можно возразить, что, даже оставаясь «типичным соцреалистом», Эйзенштейн вполне мог снять фантастическую эпопею. Мы хорошо знаем, что непосредственно перед войной в СССР стали создаваться картины в жанре так называемой «оборонной фантастики» («Глубокий рейд» П.Малахова, «Если завтра война» Е.Дзигана, «Эскадрилья № 5» А.Роома). Фантастичность этих фильмов заключалась не в показе какого-то невиданного оружия или сверхъестественных врагов, а в пропагандистской схеме, согласно которой «враг с Запада» под предводительством глупых, коварных и самонадеянных генералов неожиданно вторгался на территорию СССР и тут же, на границе получал сокрушительный ответный удар силами советских авиаэскадрилий и танковых корпусов. Так вот, если бы такой оборонно-фантастический фильм поставил С.Эйзенштейн, мы имели бы фантастический эпос, ничем не уступающий «Ликам грядущего» У.-К.Мензиеса. Ведь смог же Эйзенштейн сделать то же самое в жанре исторического фильма, превратив локальное сражение на льду Чудского озера в масштабную патриотическую сагу.

– Он в машине, – пожала плечами Светлана Геннадьевна. – Я отдам Марусе, заберете утром.



– А можно сейчас? – спросила Катя, уже ни на что не надеясь.

Фильмы «оборонной фантастики» крутили в наших кинотеатрах вплоть до 22 июня 1941 года. Из других жанров кинофантастики альтернативу ей могли составить только фильмы-сказки все того же А.Птушко («Золотой ключик», 1939) и А.Роу («Василиса Прекрасная», 1940; «Конек-горбунок», 1941). В отличие от «западника» Птушко, Роу с самого начала сделал ставку на сюжеты и героев русского фольклора, но при этом привнес в них отчетливый державно-патриотический акцент. Сильнее всего это проявилось в фильме «Кощей Бессмертный», снятом уже в конце Великой Отечественной войны. Кощей в исполнении Г.Милляра был злой карикатурой на Гитлера: его банда конных разбойников в шлемах, стилизованных под немецкие каски, грабила и жгла мирные села, уводила в полон старых и малых, но в конце концов получала по заслугам.

– Зачем вам телефон в бане? – Крыса прошла в прихожую, и Катя, как на веревочке, потянулась за ней. Та сняла с вешалки пуховик, надела, достала из кармана шапку.

Сказочный сюжет был главным двигателем советской кинофантастики во времена пресловутого «малокартинья» конца 40-х — начала 50-х, и он же принес ей всемирную славу в первые годы политической оттепели. «Илья Муромец» А.Птушко (1956) с успехом демонстрировался на нескольких международных фестивалях и даже попал в «Книгу рекордов Гиннесса» благодаря своей невероятной массовке (106 тысяч статистов), изображавшей рать киевского князя Владимира и нечестивую орду Калина-царя.

– Светуль, может, останешься? – Маруся тоже вынырнула из коридора с клетчатым тетрадным листком в руке. – Мало ли, помочь…

Заслуги Птушко, однако, не ограничивались умелым управлением несколькими дивизиями статистов. Он создал первый в истории советского кино широкоэкранный и стереофонический фильм, в полной мере отвечавший мировым представлениям о фантастическом героическом эпосе, или исторической фэнтези.

Та покачала головой:

Не знаю, смотрел ли Птушко итальянского «Улисса», вышедшего на экраны в 1955 г., но вот американского «Сына Синдбада» смотрел наверняка — хотя бы потому, что снятый в 1953 г. малоизвестным режиссером Т.Тетзлоффом фильм задумывался как трехмерное (стереоскопическое) кино, а Птушко, сам выдающий экспериментатор, едва ли мог пройти мимо такой технической новинки. Отметим, что в «Сыне Синдбада» была сюжетная линия со спасением Багдада от нашествия орд Тамерлана. Возможно, у нее есть что-то общее с эпизодом осады Калином Киева, но о прямых заимствованиях здесь речи быть не может. Еще в «Сыне Синдбада» было много восточных танцев в исполнении голливудских старлеток — и в «Илье Муромце» появился подобный вставной номер, не совсем обычный для советской сказочной традиции.

– У меня работа, завтра зачет с утра. А еще нужно к родителям забежать отметиться.

Но что касается фантастических чудовищ, то здесь Птушко явно опередил Голливуд. Его трехглавый дракон мог весьма натурально лететь по небу в одном кадре, а в другом жечь огнем наседавших на него богатырей, Нечто подобное зритель смог увидеть в «Седьмом путешествии Синдбада», но этот фильм со знаменитыми моделями Р.Хэррихаузена появился на два года позже «Ильи Муромца».

– Зачет! – отчаянно вскрикнула Катя. – Светлана Геннадьевна, я же тогда завтра на зачет не успею, а у меня уже по фармакологии пересдача!

Увидеть в экранизации древнерусской былины политические аллюзии сложно — и все-таки они есть. Калин-царь — смуглолицый, черноволосый злодей с восточным выговором и повадками кровожадного тирана. В фильме есть замечательный эпизод, когда в разгар сражения Калин взбирается на курган из живых людей, чтобы лучше видеть поле боя. Имя «Калин» созвучно с фамилией преданного анафеме генсека, а в 1956 г. такое созвучие наверняка не было случайностью.

– Я вам зачту автоматом. – Крыса повернулась и толкнула дверь в сени, где стояла обувь. Катя замерла. Вот когда она со всей ясностью поняла, что Зарина права. Квартира, жених – это все какие-то эфемерные материи, а вот зачет по хирургии автоматом… Если бы она хотя бы сказала, что договорится о пересдаче…

– Пиши давай. – Маруся сунула ей в руки листок и карандаш. – Не слышишь, торопится человек.

На фоне нашего скудного кинематографического пейзажа начала 50-х такие фильмы, как «Илья Муромец» или вышедшая одновременно с ним «Тайна двух океанов» (приключенческая лента о секретной миссии советской подлодки «Пионер»), представляли собой отраду для зрительских глаз. Но на фоне мировой кинофантастики эти достопримечательности выглядели все же как-то сиротливо. Начало 50-х ознаменовалось на Западе новым бумом в фантастике. В большом количестве стали появляться фильмы о «жукоглазых» монстрах, космических захватчиках, межпланетных экспедициях и апокалиптических катастрофах. В 1956 г. впервые была экранизирована знаменитая антиутопия Д.Оруэлла «1984».

Катя чувствовала, как в уголках век закипают слезы. Она взяла листок, приложила к стене и коряво нацарапала на ней одиннадцать цифр маминого номера, прорвав в паре мест бумагу. Цифры расплывались перед глазами.



– Возьми, Света, возьми. – Откуда-то из коридора снова возникла Наталья Степановна, уже в домашнем платье и длинной распахнутой шубе поверх. Она взяла из Катиной руки бумажку и сунула ее Крысе в карман. – Позвонить не забудь!

Согласно нашей теории «трех дорог», советское кино должно было воспользоваться плодами этого бума и получить дополнительный импульс к развитию — в виде тех же образцов для подражания. А поскольку оттепель не отменила у нас ни «холодной войны», ни идеологического прессинга, новые всходы советской кинофантастики могли быть получены от семян западных жанров, сюжетов и тем, протравленных нашим испытанным идеологическим скипидаром. Только представьте, как здорово смотрелся бы фильм о секретаре обкома, который во главе стотысячной массовки идет бороться с гигантскими тарантулами, засланными на наши поля агентами иностранных спецслужб.

– Угу, – буркнула та, выходя в сени. За ней протолкнулась Маруся. Наталья Степановна вышла за ними, потом вернулась с Катиными ботинками.

Однако история распорядилась иначе. Самым ценным элементом нашей кинофантастики той поры стали не перелицованные на советский манер западные сюжеты и даже не рекордные массовки, а стремление опереться на реалии освоения космоса. И не удивительно: космический рывок СССР в конце 50-х — начале 60-х выглядел куда более захватывающим сюжетом, чем истории о гигантских пауках или инопланетных «похитителях тел».

– Давай, Катюша, обувайся. Тут недалеко, через двор, можно в кофточке дойти, а вот ботиночки надо надеть, не в носках же по снегу шлепать, правильно? Обувайся прямо здесь, не переживай, Маруся потом подотрет.

«Они же чуть не пол моют за вами», – вспомнила Катя. Час назад она бы просто подумала, что старуха Липатова помешана на чистоте, но теперь у нее возникли сомнения. Зарина, которую все это время не замечали, как раз вышла из кухни и перехватила ее взгляд.

С сожалением надо признать, что настоящей государственной поддержки наши экранные космические проекты не получили, По большей части их относили к ведомству научно-популярного кино, где П.Клушанцев («Дорога к звездам», 1957) или В.Моргенштерн («Я был спутником Солнца», 1959) ухитрялись снимать просторы Вселенной в крошечной декорации при грошовой смете.

– Ты, Зарина, никак, помогать взялась? – Старуха, кряхтя, нагнулась и поставила ботинки перед Катей. Она начала неловко пихать в них ноги.

Единственный в 50-х годах игровой фильм о полете на Марс был снят на периферийной и не пользовавшейся горячей зрительской любовью киностудии имени Довженко. «Небо зовет» А.Козыря и М.Карюкова (1959) способно вызвать сегодня уважительные аплодисменты — и саркастический смех. Всяческого уважения заслуживает идея показать межпланетную экспедицию в реалистическом, правдоподобном ключе. Русские и американцы летят не сражаться с космическими пришельцами, а изучать неведомую планету. В ходе экспедиции экипаж одного корабля оказывается на грани гибели, и другой спешит ему на помощь, хотя из-за этого приходится прервать полет к Марсу и вернуться на Землю.

– Да, Наталья Степановна, – опять чуть поклонилась Зарина. – Нужно ведь, чтобы все хорошо прошло.

Снисходительную улыбку вызывают, мягко говоря, технические погрешности. Например, на открытой платформе орбитальной станции стоят, выстроившись в шеренгу, человечки в скафандрах. И приветственно машут рукой стартовавшей ракете. Причиной же дружного смеха в кинозале становятся аляповато расставленные политические акценты. Сущность американской миссии на Марс в том, что на самом деле это вовсе не научная, а рекламная акция (по-современному, «пиар»), причем заказчик этого «пиара» не государство с его заботой о национальном престиже, а газеты и какие-то несерьезные компании, производящие алкоголь и прочую дребедень. Американский корабль устремляется к Марсу, предваряемый кадрами неоновой рекламы и синкопами легкомысленной мелодии. Нами же движет исключительно научный интерес. За нашей экспедицией — вся советская держава, олицетворяемая строгой панорамой Кремля и позывными «Широка страна моя родная». Да и корабль у нас называется «Родина», что есть высокое, созидательное понятие, а у американцев — «Тайфун», символ разрушительной и неуправляемой стихии (конечно, в 1959 году на студии Довженко не могли еще знать, что первый советский космический «шаттл» будет называться «Буран»). Мы в космонавтике «отличники», мастера своего дела, готовые к тому же пожертвовать плодами колоссального труда ради спасения своего брата-землянина. А американцы — «двоечники», безответственные авантюристы…

Как ни странно, фильм Козыря и Карюкова лучше всех оценили именно американцы, использовавшие в 1963 г. его фрагменты в своем космическом «трэше» «Битва за Солнцем» (вот еще один пример того, как теория «трех источников» опровергается практикой). У нас интереса к нему не проявил ни зритель, ни несколько поколений критиков. Последнее кажется особенно несправедливым: в контексте 50-х годов такой фильм просто нельзя обойти вниманием. И не только 50-х. Дальше мы увидим, что, за исключением «Планеты бурь» П.Клушанцева, советское кино даже в 60-х не смогло снять оригинальную, зрелищную картину о космосе.

Дмитрий КАРАВАЕВ

26

(Продолжение следует.)

Баня была сложена из толстых круглых бревен, кое-где на них выступали янтарные слезинки смолы. Узкие окошечки под самой крышей дышали паром, из трубы поднимался синий сосновый дымок. Катя в хлябающих, незашнурованных ботинках дошлепала до входа и остановилась в нерешительности. Наталья Степановна отпустила ее локоть, дернула на себя крашеную дощатую дверь. Изнутри пахнуло теплом и травами.

ПРОЗА

– Заходи, Катерина, заходи. Там сбоку лавочка, раздевайся сразу. И ты, Зарина, входи, не стесняйся. Сейчас девочку нашу в парную отправим, а я тебе как раз расскажу, что делать, пока она греется.

За дверью оказался тесный предбанник. Женщины разулись на пороге, Наталья Степановна скинула шубу на руки Зарине, и та пристроила ее на вешалку. Свою длинную темную куртку она не снимала. Боковой карман что-то оттягивало. «Термос», – догадалась Катя. Откуда, интересно, Зарина знает про чаек? Леночка, наверное, рассказала. А Леночка понимала, для чего мать выспрашивает? Или думала, что для Марины? Кате вдруг ужасно захотелось поверить, что Леночка и ее мать действовали сообща, что Леночка не врала соседке, отправляя на смерть, а знала заранее, что мама собирается ее спасти. Потом Катя вспомнила, как та ночью просила прощения неведомо за что, а утром рыдала у ее кровати, как удивилась Крыса, обнаружив, что Леночки нет в комнате. Нет, если она с кем заранее и сговаривалась, то как раз с Крысой, и Катино спасение в их планы явно не входило.

Катя скинула ботинки, задвинула их ногой под лавку. Стащила свитер. Зарина и старуха Липатова уже прошли дальше – их голоса доносились из соседнего помещения. Они ведь не ждут, что она прямо догола будет здесь раздеваться? Наверное, надо снять еще штаны… В одних колготках, футболке и носках она нерешительно прошла вдоль стены, мимо приоткрытой двери, за которой виднелась маленькая каморка с унитазом и раковиной, и заглянула в следующую дверь.

Большую часть светлой и довольно просторной для бани комнаты занимали угловой диван, два кресла и низкий стол. На бревенчатых стенах причудливыми гирляндами висели веники и пучки сухих трав, а одну из стен заменяло большое панорамное окно с видом на заснеженный лес. Катя даже залюбовалась, забыв, зачем ее сюда привели: так это было красиво. Площадка перед окном была расчищена, по бокам лежали высокие пушистые сугробы, в которые, наверное, так здорово прыгать из парной. Ближе к лесу расчищенное сужалось в тропинку, которая убегала под своды сосен, и там, почти у самой опушки, стоял какой-то большой темный предмет, похожий на лодку на полозьях.

«Потом, как стемнеет, тебя на лодке везут в черный дом…»

От осознания, что сейчас она находится прямо внутри страшного Леночкиного рассказа, Катю передернуло. Вон, в этом прекрасном панорамном окне есть дверь вроде балконной. Три шага, нажать на ручку – и бегом по тропинке! Нет, сначала тихо вернуться в прихожую, обуться, влезть в штаны, накинуть куртку… Она даже начала пятиться, но тут за спиной скрипнула дверь.

– Разделась, Катерина? Умничка, – ласково протянула Наталья Степановна. – Давай проходи в мойку, у нас тут уже все готово. Сейчас умоем тебя, расчешем…

Катя не могла оторвать взгляд от окна, пока старуха снова не взяла ее за локоть. Прикосновение сухих пальцев к голой коже отрезвило.

– Пойдем, пойдем, Катюша. Время не ждет. – Бабка потянула ее за собой.

Мойка была тоже довольно большой, в две трети комнаты с диванами. Там был деревянный решетчатый пол, в углу – душ и полочка с шампунями, напротив – низкая дверь, наверное, вход в парную. Вдоль одной стены тянулась длинная лавка, над ней, на крючках, – мочалки и шайки. Посередине, торцом к стенке, стояла странная скамья из деревянных планок, застеленная чистой белой простыней. Больше всего она походила на пляжный лежак, но с плавными изгибами под спину, поясницу и шею, удобными даже на вид. В изголовье у стены поднимался стеллаж, уставленный плоскими баночками и бутылками из темного стекла, а на самом верху металлически поблескивал широкий термос-кружка.

– Давай, раздевайся, Катерина. Не смущайся, в бане, говорят, генералов нет.

Сама Наталья Степановна уже была в одном тонком платье, похожем на ночную рубашку. Из-под длинного подола торчали только темные ступни в резиновых шлепанцах. Зарина, тоже в ночнушке, возилась в углу с грудой своей одежды. У нее ночнушка была короткая и открывала пухлые коленки, усыпанные маленькими родинками. В моечной было тепло, даже жарко от близости печки, и Катя чувствовала, как ноги в шерстяных колготках потяжелели и зачесались, но раздеваться при посторонних было неловко.

– А… а можно вы выйдете, пока я разденусь? – спросила она почти без надежды.

– Можно. – Наталья Степановна нахмурилась, но почти сразу снова заулыбалась. – Только чего стесняться-то? Все свои, все бабы. Пойдем, Зарина, ты заодно одежку свою в предбаннике повесь, здесь еще намокнет.

Оставшись одна, Катя стащила колготки, сняла футболку, расстегнула лифчик. Сложила все на лавку, нерешительно взялась за резинку трусов.

Когда-то давно, лет в шесть, у нее на животе непонятно откуда появился шарик, небольшой и мягкий, который смешно катался между пальцами. Доктор покачал головой и сказал, что нужна операция, и мама, отвернувшись от Кати, зашлась в сухих коротких рыданиях под его недовольным взглядом. Дальше была детская больница с крашенными в синий стенами, злая торопливая медсестра, помогавшая ей, голой и напуганной, забраться на каталку и накрыться дырявой простынкой, – «Быстрее, быстрее, у меня там таких еще две палаты, что ты корячишься, как бабка старая», – страшная комната ожидания, где ее для экономии места уложили валетом на одну каталку с только что вывезенным из операционной маленьким смуглым мальчиком. Мальчик лежал очень тихо, глаза его были закрыты, а по своду стопы вилась засохшая струйка крови, и Катя как-то сразу и окончательно поняла, что сейчас умрет.

Больше всего она в тот момент жалела о том, что уже никогда не увидит маму, да еще стыдно было своей наготы среди полностью одетых в белое женщин и мужчин. Слезы текли сами, сколько она ни пыталась их сдерживать, и медсестра, уже другая, толстая и ласковая, подошла к ней и протянула раскрытую упаковку со стерильным бинтом. Катя громко и некрасиво сморкалась, стараясь не высунуться слишком сильно из-под спасительной простынки, которая отделяла ее от холодной, пахнущей спиртом и озоном смерти, а слезы все лились и лились, и нос все закладывало и закладывало, и доброй медсестре надоело ее жалеть, и она ушла, оставив Катю наедине с этой огромной стерильной комнатой и засохшей кровью на чужой ноге. Все обошлось, конечно, липому удалили, но Катя запомнила это ощущение беспомощной наготы, беззащитности и близкой смерти. Раздевание при посторонних всегда отбрасывало ее назад, в те детские чувства. Но истерика тут ничем не поможет. Зарина велела быть спокойной, слушаться, притвориться, что расслабилась.

Катя подошла к двери в парную, потянула ее на себя. Дверь открылась неожиданно легко, и оттуда вышло ароматное облако горячего пара. В полумраке виднелась сетка с камнями и два яруса струганых деревянных полков, тоже застеленных белыми простынями. Пахло в парной так, как пах чай, которым ее поили в доме, – ромашкой и мятой. Катя решилась, стянула трусы и быстро юркнула в пар, захлопнув за собой дверь.

Почти сразу, как будто стояла снаружи и ждала, в парную вошла Наталья Степановна с большой деревянной кружкой. Вслед за ней в узкую дверь просочилась Зарина.

– Ох, Катерина, какая же ты у нас красавица! – Старуха восхищенно оглядела Катю. – Стройная, гладенькая, все при ней! Правда, Зарина? Только глазки какие напуганные, нехорошо! Ну-ка, давай согреемся чуток!

Она сунула ей в руки кружку. Внутри колыхалось что-то черное, похожее то ли на черничное желе, то ли на мазут. Тяжелый приторный запах коснулся Катиных ноздрей, и сердце пустилось вскачь, как вспугнутый заяц.

– Пей, Катюша. – Наталья Степановна внимательно смотрела Кате в лицо. В полутьме ее морщины сгладились, сделав старуху очень похожей на Елену Алексеевну. Только у той Катя никогда не видела такого алчного, жесткого взгляда.

«Соберись», – сказала себе Катя, медленно поднося кружку к губам. Жидкость качнулась, запах усилился, вызывая желание швырнуть отраву подальше в угол. Но так не пойдет, нет, надо, чтобы все выглядело естественно. Ну же, всего один глоток…

Подавиться этой дрянью оказалось легче легкого, а вот проглотить наверняка было бы задачей посложнее. Неужели хоть кто-то справлялся? Как только рот наполнился тягучей плотной жидкостью, рвотный рефлекс сразу дал о себе знать, и Катя согнулась пополам, пачкая себя, чистые белые простыни, решетчатый деревянный пол. Кружка выпала и покатилась к двери, разливая содержимое по полу. Нестерпимая вонь усилилась до предела, запахло горелым – наверное, несколько капель попало на камни.

– Ай, Катерина, какая же ты неуклюжая! – услышала Катя у себя над головой недовольный голос бабки. – Все засвинячила, ты полюбуйся только! Зарина, неси нам новые простыни! В моечной посмотри, там в шкафу на нижней полке!

– Давайте я еще налью. – Катя увидела, как пухлая рука в родинках подняла кружку. – Там термос на шкафу, да, Наталья Степановна?

– Налей, налей, – сварливо отозвалась та, – нам тут истерики ни к чему. Слышишь, Катерина? Ну-ка, глотни-ка воды из ковшика, умойся! Садись давай на полок, сейчас тебя парить будем березовым веничком! Да чего там эта чурка возится так долго?

Елена Хаецкая

Она заставила Катю выпрямиться и под руку довела до полка. Стащила с него грязную простыню и усадила девушку прямо на голые доски.

Стукнула толстая деревянная дверь.

Страховка

– Вот, Наталья Степановна, я принесла. Давайте я ее сама попою, – предложила Зарина, подходя к Кате с кружкой в руках.

На голографиях детских лет Бугго Анео предстает с тройным бантом над левым ухом, с большим воротником, где каждая складка выложена трубочкой. Только по тому и можно ее узнать, что улыбается знакомо: чуть кривенькой улыбкой, выставив с одной стороны кончик клычка.

– А простыни что, не нашла? – Бабка сердито цыкнула. – Давай, да следи, чтоб опять не выплюнула, у меня там не цистерна сварена!

Такой она была в тот день, когда отец впервые взял ее с собой в космопорт — посмотреть на отбытие «Императрицы Эхео». На «Эхео» вторым помощником летел один из его бесчисленных боевых товарищей, и отец незамедлительно отправился разыскивать приятеля, а дочку оставил возле бара, велев никуда не уходить. Оказавшись наедине с космопортом, Бугго впала в странное оцепенение. Она как будто не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Из бара, отгороженного от нижнего зала тонкой светящейся сеткой, время от времени доносилось короткое веселое шипение — автомат выплескивал в поднесенный стакан строго отмеренную порцию выпивки. В большом стеклянном окне стоял космос, черный, без звезд. По глубокой черноте медленно двигались корабли, опоясанные огнями, подгоняемые лучами прожекторов. Их бока вдруг выныривали из-за какого-то угла и оказывались совсем близко от стекла. Один раз Бугго ясно разглядела выбоину в металле корпуса, и внезапно девочку затопили смутные, почти неоформленные, но несомненные и сильные ощущения: соприкосновение с не имеющей осознаваемых пределов Вселенной и всем, что разбросано по ней.

Обод деревянной кружки ткнулся в Катины губы. Кружка по-прежнему воняла той гадостью, но цвет был не такой насыщенный, и жидкость уже не напоминала желе.

Мимо Бугго проходили самые разные фигуры, мелькали, одуряя, лица, доносились голоса; время от времени кто-нибудь входил в бар, почти задевая Бугго рукавом, а девочка все стояла, не смея двинуться с места, словно боялась, что от единого ее жеста этот калейдоскопический мир рассыплется на мириады цветных осколков.

И тут на нее налетел отец, а с ним какой-то человек родом из Хе-део, почти белый. Отец обнимал этого незнакомца за плечо и тискал его форменную куртку, а тот фыркал и предлагал выпить.

– Пейте, Катя. – Зарина наклонила кружку, и в горло Кате полился обычный сладкий черный чай. Она глотала, вытирая обеими руками выступившие на глазах слезы.

— Мой первенец, — представил отец оробевшую Бугго.

– Что, допила?

Целый миг темные, зеленовато-коричневые глаза хедеянца смотрели в белые, с прыгающими от волнения зрачками глаза девочки. И хотя перед ней был всего лишь человек, уязвимый и смертный, взгляд этих чужих глаз, из души в душу, напрямую, минуя преграды плоти, показался ей едва ли не ужаснее встречи с открытым космосом.

– Допила, Наталья Степановна. – Зарина продемонстрировала пустую кружку.

Незнакомец улыбнулся, моргнул, выговорил какую-то пустую приветливую фразу, и очарование разрушилось, оставив по себе только зарубку в памяти девочки.

Бабка открыла дверь парной и поманила Зарину за собой.

Втроем они вошли в бар.

– Ну пойдем тогда, а девочка пусть отдыхает, прогревается. Да простыни грязные прихвати, а то дух-то какой тяжелый от них поднялся.

Здесь оказалось уютно и забавно, как если бы все посетители вдруг волшебным образом очутились внутри игрушечного электрокамина. Отец взял для всех троих легкое полпиво. Мужчины почти не обращали на Бугго внимания — вполголоса разговаривали между собой о чем-то незначительном. Потом чужак купил девочке конфеты. Бугго любила сладкое. В память о том вечере она даже сохранила фантики.

Дверь за ними закрылась, и Катя вдруг почувствовала, что ей не хватает воздуха. Она вдохнула глубже – слизистую ожгло разогретым паром, голову повело. Так и угореть можно! Может быть, лечь? Она вытянулась на полке, устроилась поудобнее и закрыла глаза, стараясь дышать спокойно и медленно. Нужно сделать вид, что эта дрянь подействовала, а то, чего доброго, заставят пить еще.

«Императрица Эхео» бесследно пропала — затерялась среди галактик. Никто так и не выяснил, что с нею случилось. Это придало завершенность первому прямому прикосновению Бугго к космосу. Она исследовала, сколько смогла, свою душу и обнаружила там достаточно сил, чтобы выйти навстречу Вселенной и встретить там прямой и страшный взгляд незнакомца — то самое, пугающее, обнаженное, не имеющее пределов.

Под веками плавали красные круги, переплетались, сливались, образовывали причудливые фигуры. Кате вдруг почудилось, что доски под ней качаются и расползаются, что она вот-вот упадет. Она подскочила и с размаху приложилась рукой о каменку – пальцы обожгло. Это все еще Крысина таблетка или она просто сомлела от жара? Дышать становилось все труднее. Катя ощупью нашла дверь, толкнула ее и вывалилась в моечную, но и там все пропиталось отвратительным запахом. Катя не могла думать ни о чем, кроме воздуха, даже на то, что она голая, было уже наплевать. Дышать! Она толкнула дверь, ведущую из моечной в комнату с диванами.

Отец не противился желанию первенца поступить в звездную академию — напротив, всячески этому содействовал. Оказавшись в числе курсантов в основном благодаря протекции, Бугго училась спустя рукава, по нескольку раз пересдавая экзамены, и в конце концов получила назначение на тихоходный грузовой корабль, возивший древесину с Эльбеи в шестой и третий сектора, на Хедео и Лагиди, а оттуда — медь и сахарную свеклу.

Там все было залито золотым закатным светом. Наталья Степановна в кресле, спиной к Кате, что-то неторопливо выговаривала Зарине, а сбоку, у жерла печки, на низкой скамеечке сидела Маруся в длинном платье и шуровала кочергой. Катя пригляделась и заметила, что у ног женщины грудой свалена ее одежда. Вот Маруся разогнулась, взяла из кучи Катин свитер… и затолкала его в огонь!

Корабль назывался «Ласточка» и был когда-то военным, но очень давно. Остались орудийный отсек, оружейный склад (превращенный в обычный грузовой трюм); в рубке сохранилось место боевого штурмана.

– Вы что делаете?! – в ужасе закричала Катя, и три головы повернулись к ней.

Летная специальность Бугго значилась в дипломе «навигатор»; однако назначение на «Ласточку» многое меняло. Строго говоря, для старенького сухогруза, который вот уже восемнадцатый год совершал одни и те же рейсы на небольшие расстояния, не требовался даже обычный штурман. Поэтому Бугго, еще не ступив в рубку вверенного ей корабля, уже нацепила капитанские нашивки. Ее обязанности были немногочисленны и однообразны. В начале рейса она должна была сообщать маршрут бортовому компьютеру и распределять вахты, на которых дежурные офицеры будут бессовестно спать.

– Ты куда выскочила? – ахнула Маруся, вскакивая. – Ну-ка брысь назад!

В подчинении Бугго теперь находились: грузовой помощник Кара-ца, младший навигатор (он же офицер связи) Хугебурка, повар (он же судовой медик) по имени Пассалакава и восемь человек курсантов.

– Катюш, не кричи. – Наталья Степановна, охнув, поднялась из кресла и пошла к Кате. – Так надо, не волнуйся, Катюш. Мы тебе другую одежду купим, зачем тебе эти обноски…

Караца был долговяз и морщинист; в каждом подозревая наклонность к расхитительству, он отличался угрюмым характером и на любое, самое несущественное замечание обижался тяжело и безмолвно. Однако этому человеку не нашлось бы равных в общении с докерами в портах Лагиди и особенно Хедео, где сильны были, помимо обычного воровства и лени, расовые предрассудки.

– Это не обноски! – Катя поймала тревожный взгляд Зарины и осеклась.

Пассалакава был северянин из Люксео: жирный, с иссиня-черной кожей, лысый, вечно засаленный и шумный. Он начал знакомство с новым капитаном с того, что уронил на нее масляный пирожок, из которого немедленно высыпалась на новенькую форму Бугго мясная начинка. Пассалакава был никудышный повар, а врачом считался лишь потому, что хранил у себя в каюте медикаменты; однако из торгового флота его не списывали, поскольку замены Пассалакаве на «Ласточку» не находилось.

– Катюш, так надо. – Старуха опять вцепилась ей в локоть и повела обратно в парную. – Это же обновление, очищение, понимаешь? Ты выспишься, отлежишься – и поедем с тобой в город, по магазинам, купим, что понравится. Ленка моя, знаешь, какая талантливая до этого дела? И одежку подберем, и обувку – все подружки обзавидуются! Зарина, – крикнула она через плечо, – неси простынку и чаек! Не прогрелась девочка, не расслабилась, надо еще посидеть…

Младший навигатор Хугебурка встретил Бугго в порту, когда та, хрустя свежей, только что со склада, летной курткой с неразглаженными стрелками, взволнованно шагала в сторону торговых причалов. Когда он выскочил из-за угла и преградил ей дорогу, она испугалась и не сразу смогла взять себя в руки даже после того, как незнакомый офицер отсалютовал и представился. Он сделал это таким грустным, почти безнадежным тоном, что Бугго охватили дурные предчувствия.

Зарина застелила полок свежей простыней, усадила Катю и снова сунула ей кружку со сладким чаем. Катя медленно пила, закрыв глаза и твердя про себя: «Спокойно, спокойно, спокойно…» На изнанке век вертелись золотые и красные круги, звуки то отдалялись, то приближались. Неужели всего одна капля этой дряни может сотворить такое? А что было бы от целой кружки? Господи, там не одного черта увидишь, а целую тысячу! А был ли вообще тот черт, мужик в перьях, Ваня из Старицы, или девчонки просто сходили с ума, лежа нагишом в стылом темном доме и галлюцинируя от мерзкого бабкиного варева?

— Старший навигатор Бугго Анео, — не без усилия выговорила она наконец. — На должности капитана «Ласточки».

— Значит, это вы, — вздохнул Хугебурка. — Позвольте проводить вас на корабль.

– Допила? Ну теперь ложись, давай веничком пройдемся. Марусь! – Бабка приоткрыла дверь и повысила голос. – Поди сюда, я-то стара уже веником махать!

Хугебурка был старше Бугго лет на десять. Невысокого роста, с ранними морщинами у глаз и рта, он выглядел пообносившимся, потертым, как вернувшиеся из похода брюки. Он был неудачником. Несколько раз его отдавали под суд и понижали в должности.

– Давайте я, – тихо предложила Зарина, забирая у Кати кружку и помогая ей улечься на верхнем полке.

Впервые это случилось из-за женщины. Тогда Хугебурка — такой же новенький, похрустывающий и полный надежд, как сейчас Бугго — получил свое первое назначение: вторым штурманом на «Гордость Гэтао», прекрасный боевой корабль. Поскольку война закончилась, «Гордости» предстояло блистать на парадах и демонстрировать свои стати и выучку офицеров во время маневров, а ее команде — мирно обрастать чинами. Хугебурка, закончивший звездную академию с отличием, сразу же показал себя с наилучшей стороны. А через полгода начался его бурный роман с младшим лейтенантом Капито. Спустя два месяца этот роман завершился безобразной сценой в офицерской кают-компании. Участниками сцены стали, помимо Хугебурки, двое артиллеристов и старший помощник. Во время суда чести Хугебурка взял всю вину на себя. Неизвестно, на что он рассчитывал. Во всяком случае явно не на то, что произошло после. Капито скоропалительно заключила брак с одним из участников скандала и вышла в отставку, а Хугебурка был понижен до боцмана и переведен на «Стремление» — заслуженный боевой корабль, далеко не такой роскошный, как «Гордость Гэтао», но все же довольно уважаемый. Два года Хугебурка исправно разбивал кулаки о матросские зубы, пока ему наконец не вернули офицерские погоны и не допустили в рубку.

– А ты умеешь? – засомневалась Наталья Степановна. – Тут с понятием надо подходить, а у вас, нерусей, наверное, и бани-то нет.

– Умею, – кивнула Зарина.

На «Стремлении» о нем кое-что знали. Хугебурка слыл грязным типом, и некоторые отказывались садиться с ним за один стол.

Катя услышала плеск, потом зашипели камни, по бане поплыл горячий березовый пар и на время разогнал кумар разлитого по полу омерзительного зелья. Потом на живот легла горячая мокрая тяжесть. Воздух становился все жарче, и Катя не могла не думать о том, что в печке сейчас сгорает ее одежда. Удобные лыжные штаны, уютный свитер, черный пуховик, который в прошлом году подарила мама. В уголках глаз снова стало мокро – хорошо, что в пару и поту этого все равно никто не видит. Наверное, глупо расстраиваться из-за шмоток, когда на кону жизнь, но ведь это тоже часть ее жизни, которую у нее хотят отобрать! И эту часть ей уже никто не вернет.

С особенной брезгливостью относился к нему старший лейтенант Сигниц. Принимая у Хугебурки пост, он всегда протирал панель салфеткой, которую затем выбрасывал, а однажды, сдавая ему вахту, не снизошел сообщить о сбое сканера наружного наблюдения. Сбой произошел за два часа до окончания вахты Сигница и вскоре повторился. Вполне доверяя показаниям приборов, Хугебурка не воспользовался ручным визором, результатом чего стала авария. Погибло несколько человек.

Зарина сначала гладила ее распаренную кожу душистыми мокрыми ветками, потом начала ритмично похлопывать. От каждого движения веника расходились волны свежего терпкого запаха. Наталья Степановна уселась на нижней скамейке и заговорила что-то в такт хлопкам – Катя разбирала только свое повторяющееся имя и какие-то ласковые слова. В голове нарастал мерный гул, как будто в черепушке плескалось море. Слова сливались с этим гулом, плавно качали Катю на тяжелых волнах, погружали в бездумное, безмысленное состояние. Внезапно она почувствовала резкую острую боль в плече и открыла глаза. Зарина нагнулась к ней, будто бы поправить волосы, и шепнула:

Обвиненный в преступной халатности, Хугебурка предстал перед трибуналом. Следующие четыре года он вывозил радиоактивные отходы и сбрасывал их в необитаемом секторе одиннадцать. Прошение о помиловании, направленное им в трибунал по прошествии этих лет, неожиданно было удовлетворено, и Хугебурка оказался на торговом флоте, сперва матросом, а затем — младшим навигатором.

– Не слушайте ее, не надо эти слова поганые слушать!

Когда капитан «Ласточки» вышел наконец в отставку, кое-кто предлагал предоставить эту должность Хугебурке, но руководство флота решительно воспротивилось. Хугебурка был этому даже рад. На «Ласточке» он рассчитывал дослужить до старости, а потом, получая маленькую пенсию, забиться в какую-нибудь щель и там скрипеть остаток жизни. Тихонько так скрипеть, почти беззвучно.

Легко сказать – не слушать! Навязчивый ритм змеей вползал в сознание, убаюкивал, отключал. В отчаянии Катя начала вспоминать стихотворения, которые учила в школе. Как хорошо, что это у нее никогда не получалось легко. Вспоминалось с усилием, над некоторыми словами приходилось думать, и эти размышления помогали Кате балансировать на поверхности вязкой трясины, куда ее затягивали старухины приговорки.

Сопровождая нового капитана, он поглядывал на нее сбоку. Выразительный профиль: большой острый нос, нахальная прядь, взбитая над бровью, кривоватая улыбка, высвечивающая острый клычок с левой стороны. Наверняка любит ссоры и в разгар скандала крушит хрупкие предметы. Хугебурке подумалось: «Хорошо, что я не ее любовник».

«Плакала Саша, как лес вырубали…» Повинуясь крепким Зарининым рукам, она перевернулась лицом вниз, и веник начал гулять по спине. «Ей и теперь его жалко до слез. Сколько тут было кудрявых берез!..» Что же там дальше? И почему такое слезливое вспоминается, как нарочно? «Не ветер бушует над бором, не с гор побежали ручьи – мороз-воевода дозором обходит владенья свои…» Блин, еще хуже. Строчки цеплялись за крючок ритма бабкиных наговоров и тянулись за ним, как шерстяные нитки, укладываясь в узор. Катя сжала зубы. Нужно что-то другое, не такое гладкое.

Она о нем ничего не знала. Слухи утихли. Большая часть сплетен осталась на военном флоте. Для Бугго он всего лишь младший навигатор в должности старпома.

«Лошадь! Не надо! Лошадь! Слушайте! Чего вы думаете, что вы их плоше? Деточка! Все мы! Немножко лошади! Каждый из нас! По-своему! Лошадь!» Теперь стихи звучали в голове, как отчаянные выкрики, как выстрелы сигнальных ракет. Она заметила, что Зарина тоже слегка сбивает ритм движений, совсем немного, чтобы не поняла бабка. Потом женщина отложила веник, отошла куда-то – и вдруг окатила ее из шайки ледяной водой. Катя аж вскрикнула, а Наталья Степановна подпрыгнула, как молодая: наверное, на нее попали брызги.

Бугго вдруг остановилась — перед самыми стеклянными воротами — и тихо, счастливо вздохнула. Какой-то исцарапанный сухогруз как раз заходил на посадку. Это происходило в десятке метров от ворот, совсем близко. Он выглядел древним, обтрепанным — и все же «Ласточка» была еще старше. А Бугго словно не замечала этого. Глядела, мечтательно сблизив пушистые белые ресницы, покусывала губу.

– Ах бесстыжая, ты что ж делаешь? – Бабка поджала губы и затрясла подолом. – Ты ж всю работу портишь!

— Как красиво! — вымолвила она, словно помимо воли. И косо поглядев на кислое лицо своего старшего офицера, осведомилась: — Вы не находите?

— Я это уже видел, — отозвался он, осторожничая.

– Так всегда ведь после веника окатывают. – Зарина опустила глаза. – Меня и муж так учил…

— Я тоже! — вскрикнула она. — Ну и что?

– Муж! – сердито буркнула Наталья Степановна. – Понимать надо, мы девку расслабить хотим, успокоить, а не инфаркт ей сделать! Давай, дура, поднимай ее, веди в моечную, там уж все сделаем. Маруся! – крикнула она, приоткрывая дверь, – Маруся, иди, пора!

Он промолчал. Бугго засмеялась, взяла его за рукав:

В моечной все так же тяжело пахло разлитой отравой: наверное, грязные простыни валялись где-то прямо там, в углу. Зарина вывела Катю под руки. Голова кружилась, ноги заплетались и подгибались, от запаха стало еще хуже. Навстречу уже топала Маруся – она подхватила Катю с другого боку, и вместе с Зариной они уложили ее на ту самую изгибистую деревянную лежанку. Наталья Степановна командовала младшими женщинами и, уже совершенно не стесняясь Кати, говорила о ней как о породистом животном, которое готовят не то к выставке, не то к забою.

— Думаете, я восторженная, да?

– Давай, Марусь, неси травки. А ты еще чайку ей спои, осталось там?

— Почему вас направили на «Ласточку»? — решился спросить Хугебурка.

– Осталось… – Зарина говорила тихо и виновато.

Бугго подвигала бровями.

– Куда все-то вылила, дурында? Надо было еще на дорожку оставить… Во-о-от, хорошо-о-о, уже и не давимся, да, Катюш? – Она одобрительно наблюдала, как Катя медленными глотками выпивает еще полкружки крепкого сладкого чая.

— Если говорить честно… Эй, а вы не разболтаете?

— Я — труп, — сказал Хугебурка так серьезно, что его слова можно было принять буквально.

После холодного обливания в мозгах прояснилось. Катя осознала, что к этому моменту должна была уже отключиться, перестать воспринимать речь и позволять делать с собой что угодно. Пожалуй, это было недалеко от истины: тело и так почти не слушалось, руки и ноги были горячими и вялыми. Она откинула голову на плавно изогнутый подголовник лежанки – голова тяжело мотнулась вбок. Для убедительности Катя приоткрыла рот, и из него тут же потянулась вниз ниточка слюны. Фу, это от чая ее так много?

— Ладно, — махнула рукой Бугго. — Я плохо училась. Вот почему.

– Глянь, слюнку пустила, – гыгыкнула Маруся, вытирая ей лицо мягкой губкой, смоченной какой-то ароматной жидкостью.

Хугебурка поперхнулся.

– Оно и хорошо, хорошо – значит, расслабилась наконец наша девочка. Вот сейчас мы ее травками обмоем, частым гребешком расчешем… Да не дергай ты волосы, чурка бестолковая, нежнее давай, нежнее! Марусь, подай ей бадейку с отваром! Эх, Наташка, Наташка, подвела меня, уж такая была послушная, ласковая, во всем на нее положиться можно было, не то что ты, грубиянка! – Бабка сердито глянула на Марусю, которая подставила к изножью лежанки тазик и макала в него губку, чтобы снова начать обтирать Катю.

— Что?

К запаху противного зелья и банному пару добавились еще какие-то пряно-сладковатые ароматы. Катя вспомнила крем «за три тыщи»: все мечтала купить еще – и вот как оно обернулось. Ей было жарко и томно, будто она в знойный день задремала на цветущем лугу. Губка в жестких, но ловких Марусиных руках скользила по телу: от лица вниз, к шее, груди и дальше, не пропуская ни одного местечка, ни одной складочки – и это было так бесцеремонно и унизительно, словно Катя была уже мертвая и ее обмывали для похорон.

— Ну да. Что вы так выпучились? Я закончила академию хуже всех на нашем курсе.

— Ясно, — сказал Хугебурка и замолчал.

– Вот так, вот так, хорошо-о-о, искупаем нашу девочку, – ворковала Наталья Степановна. Она держала в руках баночку из темного стекла, вынимала оттуда небольшой лопаточкой то ли мазь, то ли крем и постукивающими, разглаживающими движениями втирала его Кате в кожу там, где Маруся уже прошлась губкой. – Уж такая она у нас красавица, да беленькая, да чистенькая, ни пятнышка, ни прыщика, волосики длинные, пушистые, ножки ровненькие, грудки налитые, вся-то спелая на загляденье…

Бугго поглядела на него испытующе.

Катю затошнило. Старуха продолжала ее мазать и нахваливать, и это было и противно, и противоестественно приятно, как слишком сладкое и жирное пирожное. Дома она к такому не привыкла. Мама ее внешность не хвалила, разве что отмечала мимоходом: «Косматая, как ведьма, расчешись, не позорься» или «Опять прыщи на морде полезли, кончай конфеты лопать». Бабушка вздыхала и говорила, что не в красоте счастье, главное – учиться хорошо. Катя хотела услышать от других, что она красивая, но не так же! Наталья Степановна хвалила ее, как хвалят капусту или мясо на прилавке, пока покупатель выбирает кусок для супа посочнее.

— Только не говорите, что вы были отличником.

– Уж и повезло нам с Катенькой, здоровенькой да крепенькой, красавицей да умницей! Вот мы тебя умоем, вот мы тебя расчешем, в травушках искупаем, маслицем напитаем – станешь ты гладкая да пушистая, сладкая да душистая, нежная, распаренная, медовая! Завернем тебя в меха пышные, повезем по снежку глубокому, возведем по высокой лесенке, уложим на простынку шелкову…

— Не скажу, — обещал он. — Идемте.

Зарина разложила по изголовью лежанки Катины волосы и поливала их теплым травяным настоем из ковшика, одновременно расчесывая. Время от времени она незаметно цепляла расческой то одну прядь, то другую, и это раздражало Катю, выдергивало из блаженного забытья в унизительную реальность.

Они вместе шагнули за ворота, и Бугго впервые оказалась на настоящем летном поле.

«Ласточка», как ни странно, ничуть не разочаровала ее. Конечно, корабль выглядел далеко не так внушительно, как это представлялось в мечтах, особенно на первом курсе, но зато Бугго была его капитаном.

– Мы тебя привечали, потчевали-угощали, сытенько кормили, сладенько поили, – все тянула нараспев бабка, – теперь и ты нас порадуй, послужи, поди от нас во тьму, приведи нам солнышко, принеси дождика, подари тепло-вёдро, чтобы земля к нам была добра, чтобы все росло-колосилось…



От мази, которую она втирала, кожа начинала гореть, но не больно, а так, будто светилась изнутри. Катя чувствовала, что сходит с ума от хаоса ощущений, в которые погрузилось ее тело. Чужие руки повсюду, мягкие прикосновения губки, гладкая и жирная текстура мази, запахи, голоса…

Груз леса уже разместили в трюмах, когда новый капитан в сопровождении старшего помощника появилась возле корабля. Бригадир докеров беседовал с Карацей о чем-то крайне неприятном, но увлекательном. При виде Бугго оба на миг замолчали, глянули на нее раздосадованно, а после отвернулись и продолжили спор. Хугебурка, не изживший военных повадок, хотел вмешаться, но Бугго остановила его.

– Станут твои косточки крепкими веточками, тело белое – щедрой землей, грудки крепкие – наливными яблочками, глазки ясные – спелыми ягодками, сладость девичья – душистым медком…

— Я подслушиваю, — объяснила она.

Зарина намотала прядь ее волос на палец и потянула так сильно, что Катя чуть не вскрикнула от боли. Господи, какая жесть! Она же и правда поплыла под эти людоедские потешки! Не слушать, нет, нет, бороться, не засыпать… Какие стихи она еще знает? Какие еще бывают стихи? Ну же! «Белеет парус одинокий…» Нет, не то, не то! Жуткий речитатив Натальи Степановны одолевал, давил, утягивал на глубину, откуда уже не будет возврата. Может быть, это и есть Катина судьба? Не зря ведь Крыса сказала: жизнь вообще не для нее. И Андрей что-то такое говорил: безвольная, прогибаешься подо всех… Здесь она нужна, она принесет хоть какую-то пользу – станет веточками, яблочками, ягодками. А так – ни таланта, ни ума, ни воли…

— …Конечно, вы предпочитаете грузить фрукты, — язвил Караца. — А еще лучше — бриллианты.

…Не обрящеши бо дел отнюд оправдающих мя.

— Накинуть премиальные… — гудел бригадир.

Как будто огонек зажегся в зыбкой темноте – Катя и не заметила, что уже давно закрыла глаза. Ее мысль отчаянно потянулась за этим огоньком.

— Бревно ведь не сопрешь, — гнул свое Караца.

…Вера моя да довлеет вместо всех…

— Тык-в-тык все уложили, — настаивал бригадир. — Как само выросло. Да и капитан ваш намекал. Если, мол, к сроку…

Одна строчка тянула за собой другую, следующую, еще одну… Неритмичный, сложный рисунок перекрывал старухины завывания, нелепые странные слова заставляли вслушиваться и вдумываться. Катя даже не думала, что мамино бормотание перед иконами так крепко засело у нее в голове.

— Капитан Эба в отставке. Теперь он если на что и намекает, то только диванным клопам, а новый — уж не знаю, как решит.

Да не убо похитит мя сатана и похвалится…

Бугго быстро приблизилась к Караце, отсалютовала, вытянулась, уставилась в его мятое лицо преданным взором.

С контролем над мыслями возвращался контроль над телом. Катя снова почувствовала, что у нее есть ноги и руки, ощутила спиной влажную простыню. Она поняла, что теперь сможет открыть глаза, но вместо этого продолжала твердить уже легко приходящие на ум строчки.

— Что? — спросил Караца гневно.

…Или хощу, спаси мя, или не хощу…

— Капитан «Ласточки» старший навигатор Бугго Анео к месту службы прибыла, господин грузовой помощник! — бойко, как комнатная собачка, протявкала Бугго.

— Что? — растерялся Караца.

Рука дернулась, и Зарина – Катя узнала ее по мягкому прикосновению пухлой ладошки – придержала ее на лежанке. Незачем бабке знать, что Катя еще не превратилась в безвольно колышущуюся водоросль.

Впервые за долгие годы Хугебурке захотелось смеяться.

— Дозвольте обратиться к господину бригадиру докеров!

…Во вся дни живота моего, ныне и присно, и во веки веков.

Караца залился краской. В глубинах его морщин темно отсвечивало густо-свекольным, почти черным, а скулы и щеки стали серовато-розовыми. Он несколько раз шевельнул рукой, словно собирался взмахнуть ею, а затем передумал, втянул голову в плечи и отошел молча. Бригадир, не понимая происходящего, ждал довольно спокойно, пока Бугго внезапно не перестала тянуться струной и не заговорила непосредственно с ним:

– Ну вот. – Склянка звякнула о полку, страшная колыбельная смолкла, и Катя помимо воли глубоко вздохнула освобожденной грудью. – Готова наша девочка, готова ягодка. Давайте теперь ее поднимать, пора уже, пора, стемнело почти.

— Вся сумма по контракту выплачена?

Маруся присела, закинула Катины руки себе на плечи и с хэканьем взвалила ее на себя. Зарина подбежала сзади и придержала Катину голову – вовремя, потому что та не успела сообразить расслабить шею. К счастью, Маруся ничего не заметила. Вдвоем они, пыхтя, протащили обмякшую девушку через дверной проем.

— Э… — выдавил бригадир.

— Дайте.

Солнце уже опустилось за лес, и в комнате с диванами стоял полумрак. В печке, за прозрачной дверцей, плясало пламя, бросая отсветы на бревенчатые стены. Здесь было куда прохладнее, чем в моечной, но Катя ощущала это только носом, на вдохе: разогретое тело стало совсем нечувствительным к холоду. Женщины дотащили ее до глубокого кресла, повернутого спинкой к печи. На кресле была расстелена огромная темно-бурая шкура мехом наружу, края которой свисали с подлокотников и сиденья до самого пола.

Бугго выхватила лист из его руки, проглядела, поставила подпись.

Катю сгрузили в кресло – мех ласково обнял обнаженную кожу. Пока Маруся заворачивала ее в шкуру и подтыкала края, Зарина выпростала из-под ее спины мокрые волосы и перекинула через спинку кресла. Катя почувствовала, как их зашевелило потоком теплого воздуха из печи. Огонь уютно гудел и потрескивал, как будто и не сожрал недавно все, что она принесла сюда с собой. Вот оно, самое надежное доказательство Зарининой правоты. Из уголка глаза по щеке скатилась слезинка. Катя сглотнула и задержала дыхание, чтобы не шмыгнуть носом.

— Идите.

– Гляди, плачет, – раздался у нее над головой приглушенный голос Маруси. – Как знает, что с жизнью прощается, скажи?

— Что?

– Кто ж ей виноват.

— Вон! — произнесла она почти доброжелательно и повернулась к бригадиру спиной. Караца смотрел на нее странно. — Я правильно поняла: мы можем отправляться? — спросила его Бугго.

Бабка подошла к креслу сзади и начала размеренно расчесывать Катины волосы, перетряхивая прядки, чтобы быстрее сохли.

— Да, — хмуро сказал Караца.

– Сама пошла, куда не звали, сама взяла, чего не просили. Не совала бы нос в чужие дела, так и сидела бы сейчас, готовилась Светке зачет сдавать.

Бугго бодренько полезла по трапу. Хугебурка и Караца смотрели, как виляет ее тесная форменная юбка. Караца вдруг плюнул и стал подниматься следом.

«Это они про перо», – поняла Катя. Если бы Леночка не заметила перо, если бы Крыса не поймала ее с ним… «Выжимать пришлось», – кажется, так она сказала. Все-таки Леночка не хотела ее убивать, пыталась защитить от своей страшной сказки. Но куда там…

Внутри «Ласточка» выглядела так же неказисто, как и снаружи. Почти все свободное пространство, превращенное в грузовые отсеки, было забито бревнами и контейнерами. Кроме леса везли еще частную почту.

– Жалко девочку… – шепотом сказала Зарина.

Кают-компания представляла собою узкое, как шланг, помещение. Там застоялся запах казенной пищи. С одной стороны имелись четыре иллюминатора, причем два из них были глухо закрыты стальными листами. Под иллюминаторами разместились столы: один офицерский и два для команды. В три ряда горели в потолке лампы, половина из которых вышла из строя и густо запылилась.

– А свою не жалко? – Руки Натальи Степановны ни разу не сбились, она продолжала равнодушно расчесывать Катю, как будто весь этот разговор ее совсем не волновал. Да, наверное, и не волновал. Сколько девчонок она вот так бросила в пасть этому своему черту из дома в лесу?

Им предстояло лететь на Лагиди — это шесть суток. Выгрузить там лес и часть почты. В порту «Лагиди-6» взять восемь тонн сахарной свеклы. Получить подтверждение готовности груза на третьи сутки полета.

Зарина промолчала.

Бугго подняла руку к устройству внутренней связи и вызвала Хугебурку.

– То-то и оно. Своя рубашка ближе к телу, так ведь? Сказано же тогда было: как камень зацветет – так не вернется девка из дома, повенчается жизнь со смертью. Поди, не хочешь свою Маринку в гроб укладывать?

— Объявляйте вылет. Встретимся в рубке.

– В какой гроб-то? – вступила Маруся. – Степановых ляльку он с собой забрал, ты ж говорила…

В рубке было так же темно и тесно, как и везде на корабле. Перед бортовым компьютером втиснулся топчанчик, настолько здесь неуместный, что не сразу воспринимался сознанием. Это была старенькая дачная мебель из дешевого, но очень прочного пластика, с сиденьем, обтянутым пестренькой тканью и набитым синтетической ватой.

Двое курсантов стояли возле топчанчика боком, заслоняя сидящего на нем, и скучно моргали. Голос, который был Бугго уже знаком, говорил так монотонно, что тянуло в сон:

Вот теперь рука у старухи дрогнула, и гребень рванул Катю за волосы. Она еле удержалась, чтобы не ойкнуть.

— Еще раз повторяю. Курс на Лагиди. Чему равно угловое расстояние? Господин Халинц, у вас чешется мозг?

– Не поминай! – злобно зашипела Наталья Степановна. – Совсем дура? Сегодня, да еще под ночь! Или соскучилась?

Один из курсантов вынул палец из уха и сказал:

– По чем скучать-то, – лениво отгавкнулась Маруся. – Я и не запомнила ничего. Было да было – уже как и не было.

— Угловое расстояние равно семи, господин старший помощник капитана.

– Еще бы ты запомнила, я тебя потом из-под кого только не вытаскивала. Спасибо хоть, пустоцветом тебя оставил, а то бы точно в подоле приволокла!

— Семи чего? — осведомился Хугебурка. И, не дождавшись ответа, прибавил, зевая: — Вероятно, семи пудингам… Убирайтесь к черту.

Катя затылком ощутила, как сзади сгущается, собирается в комок застарелая ненависть, даже в глазах потемнело. Лоб чем-то защекотало, будто по нему пробежало насекомое, и лицо обдало несвежим старческим дыханием: