Его слова звенят, повисая в воздухе на несколько мгновений, мне даже приходится отвернуться. Когда я снова поворачиваюсь к нему, вижу, как пылинки сталкиваются с какой-то невидимой силой, вижу молекулы, летящие в определенном направлении, в затухающем свете. Броуновское движение – вот что приходит мне в голову, пока мы молча смотрим друг на друга. Разбросаны в разные стороны невидимой силой. Я поражен, как многого я не видел.
– Себ, – наконец произношу я, – ты должен был…
В этот момент звонит телефон, звук назойливо врывается в пространство между нами. Себ ждет, пока тот сам прекратит звонить, но, не дождавшись, с неохотой отвечает. И через пару мгновений передает мне трубку.
– Это тебя.
– Алло?
– Ксандер? Отлично. Это я, Джен. У вас будет пять минут? Есть новости.
Мой пульс тут же учащается.
– Давайте.
– Похоже, у них все же есть конверт от пластинки. Они провели дактилоскопию… на нем есть часть отпечатка, принадлежавшего покойной. – Она делает паузу. – И есть еще четыре, которые, по мнению эксперта, с большой долей вероятности совпадают с вашими.
Воздух в груди как будто перекрыт, слова кое-как просачиваются сквозь него.
– Они сохранились? За столько лет?
– Не совсем. Они сняли отпечатки еще тогда, в рамках стандартной процедуры.
Мои отпечатки. Я этого не ожидал. Я ожидал, что там будут его отпечатки. Отпечатки убийцы.
– А были какие-нибудь еще?
– Только фрагменты, – отвечает она, – недостаточно, чтобы сравнить.
Где-то в закромах моего мозга таится ответ. Джен объясняет что-то про фрагменты отпечатков, но я пытаюсь сконцентрироваться, чтобы его найти. Как там могли оказаться мои пальцы? Вдруг пробегает искорка, и в ее пламени, стоит мне его разжечь, является ответ.
– Постойте. Мои отпечатки. Ну да. Конечно, там были мои отпечатки. Пластинка. Это же я купил ей эту пластинку.
На том конце молчание.
– Хо-ро-шо, – через мгновение чеканит она.
– Письмо, – продолжаю я. – В нем сказано: «Спасибо за подарок», так она написала. Джек – это пластинка, Джек Ти. И потом еще: «Когда я ее поставлю». Это о пластинке.
Снова пауза.
– Нам придется доказать, что речь именно об этой пластинке.
Это же так очевидно. Но она, кажется, не уверена.
– Все, что нам точно известно, – на пластинке ваши пальцы, – говорит она. – Это вещественное доказательство.
– Нет, – не соглашаюсь я. – Не на пластинке. Вы сказали – на конверте. А что насчет самой пластинки? Я видел, как он швырнул ее. На ней должны быть его отпечатки, убийцы. Обязаны быть. Этим пластинки и славятся, отпечатки пальцев к ним прямо липнут.
– К сожалению, часть пластинки у них есть. Но другую часть они потеряли.
– Что вы имеете в виду?
– У них есть кусок, а на нем никаких отпечатков нет.
– Что? – Все мои надежды крошатся под тяжестью новой информации. – Как они могли потерять?
– Бывает. Пропавшие вещдоки. Иногда они даже изначально не все собирают. Помните, они ведь не считали это убийством. Похоже на чудо, что у них вообще хоть что-то осталось.
Поразмыслив над ее словами, выдыхаю.
– Понятно.
– Я рассказала все Назрин и должна буду передать то, что вы сообщили про пластинку. Нам надо подтвердить ваше объяснение, как там оказались ваши отпечатки. Ладно. Мне пора, – говорит она и отключается.
Кладу трубку и снова сажусь.
– Все в порядке? – интересуется Себ, на лице у него беспокойство.
Мотаю головой.
– Не совсем.
Глава сорок пятая
Пятница
После моего разговора с Джен прошло уже почти две недели, но новостей больше не было. Я просто жду, зажатый в тиски стенами дома. Ужасно хочется сбежать, но не могу. Я должен тренироваться, чтобы выдержать тяготы заключения.
Себ продолжает притворяться, будто ходит на работу.
– Знаешь, я однажды читал про японских работяг, которые, потеряв работу, все равно каждое утро вставали, одевались и шли «в офис». На деле же они просто выходили в парк. Сидели бесконечными рядами на скамейках. В статье написано, что они притворялись, так как им было стыдно, что их уволили, однако я не считаю это постыдным. Уж если не можешь действовать, то хотя бы притворяйся.
– Ты бы мог найти другую работу, – возражаю я.
Он с грустью кивает и поправляет галстук.
– Ты тоже.
Приходит день моего слушания – блеклый и серый. Тщательно моюсь и одеваюсь в одолженный Себом костюм. Брюки болтаются на бедрах, а пиджак коротковат в рукавах, но я благодарен. Дорога до Королевского суда района Саутуорк довольно долгая, и я вдруг осознаю, что она мне знакома. Выйдя со слушания по своему залогу, я ничего не замечал. А теперь смотрю и узнаю это здание – видел его раньше в газетах. Сегодня прессы нет, только мелкие лужицы и косой моросящий дождь. На ходу подмечаю свое отражение в больших витринах вдоль дороги. Мои черты размыты, почти как у призрака.
Джен и Назрин заводят меня в маленькую комнату. Места там хватает только для стола и трех стульев, да и то кажется, что комната загромождена. На Назрин парик и мантия, она ловит мой взгляд.
– Ну и комнатушка, да? – бросает она, снимая парик.
– Видал и похуже, – отзываюсь я.
Она улыбается и указывает на меня своими бриллиантовыми ногтями.
– Ладно. Помните о вашей позиции. Невиновен. Возможно, вы услышите, как я начну возмущаться насчет раскрытия нам той или иной информации, но в целом все должно пройти гладко. Вам будут называть даты, «регламентные сроки», это просто сроки подачи документов и все такое. Единственная дата, которая вас должна волновать, – та, что объявят в конце, день суда. Понятно?
Киваю. Джен делится новостями касательно пластинки: обвинение так и не нашло второй фрагмент.
– Что? – переспрашиваю я.
– Вот дерьмо, нас вызывают. Пойдем, Назрин все объяснит в суде, – говорит она, и мы следуем за Назрин, которая на ходу накидывает парик на голову.
Суд производит впечатление дежавю. Будто увеличенная версия зала, в котором я уже бывал. Этот зал просторный, а место судьи так далеко, что я едва могу его разглядеть, когда он наконец заходит. На судье красная мантия, он добродушно всем улыбается. Меня заводят на огороженную стеклом скамью подсудимых, просят назвать имя и гражданство, а затем сесть.
– Вы готовы к предъявлению обвинения, госпожа Хан? – спрашивает судья.
– Да, ваша честь.
– Прекрасно. Прошу секретаря судебного заседания зачитать обвинение, – обращается он к секретарю.
– Александр Шют, согласно настоящему обвинительному акту вы обвиняетесь в убийстве человека. В нем указано, что тридцатого декабря тысяча девятьсот восемьдесят девятого года вы убили Мишель Макинтош. Ваше отношение к предъявленному обвинению?
Суд моментально затихает, как будто весь мир вдруг взял и остановился. Все ждут, и какая-то часть меня тоже ждет.
– Невиновен, – говорю я.
Остаток слушания проходит именно так, как меня предупреждали, пока Назрин не встает со своего места.
– Ваша честь, на прошлой неделе мы с удивлением узнали, что одно из вещественных доказательств с места преступления утеряно.
– Утеряно? – уточняет судья. – Это критически важное доказательство?
– По нашему представлению, да, ваша честь. Мы считаем, что ответчик скорее был свидетелем убийства, чем совершил его. Мне сообщили, что он видел, как незадолго до совершения убийства убийца снял с проигрывателя пластинку и швырнул ее через комнату, разбив таким образом надвое. Учитывая обстоятельства и механику броска, на данной пластинке могли сохраниться отпечатки пальцев убийцы.
– Да. И что вы хотите этим сказать, госпожа Хан?
– Я хочу сказать, ваша честь, что Корона имела возможность исследовать один из двух фрагментов, однако полиция, судя по всему, утратила второй фрагмент. Исследование первого фрагмента результатов не дало.
– Понятно.
– И мы хотели бы прямо здесь и сейчас уведомить Корону, что в данных обстоятельствах мы, весьма вероятно, заявим о необоснованной подаче иска.
– Да. Господин Дуглас-Джонс? Что вы можете на это ответить?
– Мы наводим справки, ваша честь. В то время, когда имело место данное событие, обстоятельства указывали на несчастный случай, вследствие чего вещественные доказательства не были должным образом собраны и сохранены, как того требует расследование убийства. В сухом остатке, ваша честь, мы имеем то, что имеем. Честно говоря, удивительно, что у нас вообще остался фрагмент пластинки для проведения экспертизы.
– Понятно. Что ж, госпожа Хан, вы можете придерживаться данной позиции, но я пока не убежден, что на данном основании должен приостановить слушания по делу.
Вскоре меня отпускают, и вот я уже в коридоре, где меня инструктирует Назрин.
– Помните об условиях залога. Джен будет с вами на связи. И если вам что-то еще придет в голову, дайте нам знать – чем скорее, тем лучше.
Киваю и, проводив их обеих взглядом, поворачиваю к главной улице. Адреналин от суда потихоньку сходит на нет, и спустя несколько мгновений на свежем воздухе я снова прихожу в равновесие. Озираюсь, чтобы сориентироваться, и вижу перед собой знакомое лицо.
– Вы? – восклицаю.
– Ксандер, – говорит Блэйк.
Стоя прямо рядом с ней, я впервые могу разглядеть ее при свете дня. Она кажется моложе и привлекательней. Но бледность кожи выдает долгие часы, проведенные в помещении под светом лампы.
– Значит, невиновны?
– Да.
– Хорошо.
Она поворачивается, чтобы уйти, но останавливается.
– Знаю, прозвучит странно, но если я могу вам чем-то помочь…
– Благодарю, – отвечаю я.
Я тронут тем, что она мне верит. Нет, больше того, я чувствую, что меня видят, отчего даже кажется, что я смогу наконец найти путь к обретению себя.
Она слегка улыбается и идет к припаркованной полицейской машине.
* * *
Посередине Лондонского моста я останавливаюсь посмотреть на воду. Ничто в реке не выдает какого-то тепла или чувственности. Вид с обеих сторон моста великолепен, но вода под ним как вязкая взвесь. В ее палитре нет ни голубого, ни зеленого. Ни эмоции, ни намека на что-либо радостное. Лишь отчужденность и бесстрастность.
Где-то здесь закончится и моя последняя прогулка. Когда я погружусь в ее холодное лоно, ни я, ни она не будем оплакивать ушедшее время. Надо мной пробежит легкая рябь, а камни в карманах потянут к самым глубинам. Я смогу. Я никогда не сомневался. Если придется. И дня в камере больше не протяну.
Мысль о том, что после себя я не оставлю ничего, меня больше не греет. В том, чтобы прийти ни с чем и уйти ни с чем, есть своя поэтика, однако теперь, стоя на пороге, я в этой поэтике уже не столь уверен.
Только ступив на землю южного Лондона, чувствую себя как дома, защищенным. Почти тридцать лет я блуждал безо всяких границ, но так и не ушел дальше этого места. Мы приходили сюда вместе с Грейс, только чтобы как-то оторваться от Лондона, а теперь я даже не уверен, что от Лондона вообще можно оторваться. Этот город не просто у тебя под ногами, он под кожей.
Полдень еще не наступил, и мне пока нет нужды возвращаться к Себу. Бреду вдоль улицы по направлению к его дому, а затем решительно сворачиваю на Лордшип-лейн. Через пару минут я возвращаюсь к парку Хорниман. Грейс опять тянет меня, только сегодня я и сам тянусь сюда же.
Я должен выяснить.
Через ворота я прохожу как человек. Хоть раз я не прячусь и не сбегаю. Я могу идти рядом с другими людьми, смешаться с ними. Поначалу беспокоюсь из-за бороды, но затем вижу, что вокруг меня бородатых лиц больше, чем гладковыбритых. Странные времена для моды: повсюду костюмы без галстуков да бороды.
В своем новом обличье, в костюме Себа, я обнаружил еще кое-что. Люди мне улыбаются. Хотелось бы улыбнуться в ответ, но радость заперта глубоко внутри меня, как в воздушном пузыре.
Отмеряю путь по периметру парка, обхожу по краю расположенный в углублении декоративный прудик и поднимаюсь на холм. Сверху мне открывается вид на Лондон, раскинувшийся на мили: небоскребы «Осколок» и «Огурец», «Уоки-токи». Лондон изменился, на каждом углу выросли скалы из стекла. Эти здания с детскими названиями словно выскочили из гигантской книжки-раскладушки. Грейс, наверное, пришлись бы по нраву эти перемены. Или она бы их возненавидела. Или приняла бы скрепя сердце. Вот только она их так и не застала.
Какие-то люди собрались у сцены, чтобы насладиться видом, а я, взобравшись на холм, обхожу сцену вокруг. И вижу то, что искал.
Она здесь, после стольких лет. Касаюсь края, чувствую кончиками пальцев. Наша скамейка. Теплые цвета жженой умбры уступили место выцветшему серебру, но это, несомненно, та самая скамейка. И табличка все еще здесь:
«На память об отце
Столько потеряно времени»
Меня сносит волной воспоминаний о ее теплом теле. Отсюда мир кажется таким же, как и тогда, словно время здесь застыло, а мы с ней снова вместе, наши нервы обнажены, реагируют на каждое прикосновение. Прилив воспоминаний парализует меня. Я наконец осознаю, что ее – какой она была и какой могла бы стать – больше не существует.
Все во мне рушится.
Я сижу на скамейке, в животе затягивается узел. Вот она, рядом со мной, такая теплая и настоящая, в противовес окружающему нас холоду. Не успеваю сдержать слезы, и они хлещут из глаз. Меня будто силой тащат сквозь каждую секунду моей жизни, и каждая секунда сжигает меня дотла.
Когда слезы все выплаканы до капли, я упираюсь руками в землю, чтобы подняться на ноги, но прикосновение к влажной почве оживляет во мне еще кое-что. Помню, как я копал. Взрывал пальцами землю. Вот здесь, за этой скамейкой. Знаю, оно тут. Чем бы оно ни было.
Обхожу скамейку, опускаюсь на четвереньки. Мимо проходят какие-то люди, но они отворачиваются, будто боятся, что я сейчас совершу нечто невообразимое. Погружаю ладонь в землю, начинаю копать. Достаю и отбрасываю горсть мокрой и твердой почвы. И вот уже, не помня себя, рою изо всех сил. Вынимаю пригоршнями землю. Я рою так, словно под этой травой, на глубине фута, запрятано сокровище, кто-то еще живой или нечто ценное, чему нужен воздух. Впиваюсь пальцами снова и снова, так до конца и не понимая зачем.
Вдруг во влажной почве мои руки натыкаются на пластик, и я останавливаюсь. Из-под земли торчит угол чего-то гладкого и пластмассового, однако на глубине его не разглядеть. Пытаюсь ухватить и вытащить, но оно выскальзывает из рук и снова погружается в грязь. Снова тяну, но яма лишь больше осыпается. Наконец мне удается достать его полностью, раскидав в стороны мокрый грунт.
Кладу на землю, чтобы рассмотреть – как будто сон вдруг обрел форму. Я помню. Чистый пластиковый пакет. Плотный. Внутри предмет, завернутый в газету. В самом дальнем закоулке своего разума я помнил, и воспоминание лавиной возвращается ко мне. Помню, как заворачивал. Как нервничал тогда. Этот предмет связан с Грейс.
Открываю пакет, запускаю в него руку. Беру газету за угол, отрываю его. Передо мной дата – 30 декабря 1989 года.
Глава сорок шестая
Пятница
Сомнений нет. Смотрю на то, что у меня в руках, и сомнений нет. Это был я. Все-таки я.
Подбираю пакет и, сунув его в карман пиджака, бегу прочь из парка. Мне надо выбраться отсюда.
Да, я снова бегу, мои руки и рукава в земле. Колени мокрые и грязные. Помню, как закапывал это здесь, но не помню, что было до. Бегу, в голове стучит. Забор парка все ближе, перемахиваю через него. Где там выход, мне нет дела. Ворота для людей. В голове мечутся мысли.
Знал ли я об этом? Знал ли, что убил ее? Совершаю ли я диверсии против самого себя? Играю ли с собой в шахматы, притворяясь, что не знаю заранее замысел каждого хода? Я сам загнал себя в коробку, скрючиваюсь в ней все теснее. Я должен был знать с самого начала. Содержимое пакета – тому доказательство.
Десять минут бега, и я у Себа. Он открывает дверь, но я проскакиваю мимо, сразу на кухню.
– Ксандер? – недоумевает он, следуя за мной.
Смотрю на него, и с его лица, словно мешок цемента, спадает вся непринужденность.
– Вот дерьмо, Ксандер, – произносит он, заметив на мне грязь. – Что случилось в суде?
Иду прямиком к столу, на ходу разворачиваю мокрый целлофан.
– Ксандер? Что происходит?
Не обращая на него внимания, продолжаю разворачивать. Газета, в которую упакован предмет, осталась сухой.
– Ксандер.
Аккуратно снимаю бумагу слой за слоем, открывая то, что хранилось под ней почти тридцать лет.
– Недостающая часть, – говорю я.
Как это возможно? И все же возможно. Разбитые на фрагменты воспоминания мне больше не нужны, они меня не спасут. Вот оно, доказательство, прямо передо мной.
– Часть чего? – не понимает Себ.
Сажусь на ближайший ко мне стул.
– Пластинки.
Поднимаю на него взгляд. Он мой единственный друг, а теперь и единственный свидетель того, как я докопался до истины.
– Я убил ее, Себ, – выдыхаю. – Это был я.
У него не сразу получается вывести меня из состояния грогги. Ломаными фразами рассказываю ему о вещдоке. Куски пластинки, отпечатки, все остальное.
– Это все доказывает. – Пальцами через газету держу перед ним фрагмент пластинки.
Он ошарашен, взволнован, на грани паники.
– Ты должен отдать им. Это может тебе помочь.
– Помочь? Да оно изобличает меня.
Он растерянно замолкает.
– Зачем я закопал это, Себ? Зачем мне это, если только я не…
– Не продолжай, – обрывает он. – Нет. Должно быть иное объяснение.
Он делает паузу, проводит рукой по волосам. Он в шоке, пытается понять, что еще сказать или сделать, потому что есть лишь одно объяснение.
– Дерьмо, – наконец произносит он.
Он сует пластинку обратно в пакет.
– Стой, – вдруг он замечает что-то на дне и залезает туда рукой.
– Что там?
– Я видел это раньше, – говорит он и подносит находку к свету.
Вижу ее, и у меня мурашки по коже. Кулон в виде маленькой золотой ракушки.
– Шелл, – у меня перехватывает дыхание. – Мишель.
Заляпанный грязью пакет распластан на столе. Через какое-то время периферическим зрением замечаю: пакет как будто подает мне знаки. Не только он. Здесь все, о чем я забыл. Все, что я даже не знал, что знаю, не говоря уж про то, о чем забыл. Резко встаю, отодвинув стул.
– Ты что делаешь? – интересуется Себ.
Закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Я не знаю, что делать.
– Пойду прилягу, – наконец выдавливаю я и поднимаюсь наверх.
Пойти прямо сейчас я не могу. Он меня остановит. Надо подождать, пока он уснет.
В голове тарабанит пульс, но он не может заглушить мысли. Напротив, делает их лишь отчетливей. Нити моей жизни сходятся вместе, и мне остается лишь одно. Теперь я знаю: оно почти тридцать лет преследовало меня. Может быть, где-то в глубине я надеялся убежать, но это никогда не было возможным.
Глава сорок седьмая
Суббота
Когда я точно уверен, что он уснул у себя в комнате, спускаюсь вниз. Иду на кухню. На духовке мигает время: 01:22. Достаю пакет.
С пакетом, зажатым под мышкой, выхожу в ночь. Дорога к полицейскому участку напоминает шествие на казнь, но мне кажется, этой чести я не заслужил. Вокруг лица колышется воздух: он напоминает о себе, об утраченной отныне свободе. Больше бегать я не могу.
Оказываюсь у дверей участка еще до намека на рассвет, оглядываю здание. Не хочу открывать тот мир, что ждет меня внутри. И тем не менее должен.
В потемневшем небе мерцают оранжевым фонари. Вдалеке под одним из них вижу мальчика, он напоминает Эмита. Его лицо светится зеленовато-желтым.
Толкаю дверь. Передо мной – дежурный сержант, которого я раньше не видел. Он кажется не столь сонным и раздражительным, как предыдущие.
– Детектив-инспектор Блэйк здесь?
Сержант смотрит в экран, записывает мое имя и поднимает трубку.
– Да, Рэйчел. Вас тут спрашивают.
Кладу на колени пакет, разглядываю его. Он сохранил тайну всей моей жизни. Когда я думаю о Грейс и Рори, оба они находятся в центре моего бытия, и неважно, это я обращаюсь вокруг них или они – вокруг меня. Но только сейчас меня пронзило осознание: их больше нет. Они мертвы, а со мной остался лишь вред, который я им причинил. Я убегал, но так и не сумел освободиться – то ли от чувства вины перед ними, то ли от их осуждения, ведь все это время я держал их при себе. Как было мне убежать, если они – у меня внутри?
Однако теперь я вырвусь. С этим осознанием поднимаю глаза.
– Ксандер, – произносит она, – дважды за день?
Перевожу взгляд с Блэйк на грязный пакет у себя на коленях. Я будто подвешен над пропастью между двумя возможными исходами.
– Вот что у меня есть, – протягиваю ей пакет.
Она смотрит на меня в растерянности.
– Это второй. Фрагмент пластинки. Он был у меня, – добавляю я.
Она хочет подойти, но на полпути вдруг останавливается и вздыхает.
– Ксандер. Я. Вот дерьмо. Должна предупредить вас, – говорит она.
Прикладывает ладонь себе ко лбу, а затем садится рядом. Чувствую легкий аромат кофе и жасмина.
– Я забираю это в качестве вещественного доказательства по делу, – наконец заявляет она. – Ждите здесь. Схожу за пакетом для вещдоков и перчатками.
Она выскакивает из сдвоенных дверей и через минуту, не больше, возвращается с большим полиэтиленовым пакетом в руках, на ходу натягивая хирургические перчатки. Берет мой пакет, кладет в свой, запечатывает. Сделав на ярлыке запись, поворачивается ко мне.
– Я не должна задавать вам вопросы, не сделав предостережения и не пригласив на допрос вашего солиситора, – говорит она, глядя мне в глаза.
Подает мне знак.
Я киваю и встаю, чтобы уйти.
– Ксандер. Вы же знаете, мы отдадим это на экспертизу?
– Да, – отвечаю я и направляюсь к выходу.
На пороге останавливаюсь, чтобы помахать на прощание.
– Я не могу не принять вещдок во внимание, Ксандер, – кричит она мне в спину.
Есть то, что я обязан сделать, и я не знаю, сколько времени у меня осталось. Небо темное, как чернила, безлунное. Отсутствие луны как будто связано со мной, словно кто-то, стремясь устыдить меня, специально стащил ее с неба.
Поскорее хочу вернуться, но, даже шагая в два раза чаще и проехав часть пути на автобусе, оказываюсь у дома Себа лишь через час с небольшим. Уже занимается рассвет. Стянув в прихожей ботинки, на цыпочках поднимаюсь в спальню.
И проваливаюсь в мрачное, лишенное снов забытье.
* * *
Сквозь шторы просачивается утренний свет, но я лишь крепче зажмуриваю глаза. Слишком много происходит в моей голове, я не могу позволить себе отвлекаться на свет. Нужно еще поспать. Этого жаждут и мое тело, и моя пульсирующая голова. Позже, когда я просыпаюсь снова, чувствую на себе налипшие осколки множества сновидений, разбившихся от столкновения друг с другом. Мое сознание затуманено, потеряно. Иду в ванную и открываю кран, добавляя пены, чтобы приглушить звук бьющей по эмали струи.
Окутанный водой, будто пеленками, я сбрасываю все то мутное и беспорядочное, что заполняло мою голову. По мере того как очищается тело, проясняется и разум.
* * *
Я остался там. Я был раздавлен улицей, а она, моя любовь, ma belle, вдруг возникла передо мной, предлагая убежище. И я согласился. Я спал там, на шелковом ковре, быть может, не один день. Я был там.
Я видел, как она вошла. С ним.
Я не ожидал.
Вероятно, я спал за диваном, невидимый для них, согревая кости огнем камина. Возможно, они поругались, и он ушел. Я зашумел и спугнул его. Он ушел, а она, обернувшись, увидела меня. Мы спорили. Я ходил за ней. Я был ей отвратителен. Я наверняка напомнил, что любил ее, что ради нее был готов на все. Напомнил, что и она меня любила. Что сама дала мне ключ. Наверняка напомнил ей про пластинку, которую она по-прежнему слушала, которой дорожила. И тогда случилось нечто, от чего я зашвырнул эту пластинку. Снова вижу, как пластинка раскалывается надвое. Ударил ли я ее затем? Начал ли душить, теряя контроль? Похоже на то. Я наблюдал за собой, будто со стороны, за собственным призраком, я обрушил на нее свой гнев, и меня обуяла ярость. Все перед глазами покраснело.
* * *
В моем купании есть что-то от ритуала. Похоже на соборование. Каждую часть тела я тщательно мою, затем зачерпываю руками воду и лью на себя. Наконец я погружаюсь под воду с головой, пока волосы не начинают свободно плавать. Выныриваю и делаю вдох, чувствуя себя перерожденным. Обернув полотенцем бедра, возвращаюсь в комнату. Себ снова положил мне чистую одежду, а старую забрал. Дружище Себ. Мы несколько раз проговорили историю с деньгами, и я заверил его, что он прощен. Сказал ему, что сами по себе деньги для меня ничего не значили. Одевшись, спускаюсь вниз.
Он на кухне, копошится у плиты. В руке почерневшая сковородка, от которой идет черный дым. Он не слышал, как я зашел.
– Проклятье, – ругается он и сует руку под струю воды.
– Себ. Садись. Надо поболтать, – говорю я и сажусь за стол.
Он удивленно озирается, а затем начинает суетиться, не зная, куда деть сковородку. В итоге бросает ее в раковину.
– Ксандер. Ты где был?
– Себ, присаживайся. Поговорим немного. Я просто хотел сказать тебе спасибо.
Он проводит рукой по волосам.
– Ксандер. Где тебя черти носят? И пакет – его больше нет.
– Я хотел тебе сказать…
На лице его вдруг появляется беспокойство.
– Ты был в полиции? – спрашивает он. – Ты отдал им?
– Я должен был, – отвечаю я.
Наступает тишина. Мы смотрим друг на друга, и я замечаю в уголке его глаза слезу, а когда он ее утирает, то понимаю, что и в моем глазу – такая же.
– Деньги твои, – говорю я. – Никогда не хотел, чтобы ты переживал из-за них.
– Что?
– Оставь себе. Мне они не нужны.
– Но они твои. Я все верну. Мне просто нужно…
– Ты пустил меня к себе, когда я в тебе нуждался. Это значит для меня… все.
Обратного пути нет. Я знаю, что не могу сесть в тюрьму, поэтому есть только один вариант. Я, конечно, потяну еще сколько могу. Есть кое-что в этой жизни, чем я могу еще насладиться. Я хочу побыть в тепле и в холоде, дрожать под одеялом из листьев, вдыхать трескучий от мороза воздух. Я хочу скорбеть и предаваться раскаянию, на которое пока еще способен.
– Ты сохранил его? – спрашивает он, глядя мне на шею.
Легонько касаюсь пальцами кулона и киваю. Настроение у Себа сейчас даже мрачнее, чем то, в котором я его оставил.
– И что теперь?
Я не знаю, как ответить, и молча пялюсь себе на руки. Он не двигается. Между нами набухает тишина, пока он снова не начинает говорить.
– Когда?
Вопрос застает меня врасплох. Стараюсь дышать медленно, пока не приходится сглотнуть.
– Скоро. Через неделю, может.
Он трет ладонью глаза.
– А ты уверен? – тихо интересуется он. – Я просто не могу поверить в это, Ксандер. Что случилось?
Мне нечего ему предложить. Ничто из того, что я могу рассказать, не объяснит ему. Я любил ее. Наверняка любил. Но я не мог без нее жить. Это ли причина? Так ли все было ужасно?
– Дерьмо, – приходит он в себя. – Нина… что я скажу Нине?
Тянусь через стол, беру его за руку.
– Себ.
– Ты не можешь так поступить, Ксандер. Так делают только трусы.
Улыбаюсь, а у самого – комок слез в горле.
– Я и есть трус, Себ. Мост. Прыжок.
– Нет, Ксанд, ты не такой. Ты не трус. Ты так долго держался. Ты страдал, это правда, но ты не можешь просто так уйти. Не сейчас. После всего. После того как я обрел тебя…
Он срывается, слезы брызжут из глаз.
– Не стоит из-за этого грустить. Ты не должен грустить. У меня были возможности. Много возможностей, – успокаиваю его. – Но я все просрал.
Он отбрасывает мою руку. Смотрит на меня, на лице слезы и неверие. Наконец он встает, и я слышу, как он поднимается к себе в спальню.
Умываю лицо в раковине, возвращаюсь в гостиную. В нише притаился маленький книжный шкаф. Увидев книги, вспоминаю, как все время хотел что-то почитать, но руки никогда не доходили. Пробегаюсь пальцем по корешкам. Многие из названий кое-что для меня значат. Достаю Мориака, изучаю обложку. Le Nœud de vipères. Клубок змей. Такую когда-то дал мне Рори.
Меня переносит в то Рождество. Мы были в гостиной. В камине мерцал огонь, папа спал напротив, в своем любимом кресле. Помню, как от меня волнами исходила тьма. Но сквозь ненависть пробивался шепот растерянности. И еще любовь. Любовь не смыть. Она не оставит ни меня, ни его. Она запятнала нас обоих.
Глава сорок восьмая
Вторник
Прошло три дня с того момента, как я отдал пакет Блэйк. Знаю, что времени уже не осталось.
Я на кухне, чтобы у Себа было больше пространства. И мне нужно пространство. Чтобы упаковать и рассортировать мысли. Какие-то оставить под рукой, другие – отдать на хранение. Тишину разрывает звонок телефона. Поставив кружку на стол, беру трубку.
– Ксандер, – говорит голос, – это Джен.
– Привет, – отвечаю. – Так и подумал, что это вы.
– Подумали? А вы не подумали, что неплохо вообще-то предупреждать своих адвокатов перед тем, как заявляться в полицейский участок с вещдоком по делу, в котором вы обвиняетесь в убийстве?
– Простите, но я подумал, что вы бы попробовали меня остановить.
– Уж не сомневайтесь.
Она тяжело дышит в трубку, словно собирается с мыслями.
– Так или иначе, они нашли отпечаток.
Сердце ухает куда-то вниз. Проваливаюсь в яму безвременья; оттуда видится, что сегодня, вероятно, и есть тот день, когда я должен буду сделать свои последние шаги. Хороших новостей я никогда не ждал. Самого наличия у меня пластинки после стольких лет уже достаточно, чтобы осудить меня, однако я все равно потрясен этим известием. В телефоне – тишина, а в ушах начинает звенеть.
– Отпечаток бы к этому времени уже стерся, – продолжает она. – Но если речь об обычном отпечатке. Отпечаток потного пальца сохраняется на поверхности до нескольких дней, – заявляет она, – но только это не ваш случай. Ваш отпечаток был заметен.
«Ваш отпечаток». Мой отпечаток.
– Он кровавый.
В висках бьет адреналин, хочется бросить трубку, но вместо этого я молча сползаю на пол. Тишина вновь сгущается, заволакивая мои уши. Доносится низкий гул, он понемногу нарастает. Вскоре гул уже такой громкий, что тишина в моей голове, словно мячик, скачет от одной стены к другой.
Я должен идти.
Шагаю все быстрее, пока чуть ли не перехожу на бег. Прорываюсь напролом – люди на тротуарах рассыпаются передо мной. Слышу собственный голос – стиснутый, исцарапанный – ору на прохожих. «В сторону! В сторону!» – кричу я, прорезая толпу.
Все неправильно. Передав полиции тот самый единственный вещдок, я остановился, сдался, признал вину. Так чему же теперь удивляться? Правда же в том, что даже сейчас, собственноручно вручив улику полиции, я не уверен, где в этой истории я, а где – моя наспех залатанная память.
Не позволю этой разрухе в мыслях порушить и мою решимость выполнить задуманное.
Что-то похожее уже случалось ранее, с Рори. Когда он прыгнул. Ясно помню, что я почувствовал, когда узнал. Будь я рядом, то, вероятно, смог бы его остановить. А теперь, возвращаясь к этим воспоминаниям, я осознаю, что был там. Я помню, как все свершилось прямо у меня на глазах.
Мы стояли на балконе. На Лондон уже опустилась ночь, однако там, высоко над землей, почему-то все еще было светло. Светло не в смысле освещения, но ясно. Чувствовалась какая-то чистота.
Он держался за перила, сверкая в ночи белыми костяшками. Возможно, он был пьян. А я стоял рядом в облаке черного гнева. Он сказал что-то мне, а я – ему, чем вывел его из себя.
– Ты не заслуживал этого. Этой любви, – вот, кажется, были мои слова.
А он просто пил и сглатывал все, что мог бы ответить. Если вообще хотел отвечать.
– Ты можешь желать мне смерти, – наконец произнес он. – Но я не умер. Я здесь. Я все еще твой брат. И все еще тебя люблю.
Глаза у него, должно быть, покраснели – точно покраснели. Они наполнялись водой – из-за ветра, который гулял на высоте.
– Ты не любил меня, – возразил я. – Ни ты, ни остальные. Вы никогда меня не любили. Все будто предали меня забвению. А это… лишь чувство вины.
– Тогда я сознаюсь. – Он повернулся ко мне, из его глаз лились слезы.
Я покачал головой и вернулся в квартиру, сквозь носки чувствуя гладкость и тепло пола. Хотелось выпить, и на нижней полке холодильника я нашел банку. С пшиком открыл и снова вернулся на балкон.
Там увидел Рори верхом на ограде. Ограда металлическая и должна была его выдержать, но меня это встревожило.
Подбежал к нему, протянул руку. Он резко отдернул свою ладонь, зашатался, но усидел.
– Нет! – прокричал я.
– Не подходи, – предупредил он, – я еще не решил. Мне нужно время, чтобы обдумать. Подожди.
Он жестом остановил меня, и я замер как вкопанный, готовый в любой момент прыгнуть к нему и подхватить. Он выглядел как тот мальчишка, которого я помнил, который разрыдался из-за рассыпавшихся кукурузных палочек. Я хотел лишь утешить его, спасти.