Я встаю и обнимаю ее настолько тепло, насколько позволяют ее обычно холодные манеры. Она целует меня в обе щеки, обнимает за плечи.
– И конечно, если этот Григор когда-нибудь решит продать картину, вы мне позвоните? Кое-кто предложил мне банковский чек, на этот раз с семизначной цифрой. Слухами земля полнится, что картину могут найти. Так что, может, вы донесете до него эту мысль. Возможно, мы сумеем объединить все пять картин в великолепную выставку? Но дайте мне знать, примет ли он предложение. Очень важно, чтобы человек понял стоимость картины и принял решение.
Я не могу сдержать улыбки: когда дело касается работы, она навостряет уши, как терьер, не позволяя эмоциям брать верх.
– Такого не будет никогда. Возможна выставка, но не продажа. Картина принадлежит ему.
* * *
Я возвращаюсь к маминому дому… родному дому… моему… Не знаю, как его теперь назвать. Еще один пункт вычеркнут из моего списка подготовки к завтрашней поездке. Обрету ли я уверенность в путешествии в будущее, теперь зависит от Тео. Примет ли он отцовство.
У меня вибрирует телефон. На экране имя Ангуса.
– Ну, здравствуй, будущий папа…
– Соф, приезжай в больницу. Таше плохо.
Глава 33
Я вызываю такси, и пока еду, у меня бешено колотится сердце. Чувствую себя отвратительно, и меня преследует мысль: а если бы я уже переехала в Грецию, расстояние, которое я считала коротким перелетом на самолете, в такой день, как сегодня, растянулось бы, как бесконечная пропасть. Нерасторопность публики в больнице меня бесит. Медлительные посетители громко цокают, когда я пробегаю мимо.
Я тихонько стучу в дверь Ташиной палаты, не зная, что меня ждет. И медленно вхожу. Ангус сидит на стуле у Ташиной кровати. Ее светлые волосы разметались по подушке, глаза закрыты. Она словно падший ангел. Я успокаиваю себя, готовясь к неизвестности, предчувствуя горе.
Таша открывает глаза и, увидев меня, громко рыдает. Ангус видит, как я застыла у двери и по моему лицу катятся слезы. Он грустно улыбается и одними губами произносит:
– Привет!
Я подхожу к кровати, крепко его обнимаю и сажусь, сжимая руку подруги. Я смотрю на Ангуса в поисках разгадки, глажу Ташу по щеке, убираю со лба спутанные волосы.
– Мы потеряли одного близнеца, – начинает Ангус прерывающимся голосом. – Но другой…
Он умолкает, превозмогая боль.
Я смотрю на Ташу и тянусь к ней всем сердцем, которое разрывается от боли. Она вытирает нос и громко сморкается.
– Другой жив.
Она учащенно дышит между словами.
– Врачи считают, что лучше всего не вмешиваться и ничего не делать. Пусть мертвый ребенок остается внутри. К рождению другого он исчезнет.
Она плачет от боли. Боли матери, не сумевшей защитить своего ребенка.
Печальнее этого я ничего не слышала: знать, что внутри тебя мертвый ребенок, а ты ничего не можешь сделать. Хотя это случилось на ранней стадии беременности, для родителей разницы никакой. В нашем воображении ребенок сформировался, детская уже ждет, имя выбрано, все мысли о том, кем он станет в будущем.
– Мне очень жаль, – плачу я. – Такое горе.
Таша сжимает мою руку. В ее глазах невыносимая боль. Несмотря на хорошую новость о выжившем близнеце, ей нужно время, чтобы смириться с потерей. И не только ей – им обоим.
– Спасибо, что пришла…
Она замолкает, не в силах продолжать. А говорить ничего и не нужно, я могу только побыть с ней рядом. В Грецию я завтра не лечу.
* * *
В тот же день, позже, я иду по длинным коридорам, выйдя на несколько часов из больницы, и слышу через закрытые двери приглушенные крики новорожденных. Мимо потоком идут родные с воздушными шарами и подарками, не подозревая о молчаливой утрате, прячущейся в одной из палат, далекой от праздников.
На улице, пока жду такси, я держу Ангуса за руку, обещая вернуться через пару часов, и спрашиваю, нужно ли чего купить. Мы прощаемся, обменявшись грустными улыбками, – слова излишни.
Я вдыхаю густой воздух, держа руку на животе. Влажный, липкий лондонский воздух так отличается от сухой жары в Метони, такого климата на земле поискать.
Метони. Я разрываюсь на части. Сейчас я не могу уехать от Таши. Я нужна ей как никогда. Посылаю Тео сообщение и обещаю позвонить, когда вернусь домой. Расскажу, что планы поменялись и завтра я не приеду. Вообще не знаю, приеду ли. Ташино горе глубоко врезается мне в память, я переживаю из-за своей беременности и Ташиного оставшегося в живых ребенка.
Я стараюсь не погрязнуть в горе и сантиментах. Пусть ребенок не знает страданий. Избегаю мыслей о том, чего больше нет, сосредоточившись на хорошем, оно перевесит и поведет нас к будущему. Но что-то меня останавливает, и я не знаю, что делать.
* * *
В мамином доме холодно, несмотря на изнуряющую жару на улице. Я прохожу по комнатам, дом кажется пустым и безжизненным.
Отпираю мамину студию в саду. Запах скипидара навевает воспоминания. Кисти, засохшие в краске, прилипшей ко дну банок из-под варенья, тряпки с комками осыпающейся масляной краски. Открыв ящики, нахожу груды набросков углем, акварельных макетов и карандашных рисунков. Все большие, целые части были отправлены Арабель. Это просто каракули и этюды.
Я их перебираю – надо же чем-то заняться, – не переставая думать о Таше, горюющей в родильном отделении, где постоянное напоминание о том, что она потеряла, эхом отдается в коридорах. Хотя у нее есть выживший ребенок, невозможно думать о беременности, не вспоминая об утрате. Радость, которую мы так долго ждали, омрачена смертью, а ведь речь должна была идти исключительно о жизни. Бывает ли когда-либо одна без другой?
Поднимая стопки альбомов для рисования и возвращая рисунки в ящик, вижу, как из-под другого листа бумаги выглядывает очертание красновато-коричневого креста. Я тяну его за уголок: крест на башне с куполообразной крышей. Уровни башни замысловато изображены, как нижняя юбка платья.
Оттенки осенних коричневых цветов превращают карандашный рисунок в масляную пастель. Внизу страницы подпись маминой рукой: «Маленькая русская церковь близ Метони: день с Тобой».
Это должно быть о Григоре. «Ты». Я качаю головой, во мне борются противоречивые чувства: печаль, вина и гнев. Хочется разорвать рисунок в клочья. Почему ты не сказала мне, мама?
Возвращаюсь воспоминаниями к тому, за чем ездила в Метони: картине, которая занимала мысли, берегу, где они впервые встретились, запечатленному на полотне. Масса оттенков синего и желтого, море и песок, одинокая, идущая вдоль берега фигура – теперь, когда я видела оригинал, мужчина – это безошибочно Григор.
Маме удалось уловить сущность греческого света, волшебного и неземного. Их любовь воплощена в красках, бурлит в море, проносится по небу в каждом взмахе кисти. Они встретились между мазками. Решаю выслать Григору офорт с русской церковью. Ташина трагедия изменила мои планы, и я не знаю, когда смогу отдать картину лично.
* * *
Я жду, когда принесут заказанный ужин, и звоню Тео по видеосвязи. Очень хочется остренького, и я жду карри. Когда я вижу лицо Тео, чувствую прилив любви, который сменяется страхом разбить ему сердце. Он сидит на диване у дома во дворике, а я сижу на диване в маминой уютной гостиной, почти ощущая через экран жар вечера в Метони.
– Софи mou, как дела?
– Устала до чертиков. Весь день с Ташей в больнице.
– Что случилось?
– Она потеряла одного близнеца. С другим ребенком все в порядке, и ему ничего не угрожает.
– Жаль, что мы не вместе. Ты, наверное, разволновалась за подругу и вновь пережила горе. Завтра я тебя обниму, agápí mou.
Я не привыкла к его заботе и сочувствию, признанию боли, в которой я сама себе боялась признаться, не говоря уж о Таше. Ей и своего горя хватает. Я улыбаюсь с грустью и облегчением от того, что он сказал все правильно, кроме того, что мы увидимся завтра.
– Да, словно возвращаешься в прошлое. Чувствуешь, что тело тебя подвело. И потом всегда боишься, что это повторится. Бедный Ангус. О мужчинах при этом забывают. Он, наверное, потерял всякую надежду.
– Ты должна быть сильной, Софи. Мы пройдем и через это. Как и твоя подруга, и ее муж.
– Да, только…
Я набираю побольше воздуха.
– Завтра я не приеду.
Он хмурится с экрана. Мне хочется потрогать его кожу, разгладить морщинки, которые вызвало мое сообщение.
– Но почему вдруг такие перемены? Ты же говоришь, что с ней все в порядке и ребенок жив.
– Остаюсь ради Таши. Она очень расстроена, я не могу ее бросить в таком состоянии. Она мне как сестра.
– Но если все будет хорошо, то когда прилетишь?
Я вздыхаю – этого вопроса я и боялась. Когда я вернусь? Пока не знаю.
– Точно не могу сказать. Через несколько недель, месяц. Извини, Тео. Я понимаю, ты не этого ждешь. Все будет зависеть от состояния Таши.
– А ты не можешь прилететь ненадолго?
Он качает головой, отодвигаясь от экрана.
– Невозможно. Летом у меня самая запарка. Я рыбачу, пока светло.
Он опускает глаза, и я вижу на его лице печаль.
– Ты уже не хочешь сюда переезжать?
– Тео, я просто не знаю…
Я плачу. Вряд ли это подходящая сцена для разговора, когда нас разделяет пол-Европы.
– У нас с тобой нет братьев и сестер, но Таша мне как родная. Я знаю ее всю жизнь, как ты Кристофа. Мне нелегко.
– Когда хочешь, то легко, Софи. Ты решила приехать, но все еще не знаешь, переезжать или нет, а теперь отказываешься от обещания.
– Дай мне время, Тео, пожалуйста.
Он пожимает плечами и молчит. Он от меня отдаляется, я раню его так же, как другие женщины в его жизни.
– Тео, я тебя люблю. Но дай мне время уладить дела, прежде чем покинуть Англию. Пожалуйста.
– Софи, я тебя тоже люблю, ты знаешь. Дай мне знать, когда решишь, переезжать или нет.
В его голосе звучит горечь.
– Пожалуйста, не говори так, Тео.
– Мне нужно идти. Приятного аппетита.
Он отключается, прежде чем я успеваю толком попрощаться, и мне остается только всхлипывать одной в мамином доме, где вокруг кружат призраки горя и утраченной любви. В душе я понимаю, что сделала ошибку, поселив в нем сомнение, что могу не вернуться в Метони.
Но если бы я уехала, то не помогла бы Таше. Да, я помогаю пережить горе подруге и разбиваю сердце Тео. И не знаю, как свести концы с концами.
Глава 34
– Не пойму, вроде ты принесла виноград мне, а сама села и ешь, а я только смотрю. Давай-ка сюда.
Я передаю Таше тарелку с фруктами, которую купила для нас обеих, и она на них жадно накидывается.
– Таша, ешь все что хочешь.
Она вздыхает, надкусив яблоко.
– Нет, не могу. Материнство – мое наказание. Я опять не справилась.
Я кладу руку ей на плечо, останавливая самобичевание. Тут виноватых нет.
– Нет, ты справилась. Ты беременна, будешь матерью. Я с тобой, и Ангус тоже. Все у тебя получится. И у меня.
– У меня такое чувство, что все испорчено, наверное, я сама дрянь, что так рассуждаю, но мне все равно. Я ждала двоих, а теперь у меня один ребенок, и я к этому не готова.
Она откусывает яблоко, чтобы остановить слезы.
– Похоже, я неблагодарная свинья.
– Не выдумывай. И прекрати терзаться. Немного поплакать не возбраняется. Такое ты не планировала, но и новый вариант удивительный, просто отличается от того, что ты вообразила. Ты имеешь полное право сердиться. Почему бы и нет. Я тебя не осуждаю.
Она держит меня за руку, и я наклоняюсь поближе.
– Спасибо, что ты со мной. Ты самая лучшая подруга, о какой можно только мечтать. Как же я буду без тебя, Соф?
– Эй, вот только без слез.
Я вытираю слезу, катящуюся на подушку из уголка Ташиного глаза.
– Я здесь с тобой и никуда не еду.
Она пристально на меня смотрит и осторожно садится в кровати.
– Как это никуда не едешь? Погоди… ты ведь должна была лететь в Грецию два дня назад.
– Как после этого тебя можно бросить и уехать? Я тебе нужна. Я и через Лондон добиралась черт знает сколько, не говоря уж о Метони. Я отменила поездку, и о переезде сейчас не может быть и речи. Вот! Решение принято.
– Да, долго же ты думала, Соф.
Она берет меня за руку и смотрит прямо в глаза.
– Сначала долго понимала, что заслуживаешь настоящей любви и что не нужно идти на компромисс, жертвуя собой, чтобы кто-то тебя любил. Если ты думаешь, что я позволю тебе забросить свои интересы ради меня, как ты бросила ради мамы, то знай: я мечтаю, чтобы ты уехала к этому потрясающему мужчине, который предлагает тебе все, что ты хочешь, и даже больше. И запрещаю делать что-либо еще. Поезжай к нему.
– Запрещай все что хочешь, но сейчас я не уеду. Не ты ли больше всех высказывала сомнения и опасения, может, ты и права. Я вела себя безрассудно, гоняясь за сказкой. Моя семья – ты. И я не могу тебя бросить, особенно после всего, что произошло.
– Слушай, это может продолжаться часами, но давай покончим сейчас, что-то я устала. То, что ты со мной, для меня много значит, но, несмотря на прежние опасения, мне ясно, что Тео обожает тебя, а ты его. После трагичных событий он вернул к жизни твое сердце и изменил тебя. Ты стала решительной, нашла свой путь. Я бы никогда себе не простила, если бы хоть немного этому помешала. Что бы ни свело вас – рок, судьба, – я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понять, насколько глубоки твои чувства. Так что иди и живи настоящей жизнью, чего не смогла мама Линс.
Она быстро вздыхает, указывая на мой живот.
– И не используй меня как предлог, чтобы не рассказывать Тео о ребенке только потому, что боишься его реакции. Ты ведь намного смелее, чем думаешь, поэтому соберись и расскажи, а его мнение неважно. В общем, либо все, либо ничего, и я, в силу безмерной мудрости, предлагаю выбрать все. Так что, пожалуйста, иди и будь счастлива, если не ради мамы или меня, то ради самой себя, Тео и вашего ребенка.
Я пытаюсь вмешаться, но она убеждена и не хочет слышать ни слова. С ней все будет в порядке, она будет заботиться о выжившем близнеце, смирится с потерей в ожидании счастья. Она сильнее меня. Ее благословение и поддержка не дают мне повода сопротивляться. Но она права – я боюсь.
Тео до сих пор не знает, что станет отцом.
Глава 35
Тео не отвечает на мои видеозвонки. За последние несколько дней мы только обменивались сообщениями. Хотя он сочувствует мне, не знаю, переживает ли он нашу разлуку, как я. У Таши в обозримом будущем постельный режим. Скоро выпишут домой после нескольких сканирований и анализов, но вроде все идет неплохо.
Я вымоталась морально и физически. Открытие, что я беременна, сборы в поездку к Тео, отказ от нее и Ташина тяжелая утрата выжали из меня все соки. Вспоминая речь Таши, которая разрешила мне уехать, я еще размышляю, как лучше поступить.
– Большой фраппе без кофеина и сахара с миндальным молоком и ванилью, пожалуйста.
Я заказываю кофе и смиряюсь с тем, что необычный напиток, к сожалению, не самое сложное в жизни. В обед магазин за углом от больницы битком набит.
Ангус вернулся в больницу. Это его способ решения проблем – окунуться с головой в работу. И я его понимаю.
Наверное, и мне после маминой смерти лучше было бы вернуться к работе, чем заполнять время поисками того, чем можно заткнуть зияющую дыру, которая осталась в жизни. Так возникла навязчивая идея найти картину. Но если бы я не отправилась за ней, я бы не встретила Тео. И не забеременела бы.
Я покупаю для Таши несколько пирожных и сэндвичей вместе с ее любимым холодным зеленым чаем с ароматом персика. Снаружи обычно оживленная Фулхэм-роуд кажется спокойнее. Я скучаю по маленькому уголку Греции и хочу вернуться к Тео.
В Лондоне на меня давят осколки прошлого и тяжесть большого города. А в Метони плечи расправляются, когда тело согревают постоянный зной и любовь.
Я иду по главной улице, думая о Греции, а сердце мечется между двумя странами. Когда до больницы остается совсем немного, я четче вижу тротуар и понимаю, что за мной наблюдают. Остановившись, пытаюсь успокоиться: совсем с ума сошла. Это все тревога о Таше. Инстинктивно оглядываюсь и вижу знакомую фигуру. Я замираю, отчаянно хочется убежать, но я словно приросла к месту. Вот уж кого я не хочу видеть. По закону он не имеет права подходить, и все же Роберт направляется ко мне.
Я высоко поднимаю голову, готовясь выслушать чушь, которая на меня обрушится. Я безоружна, в руках только ледяные напитки и пакет с выпечкой. Пока он приближается, я вспоминаю нашу последнюю встречу два месяца назад в Метони, когда я решила, что преследование пора прекратить.
Ему вручили судебное решение и предписание, на которые ему, по-видимому, глубоко плевать.
Он останавливается в нескольких метрах от меня, и у меня колотится сердце. Я просто хочу, чтобы он ушел с дороги и исчез из моей жизни. Хватит с меня уступок.
– Соф… рад тебя видеть, – начинает он, заливаясь румянцем. – Я не совсем так представлял нашу встречу, но, похоже, сама судьба вмешалась, поскольку мне запрещено с тобой общаться.
Он нервничает, без умолку болтая, что ему не свойственно, бравада исчезла. Судя по поведению в Греции, застенчивость – не его черта.
– Ты следил за мной? – кричу я, намеренно устраивая сцену. – Сейчас позвоню в полицию.
– Соф, не надо. Я хочу загладить вину.
– Оставь меня в покое. Меня не интересует, что ты скажешь.
– Нет, ты не понимаешь. Мне нужно загладить вину – такова программа. Встретиться со всеми, кого обидел.
Я ошеломлена, постепенно усваивая то, что он говорит: после стольких лет он попросил помощи в решении проблем. Я теряю дар речи: наконец-то он понял, что разрушило нашу совместную жизнь.
– Из-за пьянства я принес тебе столько боли. Ну вот. Я сумел это выговорить. Я алкоголик.
Он делает глубокий вдох, ища силы продолжить, чувствуя себя неловко в непривычном трезвом состоянии.
– Годы страданий не вычеркнуть, как и ужасное обращение, попытки давить на тебя. Могу только принести искренние извинения, которых не хватит, чтобы исправить прошлое. Да разве его исправишь? Признаю, что вел себя отвратительно, доставил тебе много боли, физической и моральной. Прохожу курс терапии. После возвращения из Греции бросил пить. Очень хотелось помешать твоему счастью, не допустить никого в твою жизнь, кроме меня. Я просто в ужасе от того, что творил. Лечение помогло осознать, в какое чудовище я превратился. Я не жду от тебя прощения, просто выслушай меня: мне очень жаль. И я хочу, чтобы ты была счастлива. Я понимаю и принимаю, что не со мной. Прости меня, Соф.
Я ошеломлена и сбита с толку. Слова, которые я мечтала услышать столько лет, не находят отклика в сердце. Я рада, что ему помогают. По крайней мере, с другой женщиной такого не повторится.
– Не знаю, что и сказать. Можешь вычеркнуть меня из списка. Ты свое высказал, но это не сгладит шрамы, которые ты нанес, и не извиняет твоего поведения. Рада, что ты трезвый, надеюсь, ты найдешь счастье. А теперь дай мне найти мое.
Я ухожу, озадаченная тем, сколько людей привнес Метони в мою жизнь. Все там неожиданное, неизведанное и непредсказуемое. Я не оглядываюсь, а продолжаю идти вперед – ясная мысль, наконец, выметает нерешительность из головы.
* * *
– Он извинился за все! Я ждала от него этого много лет. Случись такое раньше, мы бы могли до сих пор быть вместе.
От этой мысли я содрогаюсь.
– Но я уверена, что с той жизнью для меня покончено. Если он бросит пить – замечательно. А нет – меня это не касается и волновать не будет.
– Ничего себе повороты. Как он выглядит?
Я откусываю датское пирожное с корицей и глазурью и думаю над Ташиным вопросом.
– Неловко, словно влез в новую шкуру и не поймет, как в ней жить. Думаю, именно это он ощущает.
– А ты что почувствовала?
– Да ничего. Даже жалости не было – просто «прощай, все кончено».
– Надо же.
Она качает головой, так же, как и я, удивившись предполагаемому превращению.
– Я так рада, похоже, это наконец закончилось. Путь к новой жизни открыт.
Она замолкает, приподняв брови.
– Кстати о…
Она предлагает мне половинку лимонного кекса с глазурью. Запах цитрусовых вызывает воспоминания, переносит меня в Грецию в объятия Тео.
– О том, что будет дальше? Еще десять минут назад у меня не было готового решения. Увидев Роберта, я, как ни странно, поняла, что нужно идти по зову сердца и сосредоточиться на будущем. Нашем будущем.
Я держу руку на животе, размышляя обо всем, через что прошла вместе с малышом.
– Хочешь сказать, что мой длинный монолог никак не подействовал? – хохочет она, жуя бисквитное пирожное.
– Конечно, подействовал, но мне не хватало лишнего толчка, полученного сегодня. Я всегда буду с тобой, где бы ни оказалась. Но не хочу сожалеть и терзаться, гадая, как бы все могло сложиться. Мама не смогла осуществить мечту о настоящей любви, а я могу. Нужно быть полной дурой, чтобы ее упустить. Правда, я не сразу это поняла. Я собираюсь в Грецию, чтобы рассказать Тео о ребенке. Потом, если все будет хорошо, перееду туда.
Таша визжит, потом немного всхлипывает, открывая объятия.
– Хорошая новость. Мы обе с малышами, и это объединяет нас еще больше.
– Таша, скажи мне честно, как ты?
Она вздыхает, высвобождаясь из объятий.
– У меня было много времени все обдумать, примириться со случившимся. Я просто расстраиваюсь из-за потери. Понимаешь, когда все идет не наилучшим образом, кажется, что ты всех подвела, включая себя. Но я сыта по горло и больше не собираюсь судить себя по нереальным стандартам. Когда я упоминаю об ЭКО, иногда вижу растерянные лица и слышу разочарованный шепот, будто это позор. Неудивительно, что многие пары держат это в тайне. А нам ли не знать, какой вред приносят секреты?
– Это точно, – улыбаюсь я. – Нужно привыкать к разлуке, откровенно все обсуждать. Никаких тайн.
Она согласно кивает.
– Конечно. Я все переживу ради твоего счастья. А что еще нужно? Мы отыщем лучики света во тьме. Как сказал кто-то очень известный: «Радуги без дождя не бывает, но ведь с ней приходит солнце».
Я смеюсь над цитатой.
– Кто обучил тебя этой премудрости?
– Твоя мама и младенец Христос!
* * *
Позже вечером я наполняю мусорные мешки, чтобы выбросить мамину косметику и лекарства. Я, как моряк, драю палубу. Если перееду в Грецию, может, в будущем сдам дом в аренду, и пусть другие оставляют след на половицах, подтверждая свое присутствие в доме. Но пока пусть остается как есть. Не усыпальница или меланхоличная гробница воспоминаний, просто пустая оболочка, ожидающая нового предназначения.
Вернувшись из больницы, я пишу Тео особое послание.
Софи:
Прохладу эту Своим жилищем сделав, Так лечь отрадно!
Только оно не будет прохладным, а очень жарким. Мой дом у тебя в Метони. Если ты еще ждешь.
Я хотела превратить свою фразу в хайку, чтобы дополнить особое стихотворение, которое нас связало, но не хватило терпения, поэтому сразу же настрочила послание. Он сразу позвонил, обрадовавшись, что я приняла решение… снова. Натянутость между нами пока рассеялась. Через пару дней мы будем вместе: недовольный представитель авиакомпании забронировал мне новый билет. Что будет дальше? Одному богу известно, как Тео отреагирует на новость.
Я стою в пустой маминой гардеробной перед большим зеркалом до пола и кладу руку на живот, поглаживая то место, где начнет расти дитя. Ненадолго представляю себе, как закрываю, а затем открываю глаза, и в отражении появляется улыбающаяся мама. С закрытыми глазами вызываю в памяти ее образ, и перед мысленным взором возникает ее лицо. Она посоветовала: следуй за сердцем, куда бы оно ни вело.
Спасибо, ты лучшая мама, о которой только можно мечтать, моя подруга, источник вдохновения, сотрапезница и спутница в походах по магазинам. Но ты дала мне не только это. Ты создала для меня безопасный и радостный мир, который без тебя опустел.
Я стараюсь преодолеть нашу разлуку, зная, что ты со мной. Мне бы еще хоть разочек тебя увидеть не во сне и не в фантазиях, просто заглянуть в глаза и сообщить, что у меня все в порядке. Знаю, где бы ты ни была, ты счастлива. Спасибо, что привела меня к Тео. Ты бы его полюбила и сказала, что он красавец. Я никогда не понимала тебя, когда ты говорила, что некоторые мужчины прекрасны, глядя на них глазами художника. Теперь понимаю. Он прекрасен и внешне, и внутренне. И он меня любит.
И еще у нас будет малыш. Ты частица этого ребенка. Жаль, что мы не увидим, какая ты замечательная бабушка. Но он узнает про бабушку Линдси, услышит о тебе, увидит твои картины на стенах и ту, особенную, у Григора. Что бы ни решил Тео, Григор навсегда останется в жизни моего ребенка, обещаю.
Мне очень жаль, что ты мне о нем не рассказала. Я изо всех сил стараюсь не злиться и не расстраиваться. Знаю, что у вас была настоящая любовь. Он тебя любит до сих пор. Его боль отдается в моем сердце. Чувствую себя виноватой, что вы не съехались и не жили вместе. Что между любовью и мной ты выбрала меня. Ты так долго страдала.
Теперь я понимаю, если бы не твои страдания, у меня бы не было невероятного будущего. Я беру с собой любовь, жертвы, которые ты принесла ради меня, и силу материнства, которая сильней любой другой. Я тебя люблю и навсегда останусь твоей маленькой девочкой, а ты моей любимой мамой.
Из-под прикрытых глаз по щеке медленно течет одинокая слеза. В голове роится множество сцен: мы вдвоем сквозь годы – смеемся, танцуем, крепко обнимаемся. Я развешиваю воспоминания на свободные вешалки в гардеробной, заполняя пустоту моментами, выдернутыми из нашего прошлого. Обеды, ужины, поездки, праздники. Мысли наполняются запахами и ощущениями: солнцезащитный крем, луга, ледяной бокал шампанского, хрустящая корочка жареного цыпленка, сахарная пудра из жестяной банки.
Я медленно иду к двери. Бросаю последний взгляд. Пусто. Все, что здесь было, исчезло. Я выхожу из маленькой комнатки, улыбаясь сквозь слезы. И, наконец, закрываю дверь маминой гардеробной.
Глава 36
Июнь, аэропорт Каламата
Выйдя через автоматически открывающиеся двери в летнюю жару, я сразу замечаю его. Он разговаривает с Яннисом, таксистом, который привозил меня в Метони несколько месяцев назад. Тео в джинсах и черной футболке, кожа блестит на свету, и меня так и тянет до него дотронуться. А пока я наслаждаюсь расстоянием, порхая в ожидании его прикосновения.
В горячем воздухе витают ароматы дикого орегано и тимьяна.
Контуры в солнечном свете четкие, будто панораму пропускают через высококачественный фильтр. Вдали, как стражи, виднеются Пелопоннесские горы, над их вершинами собрались пушистые облака. Я встаю и делаю глубокий вдох, впитывая все это и успокаивая нервы.
Тео бросает взгляд в сторону прибывающих и, заметив меня, присматривается повнимательнее. Я не могу сдержать радость, когда наши взгляды встречаются; я вижу его во плоти после долгой разлуки, и у меня перехватывает дыхание. Он извиняется перед Яннисом и быстро преодолевает пространство между нами. Я вижу поразительные зеленые глаза, устремленные на меня, и непринужденную улыбку.
Сейчас для меня существует только он, словно туман стирает окружающие нас толпы путешественников. Тео, почему-то смущаясь, поднимает меня и крепко держит в объятиях, и я бросаю сумку и прижимаюсь к нему, соскучившись по прикосновению рук, по запаху кожи. Я дышу полной грудью, будто вновь обрела важную часть себя, которой так не хватало. Наконец он опускает меня и целует.
– Kalosirthaté, Софи mou.
И снова заключает меня в объятия. Вроде приветствует, но все может измениться. Вполне возможно. Меня тошнит.
Я только раз приезжала сюда, но место кажется таким знакомым. Оно сближает меня с мамой, пейзаж дышит обретенной любовью, словно я прожила здесь всю жизнь. Тео поднимает чемодан, а я подбираю брошенную сумку. Он обнимает меня за плечи, мне уютно, хорошо.
Но нужно как можно скорее поделиться с ним тайной. Она прожигает дыру в груди. Его слова о том, что он не хочет ни семьи, ни детей, висят надо мной, как грозовая туча высоко в горах.
* * *
Тео ведет машину по холму к Метони, не выпуская моей руки с самого начала поездки. В окна дует теплый ветерок, мимо проносится впечатляющий пейзаж. Жизнь здесь кажется сказкой, хотя через несколько минут может превратиться в кошмар.
Словно читая мои мысли и на секунду отведя глаза от дороги, Тео бросает на меня взгляд:
– Софи mou, что случилось?
Я качаю головой, боясь, что слова выдадут тайные мысли.
Он не верит и сворачивает на стоянку недалеко от Пилоса. Здания сверкают в солнечном свете, играя цветами. Тео вопросительно поворачивается ко мне.
Я отстраняюсь, восхищаясь необычным пейзажем, восклицая:
– Нет, ты посмотри на эту красоту!
Выхожу из машины, чтобы размять ноги и отвлечься, сердце гулко стучит в груди. Пора ему сказать. Если он нас отвергнет, то можно развернуться и той же дорогой поехать в аэропорт. Наверное, проще сделать это сейчас, чем ждать, пока доберемся до его дома.
Ловлю себя на том, что заранее злюсь на его реакцию. Чувствую, как его дыхание касается моей шеи, я наслаждаюсь моментом покоя перед тем, что будет дальше. Медленно поворачиваюсь к нему, но не могу посмотреть в глаза. Он нежно приподнимает мой подбородок в поисках объяснения.
Он встревожен.
Я заикаюсь, собираясь с духом, чтобы сказать главное.
– Тео, я… я…
Сколько раз я репетировала этот момент, прокручивала в голове: и по ночам, и днем, после того, как узнала о беременности. Слова застывают у меня на губах.
– Софи, что случилось? Ты меня пугаешь. Что-нибудь с Ташей? Ты заболела? Скажи, в чем дело.
Он начинает додумывать, что я собираюсь сказать, и машинально настораживается. Между нами возникает барьер, над устранением которого мы так долго трудились, его врожденное недоверие к женщинам, раны прошлого мелькают в памяти. Он отступает, ожидая продолжения, гордость мешает упрашивать.
– Помнишь тот апрельский день, когда у меня в квартире объявился Роберт…
Тео заметно ощетинивается и складывает руки на груди. Какого черта я говорю о Роберте? Когда репетировала речь, такого не было.
– В тот день меня сильно тошнило, я даже испугалась. Потом мы с тобой не разговаривали, и я болела… и…
– Софи, прекрати. Я не хочу об этом слышать. Если ты изменила мнение и хочешь остаться с ним – так и скажи, и покончим с этим.
Он просто тихо кипит от гнева и отходит от меня, совершенно неправильно меня поняв. Я его не виню. Бормочу непонятно что, и получается полная ерунда.
Внизу под нами плещется о берег вода. На склоне холма шелестят на ветерке деревья, залив пересекает лодка, воспользовавшись крепчающим ветром. Под ногами пучки побуревшей травы касаются края обрыва, выжженного солнцем.
Я стою позади Тео, он напрягся, готовясь к плохим новостям. Место для раскрытия тайны явно неудачное – обрыв высотой метров тридцать над зубчатыми скалами.
– Тео, я беременна. Ты станешь отцом.
Отзывается только море: внизу бьются о камни волны, от скалы идет раскатистый, как гром, звук. Мне хочется протянуть к Тео руку, дотронуться, заглянуть в лицо и понять, что он чувствует. По спине ничего не прочитаешь, хотя замечаю напряженные мускулы, сжатые кулаки и взгляд, устремленный в небо.
Взъерошив густую темную шевелюру, он отходит к самому краю обрыва, откуда можно запросто упасть. У меня кружится голова, и я отодвигаюсь подальше, чувствуя, что могу запросто свалиться. Я обвожу глазами скалы, окружающие бухту, и смотрю в сторону Метони. Скалы и стены замка казались мне часовыми, охранявшими полуостров в неспокойные времена. Теперь у меня нет защиты. Через некоторое время Тео медленно оборачивается. Я смотрю на него в поисках ответа, отчаянно ожидая его реакции. Его необыкновенные глаза ярко-зеленого цвета, щеки покрыты слезами.
– Софи mou. Мы… Я не могу…
Он не может произнести ни слова.
Я жду, когда он что-нибудь скажет. Но ничего не слышу в ответ. Мы стоим в тишине – и я медленно понимаю: ребенка он не хочет. В его глазах отражается целая палитра чувств.
– Я помню, как ты говорил, что не хочешь иметь детей, да мы и не планировали. Но судьба распорядилась иначе: и я хочу этого ребенка. А ты нет. Мне не надо было приезжать.
– Конечно, я рад, что ты здесь, да, но… это меняет дело. Я… трудно понять, как мы…
Он смотрит на меня так, будто я все испортила. Но поскольку мы остаемся по разные стороны баррикады, мое решение сохранить ребенка только крепнет. Я продолжу наследие матери и дам жизнь нашему ребенку, как мне всегда хотелось. Правда, все идет не так, как мечталось, но карты розданы, и чем несчастнее у Тео глаза, тем больше я укрепляюсь в выборе – дальше я иду одна.
– Может, уедем с этого чертова обрыва? – говорю я, надеясь, что он отойдет от края. – И потом ты можешь отвезти меня обратно в аэропорт. Так будет лучше. Ты мне все объяснил.
Я из-за него хотела изменить всю свою жизнь. Но судя по обстоятельствам, мне неподвластным, это конец истории, которую я надеялась продолжить с ним вместе.
– Пожалуйста, поедем ко мне домой, там поговорим. Конечно, это шок, но я ведь ничего не скрывал, верно? Я давно решил, что детей у меня не будет.
Он возвращается к грузовику, его смуглая кожа побледнела.
– Тео, мы всегда были и будем ты и я. И это ничего не меняет.
То ли мои слова уносит ветер, то ли они до него не доходят, он молчит.
* * *
Из его дворика я смотрю на воду. Несмотря на невыносимую жару, меня знобит. Вернувшись к нему домой, мы едва перекинулись парой слов. Остаток путешествия на машине вообще прошел в напряженном молчании. Он плавает в море, и когда возвращается с пляжа, три строчки тату на голой груди издеваются надо мной своей важностью.
Меня переполняет радость при мысли о материнстве. Но неизменная реакция Тео немного умерила восторг. Я была уверена, что разозлюсь на него и это сразу будет заметно, но я будто его прощаю. Я успокаиваюсь, потому что наконец все закончилось, а значит, могу вернуться в Лондон и жить с этим одна. Без него.
Сегодня наш прощальный день.
Теперь самым жесточайшим образом до меня доходят мамины причины жить своей жизнью и не переезжать к Григору. Порвать со своими корнями, бросить все, рисковать будущим ребенка слишком ответственно. Если Тео изначально не приветствует нашего малыша, я не хочу его переубеждать. Я лучше буду без него, чем получу неохотного участника в этом союзе.
– Тебе принести что-нибудь? – спрашивает он, нежно касаясь моего плеча.
– Нет, спасибо.
Он садится рядом со мной. На его ресницах, словно крохотные кристаллы, дрожат капли воды, усеивая щеки. То ли это морские капли, то ли слезы. Мы оба понимаем, что все кончено. Я тянусь его поцеловать, чтобы прощание запомнилось. Горькой радостью. Тело жаждет его объятий, чтобы завершить круг и отметить важность события.
Он отвечает на мои поцелуи, наши руки сплетаются, пальцы и губы прощаются с каждым сантиметром кожи. Без слов. Все и так ясно.
* * *
В постели наши тела переплетаются, одинокая слеза скатывается на его плечо. Во всем остальном мы прекрасно понимаем друг друга, и мне кажется отчаянно горьким и несправедливым, что мы не останемся вместе. Нам суждено держаться на расстоянии, как жили родители, на песке не останется наших новых следов.
Балконные двери впускают прохладный ночной воздух вместе со звуком плещущихся волн. Живот урчит от голода, нарушая тишину нелепыми звуками. Мы оба смеемся – напряжение немного отступает. Я давно не ела.
– Софи, тебе нужно поесть. Оставайся здесь, я что-нибудь принесу. Чего тебе хочется?
– У тебя есть пита? – спрашиваю я, неожиданно поняв, что больше всего на свете хочу хлеба.
– Конечно.
Тео встает, но я перебиваю.
– И цацики, и огурец кусочками.
Он наклоняется и целует меня так нежно, что душа болит. Глаза наполняются слезами. Он безупречен во всех отношениях, кроме одного.
Он спускается по лестнице, а я убеждаю себя не трусить. Я буду матерью-одиночкой, такой же, как мама, и выращу ребенка сама. Да, смогу. Да, выращу. Надо заказать билет домой и начинать жить в одиночку.
– Тео, принеси оливок, – кричу я вниз.
Но потом спрыгиваю с кровати, завертываюсь в простыню, чтобы прикрыть наготу, не могу больше ждать.
– Не беспокойся, я спущусь.
Я выхожу в коридор, подбирая низ простыни. Когда ставлю ногу на ступеньку, живот снова урчит.
Но замечтавшись о вкусной еде, я спотыкаюсь, и нога запутывается в шлейфе из простыни. Будто кто-то нажимает кнопку «стоп» – мир замирает, я застываю на лету, а потом перед глазами проносится серия кадров, сделанных на высокой скорости.
Клац.
Сейчас упаду.
Клац.
Хватаюсь за воздух.
Клац.
Кричу.
Клац.
На меня несется пол.
Клац.
Тьма. Пустота.
* * *
Ослепительный свет. Мама сидит на средней ступеньке сверкающей белой лестницы, ведущей в небеса. Только это не небо, а яркое пространство.
Она неожиданно рядом со мной. Я заглядываю ей в глаза, они такие же, как у меня, и она тепло улыбается. Она протягивает руки, и я оказываюсь в ее объятиях. На маме накидка из тонкой ткани, развевающаяся на несуществующем ветерке. Вокруг нее золотистое сияние, словно гигантский ореол. Воздух наполняется ароматом парфюма, она крепко обнимает меня, и я согреваюсь.
За ее плечом вижу пустую колыбель, и, глядя маме в глаза, освобождаюсь от объятий.
– Где она? – спрашиваю я, оглядывая пустое пространство.
Но вокруг пустота, только свет да любовь.
– С тобой, дорогая Софи. Она с тобой.
Мама гладит меня по лицу, и ее всеобъемлющая любовь окружает мое сердце.
– Как и я. Всегда с тобой. Поищешь меня и всегда найдешь. А теперь иди.