– Да. Не переживай. Если тебя не будет рядом, я сама затащу ее в бомбоубежище, как только объявятся самолеты.

Теодор, казалось, смирился с их решением и вышел из кухни.





Дневные часы пролетали удивительно быстро. А потом на них обрушивалась очередная ночь воздушных налетов, и они бросались вниз по лестнице, выскакивали через заднюю дверь и спускались в свое крошечное убежище.

Часто они оставались вдвоем – только Вивиан и Эйприл. Теодор нередко задерживался на работе и ночевал в министерском укрытии.

– У меня все мысли разбегаются, – призналась Вивиан, включая лампу в убежище, пока Эйприл запирала дверь. – Настоящая каша в голове. Я еще никогда не проводила столько ночей подряд без сна.

– Сегодня десятая ночь. – Эйприл опустилась на деревянную койку и натянула на колени шерстяное одеяло. – Когда уже это закончится?

– Не знаю. Думаешь, у Гитлера такой план? Измотать нас и заставить сдаться?

– Может быть.

Какое-то время они сидели молча, прислушиваясь к гулу самолетов и грохоту зенитных орудий, стреляющих в освещенное прожекторами небо. Секундой позже они услышали пугающий визг бомбы, разрезавший воздух подобно могучему порыву ветра. Землю сотряс взрыв – Эйприл и Вивиан подпрыгнули от неожиданности.

– Такое ощущение, что эта упала совсем близко, – заметила Вивиан, вскакивая на ноги и пытаясь отдышаться. – Скорее всего, на нашу улицу. – Она беспомощно уставилась на дверь. Ей отчаянно хотелось узнать, в порядке ли их соседи.

– Ты туда не пойдешь, – сказала Эйприл. – А ну сядь. Мы откроем дверь только после сигнала отбоя.

Сердце Вивиан бешено колотилось, но она послушно села и постаралась успокоиться.

– Хорошо, что твой Людвиг не пилот бомбардировщика, – сказала она. – Я вряд ли смогла бы простить его, зная, что он и его дружки сотворили с нашим городом.

Эйприл ничего не ответила. Она молча легла на койку и отвернулась к гофрированной металлической стене.





Сигнал отбоя прозвучал только на рассвете. Каким-то чудесным образом, уже после трех ночи, Эйприл и Вивиан умудрились задремать, несмотря на беспрерывный шум самолетов и грохот зениток. Должно быть, их сморило из-за полнейшего истощения – они бы ни за что не заснули, зная, что их улица под прицелом.

И вот они осторожно поднялись с коек и открыли дверь. Снаружи их встретил туманный утренний свет. Их дом не получил видимых повреждений, но когда они отважились выйти через парадную дверь, то не узнали свой район. Три дома разнесло вдребезги: от них не осталось ничего, кроме груды битого кирпича, пыли и деревянных балок, торчащих из руин. Спасатели в жестяных касках разгребали завалы в поисках выживших.

Пока Вивиан находилась в прострации, ошеломленная, парализованная шоком, Эйприл быстро зашагала к руинам. Стряхнув с себя оцепенение, Вивиан поспешила за сестрой. Тротуар жалобно хрустел битым стеклом. Посреди улицы образовалась огромная пятнадцатиметровая воронка, вокруг которой валялись осколки разбитого здания. При виде ее Вивиан в ужасе разинула рот.

– Внутри кто-нибудь был? – спросила Эйприл у одного из патрульных.

Он остановился, снял шлем и провел рукой по мокрым от пота волосам.

– Пока мы обнаружили три тела. Лопатой пришлось отскребать. – Он, выкатив глаза, уставился на Вивиан. – Прошу прощения, мэм. Не следовало мне этого говорить. Тяжелая выдалась ночь. – Он перекрестился. Позади него обнюхивала обломки и заливалась лаем собака.

Вивиан понимающе сжала плечо патрульного:

– Прошу, не извиняйтесь. То, что вы делаете, требует огромного мужества. Вам что-нибудь принести? Я живу чуть дальше по улице. Может, выпьете чаю? С печеньем?

– Не хочется вас напрягать.

– Нам не сложно. Мы сейчас вынесем вам термос.

Обернувшись, она увидела, что Эйприл уже ушла. Вивиан озиралась по сторонам, пока не заметила сестру на полпути к дому. Она стояла, согнувшись пополам, исторгая содержимое желудка на булыжную мостовую.





– Ты что-то увидела? Что-то ужасное? – спросила Вивиан, поднимаясь по лестнице в спальню вслед за Эйприл. – Тебе из-за этого стало плохо? Или есть какая-то другая причина?

Она предполагала, что Эйприл поймет, о чем речь.

Забравшись в постель, Эйприл натянула одеяло до самых ушей.

– Не хочу говорить об этом сейчас.

– Это то, о чем я думаю?

Эйприл отвернулась, перекатившись на бок:

– Да.

Волна гнева прокатилась по венам Вивиан, но она не шелохнулась и не отвела взгляда:

– Ты уверена, Эйприл? У врача была?

– Нет, не была, но да, я уверена. У меня задержка. – Она говорила приглушенно, уткнувшись в подушку. – Наверное, это произошло в Париже. Прямо перед тем, как мы расстались.

Вивиан недоверчиво склонила голову набок:

– О, Эйприл. Как ты могла быть такой беспечной?

Наконец сестра повернулась к ней:

– Не была я беспечной. Мы всегда были очень осторожны. Я не знаю, как так получилось.

Разочарованно вздохнув, Вивиан подошла к окну. На улице кружком стояли мальчишки, разглядывая осколок бомбы.

– И что, черт возьми, мы будем с этим делать? – спросила она.

– Мы? – огрызнулась Эйприл. – Это моя проблема, а не твоя.

– Ты моя сестра, мы с тобой живем под одной крышей, так что это и моя проблема тоже. – Она опустилась на табурет перед туалетным столиком. – О, Эйприл, – вздохнула она. – Почему все так? Война… бомбы… все эти конфликты и сражения. А теперь еще выясняется, что ты носишь под сердцем ребенка немецкого офицера. Это уже слишком. Такое чувство, что весь наш мир трещит по швам.

Отчаянно независимая и всегда такая гордая, Эйприл протестующе откинулась на подушки:

– Как я уже сказала, это не твоя проблема. Я не позволю этому встать между тобой и Теодором. Я сама со всем разберусь.

– Как? Как ты собираешься с этим разобраться?

– Пока не знаю, но что-нибудь придумаю.

Некоторое время Вивиан гадала, как ее сестра будет решать этот вопрос. Затем вздохнула, признавая свое поражение, и встала:

– Я обещала чай тем парням. Пойду отнесу им, а потом вернусь и мы обсудим план действий.

К счастью, спорить Эйприл не стала. Она молча смотрела вслед Вивиан – но покорности в ней не чувствовалось. Вивиан не сомневалась, что она уже приняла решение. Что бы Вивиан и Теодор ей ни сказали, она уже не изменит его. Эйприл была упрямой и настырной. Когда она чего-то хотела, переубеждать ее было бесполезно. Единственный вопрос заключался в том, что она надумала.





Вскоре после того, как Вивиан вернулась с пустым термосом и корзинкой с чашками, пришел и Теодор. Он спустился к ней на кухню, застав ее за мытьем посуды.

– Уже вернулся? – удивилась она, бросаясь в его объятия. – Видел, что творится на улице? Мы были в убежище – земля ходуном ходила.

Поцеловав ее в макушку, он отстранился и заглянул ей в глаза:

– Где Эйприл?

– Наверху. А что такое?

– Позови ее. Мне срочно нужно с ней поговорить.

Уловив нотки серьезности в голосе мужа, Вивиан бросила мыть посуду и поспешила на третий этаж. Эйприл сидела за туалетным столиком, надевая сережки.

– Тебе нужно спуститься. Теодор пришел – хочет с тобой поговорить.

– О чем?

– Не знаю.

– Ты его не спросила?

Вивиан мотнула головой.

– Ты ведь не рассказала ему о моей проблеме, правда? – уточнила Эйприл.

– Нет. Он только вошел. Но не заставляй его ждать. Мне показалось, это срочно. Я не знаю, в чем причина.

Эйприл встала и вслед за Вивиан спустилась в гостиную. Теодор стоял, облокотившись на каминную полку.

– Эйприл, – начал он, – у меня есть к тебе вопрос, и мне нужно, чтобы ты ответила на него честно. Ты пыталась отправить телеграмму немецкому офицеру в Париж? Подполковнику Людвигу Альбрехту.

Эйприл покачала было головой, но затем осеклась:

– Как ты узнал?

Вивиан опустилась на стул и уронила голову на руки:

– Скажи мне, что ты этого не делала.

Эйприл вызывающе вздернула подбородок:

– Делала. Но я не передавала ему ничего такого. В смысле, ничего опасного для Англии. Это было личное.

Теодор принялся расхаживать взад-вперед по комнате:

– Да, я догадался. Но даже если ты не изменяла Англии, то мое мнение не имеет никакого значения. Думаю, примерно через час в эту дверь постучат агенты МИ-5. Они тебя арестуют.

– Что? – Щеки Эйприл вспыхнули. – За что? Я же сказала, это личное.

Вивиан вскочила на ноги:

– Что они с ней сделают?

– Сначала ее будут допрашивать. Долго. Пока не убедятся, что она ничего не зашифровала в своем послании. Затем – если поверят, что все чисто, – ее могут отправить в концлагерь на острове Мэн. Пока идет война, она будет считаться лицом, представляющим угрозу для национальной безопасности. – Он мрачно взглянул на Эйприл. – То, что ты носишь ребенка нацистского офицера, вызывает некоторые сомнения относительно твоей преданности стране в случае вторжения.

Сердце Вивиан бешено заколотилось:

– Откуда ты об этом знаешь? Она еще и к врачу не ходила. Даже я узнала об этом только сегодня утром.

– Это было в телеграмме, которую мы вчера перехватили, – спокойно пояснил он.

Вивиан резко повернулась к сестре:

– Ты совсем рехнулась?

– Да, теперь я это понимаю, – ответила Эйприл, даже слишком безмятежно. Она неспешно подошла к окну и выглянула на улицу.

Вивиан посмотрела на Теодора:

– Ты сказал, они будут через час?

– Да.

– К этому времени ее здесь не будет. Надо увести ее. Эйприл, иди собирайся!

– Нет! – крикнул Теодор, яростно заступая ей дорогу. – Она должна сдаться и сотрудничать с ними. Ее побег будет расценен как явный признак вины, и они не пожалеют сил, чтобы изловить ее. И тогда, уверяю тебя, ситуация станет намного хуже. Послушай меня, Вивиан. Лучше мне быть здесь, когда они придут. Тогда я использую свое влияние и сделаю все возможное, чтобы ей помочь. Попробую убедить их в том, что это было самое обыкновенное любовное послание от наивной девушки.

– А если они тебе не поверят? – спросила Вивиан. – И даже если поверят… Ты сказал, ее отправят на север – в концлагерь. Этого нельзя допустить. Она же ждет ребенка. Немецкого ребенка. Ты только представь, как с ней там будут обращаться!

– Поверь, альтернатива намного хуже, – не уступал Теодор. – Если они решат, что она виновна в государственной измене, ее казнят. Если она соберет свои пожитки и сбежит, то подпишет себе смертный приговор. Далеко она не уйдет. Это остров, и мы находимся в состоянии войны. Ее объявят в розыск. Да прислушайтесь вы уже к голосу разума! Она должна сдаться и сотрудничать – и обещаю, я, аккуратно, конечно, сделаю все возможное, чтобы с ней нормально обращались.

– В каком смысле «аккуратно»? – нахмурилась Вивиан. – Беспокоишься о своей репутации? Боишься, как бы все не узнали, что твоя невестка, которая живет у нас уже несколько недель, симпатизирует нацистам?

Услышав это, Эйприл развернулась:

– Я не симпатизирую нацистам.

– Не буду врать, – сказал Теодор, – мне приходится принимать это во внимание.

– Поэтому ты советуешь ей сотрудничать? – продолжала наседать на него Вивиан, как будто Эйприл не было в комнате. – Чтобы все выглядело так, будто ты помог разоблачить ее? Сдать властям?

– Нет, Вивиан. Все совсем не так. Вообще-то я очень рискую, приходя сюда и рассказывая вам все это. Но я не мог не предупредить вас, потому что я люблю тебя и мне важно твое счастье. Разве ты этого не видишь?

– Нет, честно говоря, не вижу. Не тогда, когда ты советуешь моей сестре сдаться и отправиться в тюрьму.

– А что еще ты предлагаешь?

– Не знаю! Мы могли бы помочь ей сбежать, спрятать ее. Пусть уедет из города. Возможно, к твоей семье. У них же много собственности. Может, у них найдется какой-нибудь тихий коттедж вдали от всех.

– Не будь наивной.

– Ладно. Но ты пытался убедить нас уехать из Лондона, пожить с твоей семьей. Возможно, пришла пора это сделать?

– Это было до телеграммы.

Эйприл встала посреди комнаты:

– Прекратите. Вы оба. Я не хочу, чтобы вы ссорились из-за меня. И, пожалуйста, не говорите обо мне так, будто меня здесь нет, будто вы тут определяете мою судьбу. От вас ничего не зависит. Я уже все решила. – Она повернулась к Теодору. – Спасибо, что предупредил, но сейчас тебе лучше вернуться на работу.

Она вышла из комнаты.

– Почему это? – поинтересовался Теодор, выбежав за ней к подножию лестницы.

Эйприл была уже на полпути наверх.

– Потому что тебе лучше не знать, что я собираюсь сделать.

– Но это же очевидно! – крикнул он. – Ты собираешься последовать совету Вивиан и сбежать!

Эйприл исчезла на следующем лестничном пролете. Теодор повернулся к Вивиан.

– Да поможет ей Бог, если она попытается вернуться во Францию. Подозреваю, что именно это она и задумала. Ты должна что-то сделать. Попробуй отговорить ее. Убеди ее спокойно пойти с агентами, когда они придут за ней.

– Нет, я не стану этого делать, – покачала головой Вивиан. – Но в одном я с тобой согласна. Не надо ей возвращаться во Францию. Я просто хочу, чтобы она была в безопасности. Здесь, в Англии.

– Чтобы она была беглянкой в собственной стране? Нельзя и рыбку съесть, и косточкой не подавиться, Вивиан.

И тут истошно завыла сирена воздушной тревоги.

– Только не сейчас! – закатила глаза Вивиан.

Теодор подошел к окну и выглянул на улицу. Люди уже спешили к ближайшему спуску в метро.

– Нам надо в убежище, – сказал он. – Беги за сестрой. Слава богу, теперь ее арест откладывается до отбоя. По крайней мере, у нас будет шанс вразумить ее.

Как только он отвернулся от окна, раздался ужасающий рев бомбардировщиков, за которым последовал свист падающей с неба бомбы.

Вивиан застыла на месте. Теодор потянулся к ее руке – как раз в этот момент бомба влетела в заднюю часть их дома и взорвалась. Казалось, будто мимо на полной скорости пронесся паровоз – и врезался в цементную стену. Окна разбились, двери слетели с петель. Шиферная черепица на крыше лопнула, будто игрушечная. Здание рушилось – этаж за этажом.

Пыль взвилась вверх грибовидным облаком – и воцарилась тишина.





Вивиан очнулась от гулкого звука собственного сердцебиения. Некоторое время она жмурилась и разлепила глаза лишь для того, чтобы увидеть узкую полоску света. Легкие обжигала витающая в воздухе каменная пыль. Что случилось? Что-то давило ей на грудь. Она едва могла дышать, но боли не чувствовала. Только оцепенение. Паралич.

– Теодор? – прохрипела она. Горло засаднило, во рту появился привкус крови.

Вдалеке завыли сирены «скорой помощи». Где-то лаяла собака… Скрежетали растаскиваемые кирпичи…

– Вивиан! – донесся до нее голос сестры.

Слава богу…

– Эйприл? – слабо ответила она. – Это ты?

– Да, я здесь. Я иду. Подожди. – Эйприл отбросила еще несколько кирпичей в сторону, но Вивиан все равно едва удавалось набирать в легкие воздух. Каждый вдох давался ей с трудом и обжигал горло.

– У меня что-то на груди, – простонала Вивиан. – Тяжелое. Мне страшно, Эйприл.

– Не бойся. Я с тобой. – В голосе Эйприл слышалось отчаяние, но она продолжала мужественно копаться в обломках.

Давление немного ослабло, но дышать по-прежнему было сложно.

– Где Теодор?

Эйприл не ответила. Она кряхтела, растаскивая бесчисленные кирпичи. Вивиан прислушивалась к глухому звуку, с которым они ударялись друг о друга.

– Теодор?.. – снова позвала она, хрипло кашляя.

– Он там, – сказала Эйприл. – Взрыв был сильным.

Несколько секунд Эйприл молча смотрела на нее. Затем она, застонав от боли, упала на колени и взяла Вивиан за руку.

– Я не знаю, что делать. Я не смогу тебя вытащить. Тебя придавило деревянной балкой. Мне нужно позвать кого-нибудь на помощь.

– Нет. Пожалуйста, не оставляй меня. Теодор поможет. Теодор! – Она снова закашлялась.

– Мне так жаль, Вивиан. – Голос Эйприл дрогнул. – Но он тебя не слышит. Он… он ушел. Прошу, побереги силы.

– Что? – Вивиан ничего не понимала. У нее кружилась голова, она была сбита с толку. Дезориентирована. Едва могла что-то видеть. Она знала, что ее глаза открыты, но не могла различить ничего, кроме слепящего света.

– Пожалуйста, просто держись, – плакала Эйприл. – Помощь уже близко.

Соседский пес по-прежнему заливался лаем. Казалось, он совершенно обезумел.

Эйприл зарыдала. Она всем телом прижалась к Вивиан, обнимая ее.

– Твои слезы на моем лице, – тихо прошептала Вивиан.

Эйприл, всхлипнув, поцеловала ее в лоб.

– Ради бога, не бросай меня. Я жить без тебя не могу. Не могу существовать в мире, в котором нет тебя.

Вивиан хотелось как-то утешить сестру, но она боролась за каждый свой вдох. Внезапно ей показалось, будто ее окунули в холодную ванну. Что ж, она хотя бы не ощущала боли.

– Теодор?

Эйприл сказала, он ушел. Ошиблась, наверное. Вивиан чувствовала, что он рядом.

– Подожди… Ты слышишь? – Вивиан повернулась к Эйприл. – Сигнал отбоя. Все будет хорошо.

– Да, – дрожащим голосом отозвалась Эйприл. – Все будет хорошо.

От объятий сестры веяло безопасностью – Вивиан больше не боялась. По крайней мере не за себя. Но за Эйприл – за Эйприл она боялась.

– Послушай, – прошептала Вивиан. – Возьми мое обручальное кольцо.

– Что? – Эйприл попыталась сесть.

– Я должна быть уверена, что с тобой все будет в порядке. Сними кольцо с моего пальца – и надень на свой.

– Зачем?

– Потому что за тобой придут – тебя арестуют и заберут куда-то. Мы не можем этого допустить. Ты должна быть в безопасности – чтобы заботиться о своем ребенке.

– Я не понимаю. – Эйприл заплакала пуще прежнего. – Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Возьми мое кольцо, – настаивала Вивиан. – Притворись мной. Теодор вписал меня в свое завещание. В него входят пожизненные выплаты. И тебя не арестуют.

– Я так не могу, – возразила Эйприл, безутешно рыдая. – И с тобой все будет в порядке, Вивиан. Прошу! Не оставляй меня!

Вивиан вздрогнула от болезненного, обжегшего легкие вдоха.

– У нас мало времени. Возьми кольцо и пообещай, что не предашь Англию. Что не вернешься к Людвигу. Он плохой человек. Так сказал Теодор. Пожалуйста, Эйприл, поверь мне. Останься здесь, в безопасности. Роди своего ребенка в Англии и никогда никому не рассказывай правды. Пообещай мне!

Она зашлась кровавым кашлем.

– Помогите! – закричала Эйприл. – Пожалуйста, кто-нибудь, на помощь!

Но никто не откликнулся и не пришел.

Силы стремительно покидали Вивиан. Она зажмурилась и с облегчением вздохнула, почувствовав, как сестра стаскивает с ее пальца золотое кольцо.

Она снова открыла глаза:

– Молодец. А теперь надень его. Ты теперь замужняя женщина, и тебя зовут Вивиан Гиббонс.

– Нет, я – не ты, – всхлипнула Эйприл. – Я никогда не могла притворяться тобой.

– Не могла – потому что нас было двое. Только не попадись. Не дай им поймать себя. Обещай мне, Эйприл. Я хочу, чтобы ты прожила долгую жизнь. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

Ни с того ни с сего ее тело обволокло приятное тепло. Объятия сестры дарили Вивиан покой и умиротворение.

– Обещаю. Я люблю тебя, – всхлипнула Эйприл.

Это были последние слова, которые услышала Вивиан. С ее губ сорвался вздох облегчения. Ей казалось, будто она куда-то уплывает. Она протянула руку и крепко сжала ладонь Теодора.

Глава 20

2011 год

Несколько секунд я молча смотрела на бабушку, не в силах вымолвить хоть слово. Ну еще бы. Отец озадаченно хмурился. Я чувствовала себя так, будто пыталась балансировать на доске для виндсерфинга – и тут в меня влетела выпущенная кем-то стрела.

– Подожди, – вмешался папа, подаваясь вперед. – Ты хочешь сказать, что погибла во время той бомбардировки? – Он покачал головой. – Нет, не так. Что Вивиан умерла, а Эйприл забрала ее кольцо… Но ведь это значит, что… ты – Эйприл?

Воздух в комнате заледенел, словно от наползшего со студеного моря тумана. Бабушка запрокинула голову и, моргая, смотрела в потолок. Я представила, как трудно ей, наверное, было пережить те мгновения: ее сестра умирала посреди обломков рухнувшего дома, а ей оставалось лишь беспомощно за этим наблюдать.

Я знала, каково это – смотреть, как уходит близкий человек, всем сердцем жалея, что все сложилось так, а не иначе. Что ты не сделала ничего, чтобы предотвратить это. Чтобы спасти его. После такого жизнь уже никогда не станет прежней. Скорбь и чувство вины будут преследовать тебя до конца дней.

– Папа, – наконец заговорила я, – давай отпустим бабушку? Пусть немного передохнет. Послушаем ее завтра.

Бабушка повернулась к отцу:

– У меня не было выбора, Эдвард. Меня собирались арестовать и отправить в тюрьму, когда я была беременна тобой. Меня даже казнить могли, если бы решили, что я помогаю немцам. Вполне могли. Или нет. Не знаю. И Вивиан взяла с меня слово, что я им не дамся. Это было последнее, о чем она меня попросила.

Папины глаза наполнились болью и ужасом от осознания произошедшего.

– Но если ты Эйприл, значит, я… – Он запнулся, схватившись ладонью за грудь.

– Да. Прости.

У папы отвисла челюсть:

– Но если верить Теодору, Людвиг был ужасным человеком, нацистом и военным преступником. – Папа отвел от нее взгляд и схватился за голову. – Как ты могла врать мне об этом, мама? Ты говорила, что я сын английского аристократа. И я помню тот огромный загородный особняк. Им ты тоже лгала?

– Папа… – одернула его я. – Бабушке нужна передышка. Она только что заново пережила смерть своей сестры.

– Родители Теодора узнали правду? – не отступал отец. – Поэтому мы уехали из Англии и никогда больше туда не возвращались? Почему мы не общались с ними после войны?

– Они ничего не знали, – ответила она.

– А Джек? Он знал?

– Сначала нет. Когда мы только встретились, он ничего не знал. Но в конце концов я ему рассказала. Я доверяла ему. И он ни разу не обманул моего доверия.

Я хотела задать бабушке множество вопросов, но она выглядела слишком изможденной и несчастной. Еще никогда я не видела ее такой старой.

– Очень устала, – сказала она. – Пойду наверх.

Я встала и помогла ей подняться на ноги. Отец по-прежнему сидел в задумчивом молчании, хмуро глядя в пол.

Бабушка всегда была гордой и упрямой – она никогда не позволяла нам помогать ей подниматься и спускаться по лестнице. Но сегодня она взяла меня под руку, покорившись собственной старости. Мы шли медленно и осторожно.

– Спасибо, что рассказала нам, – поблагодарила я бабушку, когда мы добрались до ее спальни на втором этаже. Внутри у меня все переворачивалось. Внезапно она показалась мне чужой. Кем была эта женщина, которую мы на самом деле не знали?

Эйприл.

Отчасти я чувствовала себя уязвленной. Если она доверилась дедушке Джеку, почему не рассказала все папе и мне? Неужели за прошедшие годы у нее ни разу не возникло искушения во всем сознаться?

Я помогла ей лечь в постель, накрыла одеялом и выключила лампу.

– Я очень устала, – сказала бабушка, вздохнув.

– День был долгий. Отдохни.

Закрыв за собой дверь, я спустилась вниз. Отца я нашла на кухне – он наливал в стакан виски.

Я достала еще один стакан – для себя. Он налил немного и мне. Мы встали рядом, облокотившись на барную стойку, и молча смотрели в противоположную стену.

– Я в шоке, – наконец сказал он.

– Да уж. Но по крайней мере теперь нам все известно.

Наши взгляды встретились.

– А если бы мы не нашли фотографии? Думаешь, это выяснилось бы? Я вот сомневаюсь.

– Но она хранила их все эти годы. Если бы она действительно стремилась навсегда похоронить свое прошлое, то избавилась бы от них, разве нет? Возможно, в глубине души она хотела с нами всем поделиться.

Он отхлебнул виски и покачал головой:

– Не думаю. Мне кажется, она хранила эти фотографии как память. Потому что пронесла любовь к тому человеку через всю жизнь – любила его даже после того, как уехала с Джеком в Америку. Ты слышала, как она про него рассказывала. Была влюблена в него по уши, всегда защищала и мечтала вернуться к нему, когда узнала, что беременна. Поэтому и отправила ему телеграмму. И не уехала к нему только потому, что той ночью дом разбомбили и она присвоила себе личность своей сестры. У нее не было выхода – она была вынуждена выдавать меня за сына Теодора.

Мы отпили виски.

– Интересно, они с Людвигом увиделись снова? – задумчиво протянула я. – Что с ним случилось?

Папа, побледнев как полотно, сел за стол. Когда он заговорил, его голос дрожал, и я поняла, что дело принимает серьезный оборот.

– Мне тоже интересно, – сказал он. – Потому что, боже праведный, он был моим отцом. – Папа закрыл глаза и зарыл пальцы в волосы.

Что-то внутри меня надломилось при виде страдания, которое отразилось на его лице. Он изо всех сил пытался принять то, что узнал. В последний раз я видела его плачущим много лет назад. Он стремился сдержаться и сейчас. Мое сердце сжалось от сострадания. Я подошла к нему и положила руку ему на плечо. Я не могла ничего сделать – только быть рядом с ним. Не знала, что сказать, но отчаянно желала как-то унять его боль. Ее в нашей жизни и так было предостаточно.

Он протянул руку и накрыл мою ладонь своей. Неожиданно между нами возникла эмоциональная связь – я не ощущала подобной близости с ним после того, как умерла мама. Мне показалось, будто он наконец решился перекинуть мост через разделявшую нас пропасть.

Однако ни один из нас не проронил ни слова.

Одно дело – перекинуть мост, и совсем другое – пройти по нему.

Он отер рукой лицо, громко шмыгнул носом – и взял себя в руки.

– Часть меня готова прямо сейчас погуглить Людвига и выяснить, что с ним случилось. Но другая часть совершенно не хочет всего этого знать. Что, если он был одним из тех нацистов, которых осудили на Нюрнбергском процессе? Что, если мы найдем длинный список совершенных им отвратительных преступлений? – Папа осушил стакан и отставил его в сторону. – Я всегда думал, что мой отец был великим человеком. Что он был очень умным, уважаемым заместителем министра в кабинете Уинстона Черчилля. Я так гордился им! А теперь мне придется жить с осознанием того, что мать скрыла от меня мое происхождение. Она всю свою жизнь… лгала собственному сыну.

Я тоже села и встретилась с ним взглядом.

– Ей было бы нелегко рассказать тебе правду. У меня, конечно, детей нет, но как вообще люди начинают подобные разговоры? Думаю, она дожидалась, пока ты станешь достаточно взрослым, чтобы понять ее. Но как узнать, что уже можно о таком говорить? С каждым годом ей, вероятно, становилось все труднее придумать, как подступиться к тебе с этим. Тем более когда ты достиг зрелого возраста. Может, она просто хотела защитить тебя от правды. Я ее не осуждаю. Делиться болезненными воспоминаниями нелегко. Куда проще их избегать. Похоронить в себе.

Наши взгляды встретились. Несколько долгих мгновений мы смотрели друг другу в глаза, словно признавая, что и сами многие годы прятали ото всех свою неприятную память о горьких событиях нашей жизни.

Он нежно пожал мою руку, затем встал из-за стола и поставил пустой стакан из-под виски в посудомоечную машину.

– Надо бы мне поспать.

– И мне, – ответила я, чувствуя непривычную близость с ним, хотя мы ни единым словом не обмолвились о маме. – Правда, я сомневаюсь, что мы сможем сегодня заснуть.

Он подошел ко мне и поцеловал меня в макушку:

– Я рад, что ты приехала, Джиллиан.

А меня радовало общение с ним в таком ключе, несмотря на все перипетии прошедшего вечера.

– Я тоже, пап.

Он отвернулся и начал подниматься по лестнице.

– Будем надеяться, что утром бабушка расскажет нам, что было дальше. В интернет я не полезу. – Он остановился на полпути. – Ничего, если я попрошу тебя тоже не поддаваться этому искушению?

– Почему?

– Честно говоря, Джиллиан, я не готов узнать все. Мне нужно переварить ее рассказ.

– Как скажешь.

Некоторое время он стоял на лестнице и молча смотрел на меня.

– И знаешь… если тебе когда-нибудь захочется о чем-нибудь поговорить… о Малкольме, например… из меня выйдет неплохой слушатель. Я хотел бы помочь тебе – если смогу.

Я взглянула на него, не веря своим ушам. И была крайне благодарна ему за эти слова:

– Спасибо, папа. Это очень ценно.

Кивнув, он ушел наверх. Глубоко тронутая нашим разговором, я снова села за стол. Мне не спалось. Я никак не могла выбросить из головы бабушкину историю – особенно ту ее часть, в которой сестра умирала прямо у нее на глазах.

Меня не удивляло, что она молчала об этом. Такие потери оставляют отпечатки в душе. Я знала это по собственному опыту – после смерти мамы мне довелось пройти через что-то похожее. Следующие несколько лет моей жизни были сплошной катастрофой – поэтому мы с папой и отдалились друг от друга. А спустя год после ухода мамы от сердечного приступа умер дедушка Джек – и мы снова погрузились в траур.

Большая часть того первого года прошла как в тумане, все мои чувства онемели – иначе я бы просто не выжила. Бросила колледж, подружилась с рюмашкой, ударилась в тусовки и работала с частичной занятостью в нескольких фирмах, где не требовалось ни навыков, ни самоотдачи – только умение иногда приходить на службу. С отцом я почти не общалась – он даже не знал, где я обитаюсь. А жила я в Джерси, в обшарпанной квартире на первом этаже, которую делила с двумя девушками – знакомыми из бара. Мы жили точно вампиры – днем спали, ночами развлекались.

Но потом что-то разбудило меня. Я точно помню момент, когда это произошло. Однажды утром я сидела в закусочной, страдая от похмелья и отчаянно нуждаясь в бодрящей дозе кофеина. И тут в двери вошла моя школьная подруга Джоди, только что окончившая юридический факультет, в облегающем сером твидовом костюме, черных лакированных туфлях-лодочках и с деловым портфелем в руках.

Той ночью я вообще не ложилась спать. До рассвета тусовалась в квартире какого-то случайного парня, а потом, все еще с хмельным туманом в голове, потягивала крепкий черный кофе, сидя за угловым столиком маленькой кафешки и задаваясь вопросом, уволят ли меня из сувенирного магазина, если я в пятый раз за месяц попрошу отгул по болезни.

Джоди заметила меня и остановилась поболтать. Она спросила, чем я занимаюсь, и я, смутившись, буркнула:

– Да ничем особо.

В ответ она смерила меня сочувственным взглядом, словно ножом по стеклу, проехавшись по моей гордости и амбициям. Когда-то они у меня были – в старших классах я считала себя умнее Джоди. Училась лучше, к тому же частенько помогала ей вливаться в компании, потому что она росла очень застенчивой. Но вот она стояла передо мной теперь, одетая с иголочки, уверенная в себе, успешная, – а я выглядела так, словно ночевала в приюте для бездомных. Казалось, Провидение не выдержало и плеснуло мне в лицо отрезвляюще ледяной водой.

Или, возможно, это был призрак моей матери – она всегда гордилась мной и говорила, что я смогу достичь любых высот, если поставлю себе цель и буду усердно трудиться. Я не хотела разочаровывать маму. Не хотела снова подвести ее. В то же мгновение я решила, что пора вернуться в колледж и получить диплом. Чтобы мама снова мной гордилась. Это было меньшее, что я могла для нее сделать.

Теперь я тоже носила костюм и ходила с портфелем – уже несколько лет работала ассистенткой пиар-директора в некоммерческой организации. Мы старались повысить осведомленность женщин о раке молочной железы. Я любила свою работу и не сомневалась, что мама бы мной гордилась. Ее присутствие я почувствовала, как только получила эту должность.

Я все еще иногда ощущала ее рядом – в основном когда подозревала, что она волнуется за меня.

В кармане завибрировал телефон, и я вздрогнула от неожиданности. Достала его, намереваясь проверить сообщения. За это время у меня скопилось несколько электронных писем от друзей с работы, но среди них не было ничего такого, что не могло бы подождать до понедельника. К счастью, Малкольм мне больше не писал – он прекрасно знал, когда меня лучше оставить в покое. В этом он был расчетлив. Бриллиантовое кольцо делало за Малкольма всю работу, накрепко удерживая его в моих мыслях. Оно напоминало мне о его сожалениях и той якобы огромной любви, которую он ко мне испытывал.

Я подняла руку, чтобы еще раз полюбоваться кольцом. Оно завлекающе сверкало в свете люстры, но я строго-настрого запретила себе поддаваться его магическому очарованию. Мне следовало сохранять хладнокровие. Держать глаза широко открытыми – как вчера, когда я увидела, что у него на коленях скачет какая-то профурсистка.

С телефоном в руках, мне нестерпимо захотелось проигнорировать просьбу отца и поискать в интернете информацию о Людвиге Альбрехте, нацистском офицере времен Второй мировой войны. Любопытство прожигало меня изнутри, но я не хотела обмануть папино доверие и понимала, что нам следует уважать бабушкину личную жизнь. За последние несколько часов она созналась во многих вещах. Возможно, она расскажет свою историю до конца – если мы дадим ей шанс это сделать. Она заявила, что хочет покончить с этим, – как будто ей нечего было больше сказать. Но ведь должно было быть что-то еще. Война только начиналась, когда ее сестра погибла во время Лондонского блица. Когда бабушка обрела новую личность, чтобы в конце концов встретиться с дедушкой Джеком.

Ни я, ни папа не планировали отступаться, но мне и правда нужно было поспать. Поэтому я убрала телефон подальше – на холодильник, – чтобы ночью у меня не возникло соблазна изучить архивы Второй мировой. Я поднялась наверх, уговаривая себя подождать до утра – когда мы попросим бабушку поделиться с нами воспоминаниями о войне и о судьбе Людвига Альбрехта.

Немецкого нациста.

И моего деда.

Часть третья

Эйприл

Глава 21