– Могу попытаться. Но просьба очень серьезная. – Он покачал головой. – Полиция и церковь расследуют этот скандал, однако они копают не в том направлении.
– Поясни.
– Девицы, о которых трубят английские газеты, – не англичанки. Даже в двадцатые годы сюда приезжали в основном из Италии и Франции, и одной из приехавших была ты. Сейчас едут почти сплошь венгерки. Англичанок нет. Спроси в любом баре, ресторанчике с живой музыкой – табарине – или мюзик-холле. Везде одна и та же история.
– Даже если они не англичанки, проституция и эксплуатация все равно существуют.
– Да, – согласился он. – Но властям на это плевать. Ведь газеты писали о несчастных англичанках. Расследование легко докажет ложность утверждений.
Вошел Джанни и лишь издали кивнул Риве. Он так и не простил ее за то, что она самовольно оставила работу, даже не предупредив.
– Будь осторожна, Рива, – сказал ей на прощание Томми-О.
Через несколько дней она сидела на скамейке в саду, смотрела на море и ждала встречи, сама не зная с кем. Томми прислал ей записку, попросив в десять утра быть на этом месте и посоветовав проявлять осторожность. Часы показывали половину одиннадцатого. Рива уже собиралась встать и уйти, когда увидела направлявшегося к ней мужчину в очках. Шел он неторопливо, и ей хватило времени разглядеть его хмурое лицо с острым подбородком и редеющими волосами ржавого оттенка. Чем-то он напоминал мелкого хищника: горностая или ласку. Облик дополняли буравящие глазки. Оскаль он зубы, она бы ничуть не удивилась.
– Мисс Жанвье? – слегка поклонившись, спросил он, и Рива кивнула. – Некто желает поговорить с вами. Вам будет угодно пройти со мной?
– Вы из полиции?
– С вашего позволения, обойдемся без имен. Сложности нам не нужны. Это понятно?
– Понятно, – ответила Рива, стараясь не показывать возникшей настороженности.
Какие сложности? От нее? Или от него?
– Возможно, вы знаете, что на кон поставлена независимость Мальты. Поднят вопрос об аннулировании конституции. Если такое произойдет, остров вновь станет колонией Британской империи. Все хотят, чтобы этого не случилось.
Они достигли центра города, где провожатый Ривы свернул на боковую улицу.
– Вы ведете меня к черному ходу в полицейское управление? – спросила она, чувствуя нарастающую тревогу.
– Щепетильные вопросы редко решаются в стенах полицейского управления, – рассмеялся провожатый. – Вот мы и пришли.
Он отпер массивную дверь. Войдя, они поднялись по широкой каменной лестнице и прошли в заднюю часть дома. Постучавшись, провожатый открыл дверь, пропуская Риву. Она попала в комнату с начищенным до блеска паркетом и кремовыми стенами, на которых висели картины с изображениями диких животных.
– Сэр, мы пришли, – сказал провожатый.
Слова были обращены к сухощавому мужчине, стоявшему у окна спиной к ним. Когда тот повернулся, еще один мужчина, находившийся рядом с дверью, кашлянул. Рива инстинктивно бросила взгляд в его сторону.
– Здравствуйте, мисс Жанвье, – произнес он.
У Ривы душа ушла в пятки. Она узнала этого мужчину с проседью в волосах, опиравшегося на палку. Стэнли Лукас.
– Мы снова встретились, – произнес Лукас, улыбаясь ей. – Как приятно.
– Я думала, вы покинули остров, – сказала Рива, упирая руки в бока.
Лукас подал знак, и те двое вышли, закрыв дверь.
– Да, на время. Теперь вернулся. Думаю, вам известно, что с меня сняли те оскорбительные обвинения в мошенничестве.
– Продажная полиция у вас на содержании?
– Мне нравится ваше чувство юмора, – засмеялся Лукас. – Но перед законом я чист. Если у вас есть доказательства моей вины, излагайте.
Рива глубоко вдохнула, ощутив собственную неуверенность. И вдруг у нее вырвалось:
– Я вас видела.
Взгляд Лукаса метнулся в сторону, словно он не ожидал это услышать.
– Видели меня? – переспросил он.
– С совсем молоденькими девушками. Например, с русской девушкой Аней. – Рива в упор посмотрела на него, потом склонила голову набок и спросила: – Полиция сняла с вас и обвинение в убийстве?
Ее вопрос рассердил Лукаса. Он надул щеки и с неприязнью глянул на нее:
– Похоже, вы склонны к нездоровым фантазиям. В прошлом женщина и не за такие слова могла расстаться с жизнью.
– Вы имеете в виду свою жену?
Его лицо покраснело, затем побагровело.
– Ариадна умерла.
Воцарилось долгое молчание. Лукас повернулся спиной, закурил сигарету. Рива не знала, как ей быть. Уйти? Или все же остаться?
– Вот что я вам скажу. – Лукас вновь повернулся к ней; чувствовалось, он справился с собой. – Как и вы, я сделал Мальту своим домом. Я коллекционер.
– Коллекционер?
– Произведений искусства.
«И людей», – подумала Рива.
Он вяло махнул на застекленный шкаф позади письменного стола. Полки шкафа были плотно уставлены разными вещицами.
Рива присмотрелась, и у нее сжалось сердце. На одной из полок она увидела несколько деревянных кукол. Это были старинные русские матрешки, когда-то принадлежавшие Ане.
В голове Ривы зазвенел голос девушки: «Это матрешки. Мама и дочка, а у дочки – своя. Много. Одна в другой. Это жизнь».
Рива смотрела на самую большую матрешку – женщину с черным петухом в руках. Желтые и розовые тона немного выцвели. Ее замутило.
– Насколько я понимаю, вас интересует расследование по поводу шокирующих и голословных утверждений ряда газет о торговле живым товаром, – продолжал Лукас.
Рива почти его не слушала. В голове крутилась только одна мысль: «Надо убираться отсюда, и побыстрее».
– Да, конечно, – ответила она, слыша дрожь в своем голосе. – Если они подтвердятся, это просто чудовищно.
– И естественно, вы бы хотели узнать правду. Но и для всех мальтийцев, и для английского правительства крайне важно, чтобы это расследование было проведено как можно быстрее и беспристрастнее.
– Разумеется, – пробормотала Рива, чувствуя участившееся сердцебиение.
– В сложившихся условиях с вашей стороны было бы разумно отойти в сторону и не делать попыток замедлить процесс.
– Разумно?
– Вы девушка привлекательная. И вы знаете…
Ей стало душно в этой заставленной мебелью, пропахшей табаком комнате. Кожа покрылась пупырышками, но Рива не дрогнула.
– Мистер Лукас, я не поддаюсь на угрозы.
– Это не угроза. Считайте меня доброжелателем. Во все это вовлечены теневые и весьма опасные фигуры. Мне бы не хотелось, чтобы вы пострадали. Оставьте расследование заботам полиции. Они хорошо справятся с работой. Насколько я понимаю, результаты расследования будут обнародованы в феврале. Не так уж долго и ждать.
– Какова ваша роль во всем этом? – осмелев, спросила Рива, сознавая, что второго шанса у нее не будет.
Лукас нахмурился, поднял руки и пожал плечами, разыгрывая удивление:
– У меня нет никакой роли, но есть деловые интересы. Мы строим сеть отелей. Рестораны, казино, теннисные корты, плавательные бассейны. Думаю, вы улавливаете смысл. После ухода военных нашим будущим станет туризм. Все мы хотим поскорее стереть нынешнее грязное пятно с репутации Мальты.
Лукас был опасен, однако Рива с нескрываемым презрением бросила ему:
– И вы тот, кто это осуществит.
– Будь вам знакома бедность – настоящая бедность, – вы бы поняли. Я не позволю вам рушить то, что я построил.
– Бедность? О чем таком вы говорите?
Лукас мотнул головой, явно рассерженный ее недоверием:
– По происхождению я венгр. Родился в семье бедняков. Мои родители умерли от испанки… и я оказался бездомным сиротой.
На мгновение Рива прониклась к нему почти что сочувствием.
– Я считала вас чистокровным англичанином.
– Обстоятельства вынуждают, – холодно улыбнулся он.
– И как же вас звали?
– Лукач. Золтан Лукач.
– Значит, никакой вы не Стэнли Лукас. А зачем вы мне это рассказываете?
– Ваш приятель из «Таймс» знает об этом. Но я ведь не единственный, кто взял себе другое имя. Правда? Берегите себя, мисс Жанвье.
– Я могу уйти?
– Конечно, – улыбнулся он. – Желаю вам всего хорошего.
Рива ушла, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.
Вернувшись в Мдину, она набросала черновик статьи для Отто. Там она опровергала утверждения английской газеты об эксплуатации английских девушек, но признавала, что невыносимые условия работы и жизни других иностранных артисток действительно существуют. Далее она писала, что поднятая шумиха хотя бы заставила полицию опрашивать девушек, работающих на Стрейт-стрит и в других местах. Рива уже знала, к кому она теперь обратится. К церковным властям, стремящимся оздоровить нравственный климат на острове. Она не позволит, чтобы такие, как Лукас, победили. Он может сколько угодно ей угрожать, но она не отступит.
Глава 38
Рива сидела вместе с Аддисоном на его террасе. Небо заволокли плотные тучи, заслонившие луну и звезды. Она с горечью рассказывала о встрече с церковными властями. В разговоре с ней духовные пастыри отказались обсуждать любые вопросы эксплуатации девушек-артисток и упрямо придерживались утверждения об аморальной природе женщины. По мнению церковников, женщины нуждались в подчинении; их нужно воспитывать покорными и почтительными, иначе устои общества рухнут. Во всяком случае, такого мнения придерживался священник, с которым она говорила.
– Конечно, он не утверждал, что женщин нужно держать в невежестве и тогда присущая им греховность не прорвется наружу, но я не удивлюсь, если у него такие взгляды.
– Какой ужас! – вздохнул Аддисон. – И это в наш просвещенный двадцатый век.
– Черт бы побрал эти предрассудки! – продолжала Рива. – Все прекрасно знают, чтó происходит на самом деле. Все. Но никто не готов разбираться с проблемами. Никто не готов помогать.
– Попомни мое слово: расследование тоже сделает главными виновницами самих женщин, – сказал Аддисон. – Никто даже не попытается выявить, насколько британское колониальное правление и присутствие огромного числа военных на острове способствуют эксплуатации.
– Даже не знаю, что теперь делать. Переговорила со всеми, кого знаю. Статьи Отто остаются без внимания. Я подумываю устроить собрание.
– Какого рода?
– Открытое. Я разоблачу лицемерие властей и начну сбор подписей под петицией о немедленных действиях в защиту девушек.
– Будь осторожна, Рива. Мне совсем не хочется, чтобы тебя нашли мертвой в каком-нибудь переулке.
Вопреки предупреждению Аддисона в начале 1933 года Рива арендовала зал неподалеку от Стрейт-стрит и назначила дату собрания. Она ходила по пустому помещению и волновалась, что вообще никто не появится. Наконец пришла горстка церковных активистов с плакатами, требующими положить конец проституции. Рива рассчитывала совсем на другую направленность, но не выгонять же их. Она убедила пришедших занять места, пообещав, что у них будет возможность высказаться.
Ее обрадовало, когда пришли несколько девушек из индустрии развлечений. Они уселись на заднем ряду, не сводя глаз с боковой двери. Волосы девушек были прикрыты косынками. У Ривы волосы теперь снова были рыжими и волнами падали на плечи. Она больше не стриглась коротко и не красила волосы, скрывая свой истинный облик. Убедившись, что больше никто не появится, Рива вышла вперед и обратилась к собравшимся. Она говорила страстно, ратовала за права людей и против нарушения этих прав, требуя положить конец эксплуатации молодых иностранных артисток. Она рассказала о своем опыте танцовщицы и, не называя имен, поведала историю Ани.
– Для властей настало время отнестись к этому со всей серьезностью, – говорила Рива, приближаясь к концу выступления. – Сколько еще нам ждать действий, которые по-настоящему изменят жизнь этих девушек? На столе лежит петиция. Пожалуйста, подпишите ее и расскажите вашим друзьям, что на следующей неделе в это же время состоится еще одно собрание. Если мы соберем достаточно подписей, я передам петицию шефу полиции, и тогда Министерству внутренних дел придется обратить внимание на наши требования о мерах безопасности.
Дверь главного входа открылась, и в зале появилась довольно большая группа мужчин. Они прошли в конец, где встали, широко расставив ноги и сложив руки на груди. У Ривы забилось сердце. Обстановка в зале резко изменилась. Запахло неприкрытой угрозой. Но пришедшие поначалу вели себя тихо, и Рива продолжила говорить. Это была ее ошибка.
Противодействие началось с перешептывания, сменившегося негромким скандированием. Рива не могла расслышать слова, но сразу ощутила их зловещий характер. Но самым удивительным оказалось то, что слова повторяли не стоявшие в угрожающих позах мужчины, а девушки. Их лица были до тупости безучастными. Девушки!
Неужели они не поняли, что она пытается им помочь?
Вскоре все девушки, прикрывая лица руками, вышли через боковую дверь. Значит, они выполняли чей-то приказ. Риве стало по-настоящему страшно, но она продолжала.
– Я не намерена спорить с вами, – заявила она мужчинам, которые хохотали и издавали неприличные звуки.
– Убирайся туда, откуда явилась, лягушатница! – выкрикнул один из них.
Рива не поддавалась, пытаясь продолжать. Она заговорила громче, чтобы ее было слышно сквозь свист и улюлюканье. «Они угомонятся», – мысленно твердила она себе. Но они и не собирались прекращать травлю. Их голоса звучали все агрессивнее, а поток ругательств становился все отвратительнее. Шлюха. Сука. Рива видела лица, искаженные злобой. Шлюха. Сука. Шлюха. Сука. Риву трясло от злости, но она решила, что не позволит эмоциям одержать верх. Она вскинула руку, требуя тишины. Неподалеку от беснующихся мужчин она заметила полицейского. Тот невозмутимо наблюдал за происходящим. Казалось бы, он должен вмешаться.
Не вмешался.
Рива огляделась по сторонам, поскольку выкрики продолжались. Сука. Шлюха. Шлюха. Сука. Сука. Сука. Сука.
– Парни, я знаю, как бы поступил с этой фригидной коровой! – выкрикнул кто-то, и остальные одобрительно загоготали.
Рива мельком взглянула на боковую дверь, понимая: нужно прекращать выступление и бежать отсюда, пока ей не причинили вреда. Пока все не закончилось трагедией.
В нее что-то бросили, но не попали, зато церковные активисты, сидевшие впереди и явно шокированные этой вакханалией, вдруг стали вскрикивать и пригибаться. В воздухе засвистели мелкие камешки.
– Считай это предупреждением! – со смехом крикнул кто-то, когда камешек задел щеку Ривы. – В следующий раз, куколка, это будут пули.
Мужчины похлопывали друг друга по спине. Сочтя свою миссию выполненной, они покинули зал.
По щеке Ривы текла струйка крови. Потрясенная случившимся, Рива объявила собрание закрытым. Все равно никто ее не слушал: ни религиозные активисты, среди которых было много женщин, ни девушки из индустрии развлечений, ни жеребцы, явившиеся ее напугать. Чего она ожидала?
Быстро стемнело. Вечерняя темнота была под цвет черного такси, довезшего ее до Мдины. Остаток пути до дворца Аддисона она шла пешком. Риве вспоминались слова Отто: «Остров очень красив, но у него есть оборотная сторона, и средоточие этой оборотной стороны – Стрейт-стрит». Ей показалось, будто кто-то идет за ней. Но ведь это Мдина, а не Валлетта, и все равно по коже забегали мурашки. Рива остановилась, чувствуя, как страх пробирает ее до костей. Никого. Это еще ничего не значит. Вдруг кто-то затаился в кустах и поджидает ее? Рива озиралась по сторонам. Дурное предчувствие становилось все сильнее. Но вокруг не было никого. Или был, умело пользуясь темнотой? Пройдя еще немного, она услышала урчание автомобильного мотора. Кто-то выезжал из Мдины. Вероятно, кто-то из местных жителей. Ничего угрожающего. У нее просто разыгралось воображение, вот и мерещатся опасности.
Она поднялась к Аддисону. Они распили бутылку вина, и, пока он ходил за второй, Рива осталась на террасе одна. Мысли снова и снова возвращали ее к встрече с Лукасом. На фоне подавленности и разочарований нахлынули воспоминания о прошлом. Не о ее жизни с Бобби. Нет. О Париже, где она родилась и откуда почти восемь лет назад уехала, даже не оглянувшись. Сбежала из родительского дома. Рива думала о Клодетте, по которой сильно скучала. Думала о родителях. И хотя она никогда не соответствовала их требованиям и не считала парижскую квартиру своим домом, полностью заглушить его зов так и не смогла.
– У вас неиссякаемый запас вин? – спросила Рива, когда Аддисон вернулся с бутылкой.
– Что-то в этом роде, – засмеялся он, и Рива улыбнулась. – Я вот тут подумал. Почему бы тебе не согласиться на предложение Джерри и не поехать работать в Лондон? – Рива попыталась возразить, но Аддисон взмахнул рукой. – Апартаменты останутся за тобой, если приедешь сюда в отпуск или если в Лондоне тебе не понравится и ты захочешь вернуться. Я, конечно же, буду по тебе скучать, но ты сделала все, что в твоих силах.
– Все ли?
Он пожал плечами:
– Не знаю, но подумай над моими словами. Тебе надо что-то менять. Я волновался за твою безопасность.
– Спасибо за заботу.
– О ком же мне еще заботиться?
– Если не возражаете, я пойду спать. Ног не чувствую от усталости.
Рива повернулась, собираясь уйти с террасы. В темноте мелькнули автомобильные фары. Машина ехала медленно и вскоре исчезла из виду. Рива спустилась к себе и, пока шла, позабыла про неизвестную машину. Она легла не раздеваясь и мгновенно заснула, едва успев выключить свет. Сон был недолгим. Ее разбудил громкий стук в дверь.
На пороге стоял Аддисон вместе с полицейским.
– Что случилось? – спросила она.
– С Отто беда.
– Несчастный случай?
– Нет. На него напали. Он попросил вам сообщить, – ответил полицейский.
Отто провел в больнице неделю, попав туда с сотрясением мозга и сломанными ребрами. О самом нападении он почти ничего не помнил. Когда его выписали, Рива регулярно навещала его дома.
– Для большей безопасности, – смеялась она, однако в отсутствие Отто поменяла дверные замки его квартиры на более крепкие. – Значит, ты не видел, кто на тебя напал? – допытывалась она, надеясь, что к нему частично вернулась память о нападении.
– Нет. Было слишком темно. Думаю, нападавших было двое.
– Они что-то говорили?
– Угрожали, что будет хуже. И тебе тоже угрожали. Это все, что я помню.
– Как ты считаешь, нападавшие действовали по указке Стэнли Лукаса?
Отто лишь пожал плечами.
Через неделю опубликовали результаты расследования. Как и предсказывал Аддисон, основной причиной была названа безнравственность иностранок, и это, к сожалению, лишь подхлестнуло растущие ксенофобские настроения на острове. Кто-то легко и умело сыграл на дремлющих страхах мальтийцев. Под благочестивой поверхностью, словно потоки лавы, бурлила ненависть. Не приведи господь, если когда-нибудь они вырвутся на поверхность!
«Женщины сами виноваты», – кричали заголовки газет.
Расследование разоблачало продажных девиц и требовало от них признать собственную вину, но ничего не говорило о влиянии британского правления на мальтийское общество. А британские военные власти волновала лишь опасность передачи венерических заболеваний их военнослужащим и гражданскому персоналу. Задумываться о своей ответственности во всем этом они не собирались.
«Англичанки не подвергаются эксплуатации», – утверждалось в заголовках. Газетчики начисто игнорировали проблемы других иностранных девушек на Мальте.
Отсутствовало всякое упоминание о белом рабстве. Его как будто не существовало. Газетчики брали интервью у официанток и клубных танцовщиц; те и другие в большинстве своем были иностранками. Все они утверждали, что приехали на Мальту добровольно и что их никто не заставлял заниматься проституцией. Обыватели, читавшие отчет или газетные статьи, приходили к выводу: никакой проституции на Мальте нет, равно как нет и эксплуатации женщин.
Желая оспорить результаты расследования, Рива обратилась к министру финансов с просьбой об интервью, но получила отказ. Она написала министру, ведавшему вопросами национальной безопасности и охраны порядка. Снова отказ. Никто из правительственных чиновников в Валлетте и Лондоне не был готов обсуждать этот вопрос. Пока Отто выздоравливал, Рива написала статью, критикующую расследование и сделанные на его основе выводы. Все газеты отказали ей в публикации.
Когда она встретилась с Томми-О за чашкой кофе, тот лишь пожал плечами, клеймя политическую ситуацию на Мальте. Он посоветовал Риве забыть о белой работорговле и больше не касаться этой опасной темы.
– Девочка моя, это становится все опаснее. Весь шум вокруг проституции привел лишь к тому, что она стала более скрытой. Девицы по уши в долгах у своих преступных хозяев. Они рта раскрыть не смеют. В их жизни ничего не изменилось.
– И они ни за что не согласятся дать показания? – горестно вздохнув, спросила Рива.
– Они запуганы современными работорговцами. Они живут на птичьих правах, завися от агентов, которые дерут за жилье и могут в любой момент выкинуть их на улицу. Добавь так называемых матрон, которые «одалживают» им украшения и одежду. Получается западня, из которой не выбраться.
– Если девушки боятся рассказывать правду о своей жизни, есть хоть какой-нибудь выход?
– Легализовать проституцию. Выдавать лицензии проституткам и борделям и вывести их за пределы Валлетты.
Риве эта мысль показалась здравой.
– Я всерьез считаю, что тебе надо дать задний ход, – сказал Томми-О. – Для твоей же безопасности.
Вскоре о расследовании забыли. Случилось то, чего страшились и надеялись избежать. Мальта вернулась к статусу английской колонии, и вся полнота власти, как и в 1813 году, перешла в руки губернатора. Самоуправление мальтийцы получили в 1921-м, и за десять лет, прошедших после этой британской уступки, мальтийская политика успела стать многосторонней и весьма запутанной. Пышным цветом расцвел мальтийский национализм. Многие мальтийцы стремились к тому, чтобы в будущем их остров стал полностью независимым. Возвращение колониальных порядков было возвратом в прошлое и вызывало немало недовольства.
В день, когда Мальта вновь стала колонией, Риве на улице встретился Стэнли Лукас. Увидев ее, он самодовольно улыбнулся. «Вот так, девочка. Теперь ты тем более ничего не сможешь сделать», – говорила его улыбка.
Рива и сама понимала: она никак не сможет разоблачить таких, как он. Во всяком случае, сейчас. Она признала необходимость отступить и заняться своей жизнью. Возможно, она никогда не узнает, чтó случилось с Аней и другими несчастными, которые умирали или исчезали. Но она будет и дальше в меру своих сил помогать Отто, и вместе они постараются хоть как-то облегчить жизнь девушкам, застрявшим в западне индустрии развлечений.
Но затем колониальный статус Мальты стал такой же ничтожной темой, как и расследование. К концу тридцатых годов на горизонте замаячила и стала набирать силу новая угроза. Однажды это уже случалось, но никто не верил, что подобное может повториться.
Глава 39
ФЛОРАНС
Сицилия, 1946 год
Флоранс и Джек вернулись на Сицилию. Такси довезло их до нужного места. В небе сияло раскаленное солнце. В жарком воздухе разносился звон колоколов. Флоранс и Джек стояли напротив крестьянского дома со стенами цвета охры, который окружали поля и заросли диких кустарников. Флоранс с радостью покинула Липари. После признания Джека и их поцелуя в хижине у обоих нарастало предчувствие чего-то важного в их отношениях, хотя об этом не было сказано ни слова.
Флоранс толкнула деревянную дверь и оказалась во дворе, выложенном красивым камнем песочного цвета. Предвечернее солнце добавляло к ним золотистые полосы.
– Это известняк, – послышался мужской голос.
Обернувшись, Флоранс увидела невысокого жилистого мужчину. Тот шел к ним, улыбаясь и протягивая руки.
– Его добывают на Сицилии, в Иблейских горах. Добро пожаловать, Джек!
Джек и мужчина пожали друг другу руки.
– Познакомьтесь, Эдвард. Это Флоранс, – пояснил Джек.
Эдвард улыбнулся и поцеловал ее в обе щеки. Флоранс залюбовалась суккулентами и перистыми стеблями бамбука, росшими в громадных терракотовых горшках. Из-под окон второго этажа вниз каскадом спускались цветущие растения. Эдвард сказал, что во двор выходят два салона, как он называл гостиные.
– Выбирайте любой и устраивайтесь. Мы тут с Глорией одни. А вот там у нас бассейн. Правильнее его называть прудом, но пополоскать ноги можно. Рыба не кусается.
Флоранс здесь сразу же понравилось. Эдвард провел их в дом и через холл в одну из спален. Комната имела сводчатый потолок, а ее стены были выкрашены в светло-голубой цвет. Кремовые льняные портьеры обрамляли две выцветшие голубые двери, а из двух окон с почти прозрачными тюлевыми занавесками открывался вид на золотистые холмы. Все это разительно отличалось от гнетущей обстановки особняка на Липари.
– Глория – декоратор интерьеров и моя племянница, – сказал Эдвард. – Сейчас она подойдет.
Через несколько минут в комнату вошла высокая, элегантная женщина в оранжево-розовом восточном халате, полы которого развевались при ходьбе. У нее были светлые волосы до пояса и глаза пронзительного синего цвета.
– Учимся жить на природе, – сказала она. – Здешняя жизнь протекает в замедленном темпе. Рада познакомиться с вами.
– У вас есть огород? – спросила Флоранс.
– Да. Выращиваем баклажаны, перцы, цукини, дыни, лук и клубнику.
– Все это я выращивала во Франции.
– Мы тут первый год. Сами знаете, война…
– Вы сильно пострадали от войны?
– Не сказать чтобы сильно, но зацепило.
– Вы здесь живете круглый год?
Женщина вздохнула и, взяв Флоранс под локоть, повела к голубой двери со стеклянными панелями, за которой оказалось небольшое патио, затененное пальмами. Воздух дрожал от жужжания пчел и птичьего пения. Таких двориков Флоранс не видела ни во Франции, ни в Англии. В нем было что-то мавританское. По каменным стенам карабкалась бугенвиллея. В керамических горшках росли три небольших папоротника. В патио стояли два кресла из ротанга, столик, удобный шезлонг и росло лимонное дерево.
– Это ваш райский уголок, – сказала Глория. – Как видите, вход прямо из вашей комнаты.
Флоранс посмотрела на Джека, ожидая, что тот скажет про две комнаты. Но Джек молчал.
Ужин был легким, с местным красным вином. Сославшись на усталость, они рано ушли к себе. Комната имела отдельную ванную, освещаемую только свечами. Флоранс вымылась первой, затем пошел Джек. Он погасил масляную лампу. Они улеглись на хрустящие крахмальные простыни. Прямо над кроватью висел вентилятор. Из открытого окна доносилось журчание фонтана и вкусно пахло чабрецом. Конец лета на Сицилии был очень теплым.
Флоранс еще не испытывала таких ощущений. Она потянулась и дотронулась до Джека, услышав, как он резко вдохнул. Она повернула голову и увидела его. Он лежал рядом. Осуществилось то, о чем она давно мечтала, но в темноте ей был виден только его профиль. Флоранс заставляла себя ждать, однако теперь она знала, что Джек ее хочет. В своем желании она не сомневалась, хотя прежде ее грызли сомнения. Ей казалось, что после изнасилования она уже не вступит в интимные отношения с мужчиной. Сейчас она находилась в состоянии приятного предвкушения, зная, что желаемое еще не произошло, но обязательно произойдет. Флоранс водила пальцами по мускулистым рукам Джека, затем повернулась к нему лицом.
Джек поцеловал ее, сначала нежно, потом страстно.
– Ты уверена, что тебе хочется? – спросил он.
– И ты еще спрашиваешь? – Флоранс засмеялась; Джек гладил ей шею, грудь, бедра. Его прикосновения были нежными и совсем легкими. – Ты же знаешь, что я не сломаюсь. – В темноте она почувствовала его улыбку. – Я оправилась от случившегося со мной.
После столь долгих ожиданий она думала, что их близость будет стремительной, но этого не случилось. Они никуда не спешили, испытывая мгновения неописуемого ликования. В другие моменты ее щеки становились мокрыми от слез. От тела Джека шли жаркие волны. Флоранс целовала его запястья, ощущая его пульс и замирая от восторга, когда губы подрагивали от биения его сердца. Потом Джек накрыл ее собой. Она так давно пыталась представить, каков он в постели, и теперь узнала. Флоранс погрузилась в Джека. Ее сердце билось так неистово, что казалось, вот-вот выскочит за пределы грудной клетки. Это было так волнующе, так захватывающе. Это превосходило все известные ей восторженные слова, и Джек с лихвой оправдал ее ожидания.
Утром за завтраком они держались за руки под столом. Ветер теребил белую скатерть. В складках тюлевой занавески запуталась оранжевая бабочка. Флоранс словно во сне смотрела, как Джек встал, осторожно взял бабочку и выпустил в сад. Глория принесла кофейник, домашнюю выпечку, хлеб и местный сыр.
– Апельсиновый сок забыла, – спохватилась она.
Джек встал, но она жестом усадила его обратно.
После завтрака они пошли прогуляться по каменистым холмам, окружавшим глубокую лощину. Сверху были видны окрестные скалы с темнеющими входами в пещеры.
– Пожалуй, я повременю с пещерами, – сказала Флоранс.
Джек засмеялся и обнял ее.
За скалами виднелись холмистые перелески и снова скалы с зубчатыми вершинами.
– Если хочешь, съездим в Ното. Эдвард говорит, что это сплошной лабиринт из домов янтарного цвета. Тебе должно понравиться.
– Ты ведь сегодня встречаешься с Эдвардом? В смысле, по работе.
– После ланча.
– А этот дом его или Глории? Я спросила ее, живет ли она здесь постоянно, но она ушла от ответа.
– Как я понимаю, она живет в Нью-Йорке, но часть года проводит здесь. Она достаточно известна в мире интерьерных декораторов. Во всяком случае, была до войны. Убранство этого дома – ее последний проект.
Пока Джек рассказывал Эдварду о результатах осмотра особняка на Липари, Флоранс решила вздремнуть. С некоторых пор ей понравилось называть это итальянским словом «riposo». Она провела замечательный час в состоянии полудремы-полубодрствования, слыша звуки, но не реагируя на них. Ее безмятежные грезы длились до тех пор, пока она не подумала об Элен. И сразу же замелькали картины их жизни в Дордони. Флоранс захотелось оживить в памяти каждый момент. Вместе с сестрами она снова взбиралась ранним утром на холмы, не дождавшись, пока рассеется туман. Она снова вела пастись своих любимых коз и плавала с Элен, которая всегда была ей как мать. Флоранс привыкла считать себя хорошим человеком. Но – боже мой! – она полюбила Джека, полюбила по-настоящему, и он ответил на ее любовь. Однако она любила и старшую сестру и волновалась о реакции Элен, когда та узнает новость. Потекли тревожные мысли. Флоранс осознавала, что сделала нечто недопустимое, запретное, что существенно осложнит ее отношения с Элен, если не хуже.
К концу дня вернулся Джек. Его прекрасные зеленые глаза стали намного спокойнее, чем прежде, и Флоранс полегчало. Она знала, что взрослеет и меняется и больше не может прятаться от жизненных сложностей. Она убеждала себя, что отношения с Элен обязательно наладятся. Не будут же они находиться в вечной ссоре. А ее изменившиеся отношения с Джеком были еще такими хрупкими. Они только-только начинали узнавать друг друга, и Флоранс хотела, чтобы никакие случайности не повредили ее счастью.
– Как ты после вчерашней ночи? – осторожно спросил он.
– Замечательно, Джек, – с улыбкой ответила она. – Но я постоянно думаю об Элен.
– Флоранс, с ней все будет в порядке. Я в этом уверен. Элен – прекрасный человек.
Флоранс кивнула, позволив себе надеяться, что он прав.
– Эдвард решил отложить реставрацию дома на Липари. Зато он дал мне адрес одного человека на Мальте. Конечно, все под большим вопросом, но возможно, тому понадобится помощь в восстановительных работах. Мальте сильно досталось во время войны. После турок в шестнадцатом веке это вторая Великая осада.
– Кто этот человек?
– Кто-то из правительственных чиновников, занимающихся восстановлением. Мальта пострадала куда сильнее, нежели Палермо.
– Даже представить сложно.
– А у меня возникает вопрос: если Розали по-прежнему на Мальте, насколько серьезно ее жизнь была затронута войной? – Джек покачал головой. – Я тебе уже говорил о стратегическом значении Мальты как колонии Британской империи.
– Помню. Ты еще рассказывал, что остров нещадно бомбили.
Джек сжал ее руку:
– Понимаешь, есть вероятность того, что Розали уже нет в живых.
Флоранс задумалась.
– Наверное, ты прав.
– Я искренне надеюсь ошибиться в своих предположениях… Давай сменим тему. Эдвард кое-что рассказал мне о доме на Липари. Гнетущая атмосфера – не плод твоего воображения. Три поколения жившей там семьи умирали не своей смертью. Эдвард считает причиной кровную месть, существующую в сицилийской мафии. Редко кто из местных жителей отваживается приближаться к этому месту. Они считают, что оно проклято.
Флоранс не усомнилась в рассказанном Эдвардом. Судя по ее собственным ощущениям, место действительно было прóклятым.
Зато в комнате, где они сейчас находились, обстановка стала легче.
– Я давно уже хочу тебе сказать… – продолжал Джек, не выпуская ее руки из своей.
Флоранс улыбалась, ожидая дальнейших слов. Вид у Джека был искренний, но какой-то неуверенный.
– Джек, ты можешь говорить мне все, что захочешь. Абсолютно все.
– Дело в том, что… – упершись глазами в пол, пробормотал он; Флоранс терпеливо ждала. – Я не очень сведущ в подобных делах, но я хочу любить без страха… и отсутствие тебя в моей жизни… Раньше я как-то не задумывался об этом, а когда ты стала встречаться с Брюсом, мне… мне было не по себе.
Слыша, как Джек рассказывает о своих чувствах, Флоранс не могла сдержать улыбку.
Он поднял голову и пристально посмотрел на Флоранс:
– По правде говоря, я умирал внутри… Хочу, чтобы ты поняла, по-настоящему поняла… Флоранс, я не отношусь к тебе легковесно и никогда не буду относиться легковесно. И никоим образом не хочу воспользоваться сложившимися обстоятельствами.
Джек нежно отвел волосы с ее лба. Флоранс хотела заговорить, но он коснулся пальцем ее губ, а затем поцеловал.
Глава 40
На следующий день к ним в комнату постучался Эдвард.
– Я в патио, – отозвалась Флоранс.
– Смотрите, что я нашел, – сказал он, войдя в их маленький дворик и протягивая Флоранс пачку газет. – В основном это мальтийские газеты. Возможно, вам будет интересно их посмотреть.
Флоранс поблагодарила его и сразу погрузилась в чтение. Надеясь отыскать там какое-либо упоминание о Розали, она внимательно просматривала каждую страницу, но ничего не обнаружила. В номере, датированном 1944 годом, Флоранс с удивлением прочитала, что мальтийские женщины все еще не имели права голоса. Там же сообщалось о создании Ассоциации женщин Мальты, намеренной бороться за права мальтиек. Судя по рассказам матери, Розали горячо отстаивала то, во что верила. Может, ее тетя входила в эту ассоциацию? Флоранс просмотрела имена восьмидесяти женщин-участниц, но Розали среди них не было.
Далее она прочла, что как Конституционная, так и Националистическая партии не имели четкой позиции относительно роли женщин в обществе. Местная церковь резко противилась присутствию женщин в составе Национальной ассамблеи. Церковники вообще были против допуска женщин в политику, считая, что это пагубно скажется на традиционном предназначении женщин – материнстве и ведении домашнего хозяйства.
В комнату вошел Джек.
– И они по-прежнему бесправны! – сердито выдохнула Флоранс, отбрасывая газету более позднего выпуска. – Даже сейчас, хотя прошло уже два года.
– О каких двух годах идет речь? – не понял Джек.
Флоранс пододвинула ему газету:
– Почитай. Женщины на Мальте до сих пор лишены избирательных прав. Ты можешь поверить? Франция наконец-то предоставила своим женщинам право голоса, а на Мальте все по-прежнему.
– Прежде чем мы отправимся на поиски, которые могут закончиться ничем, стоит вспомнить все, что твоя мать рассказывала о своей младшей сестре.
– Что именно?
– Клодетта говорила, что Розали отличалась независимым и своевольным характером. Ты мне сама рассказывала, и я запомнил. Возможно, Мальта показалась ей слишком старомодным местом и она не захотела там жить. Или пробыла совсем недолго.
– Давай съездим в Ното и по дороге обо всем подумаем.
Вскоре автобус уже вез их в Ното. Он буквально полз по извилистым проселкам мимо оливковых рощ, небольших виноградников и садов, полных спелых груш и абрикосов. Флоранс высунула голову из окошка, с наслаждением вдыхая аромат эвкалиптов и чего-то еще. Кажется, это был дикий фенхель.
Этот потрепанный старый автобус с металлическими сиденьями сильно отличался от тех, на которых Флоранс ездила в Эксетер. Здесь не было веселых, говорливых кондукторш, или клиппи, как их называли. Вокруг звучали гортанные сицилийские голоса. Флоранс не понимала ни слова. Наконец они приехали в Ното. В городе были две главные улицы: Корсо Витторио Эммануэле и Виа Камилло Бенсо Конте ди Кавур. От обеих улиц в разные стороны отходил настоящий лабиринт старинных каменных зданий.
– Часть войск союзников высадилась вблизи залива Ното, – сказал Джек. – Это произошло десятого июля сорок третьего года.
Флоранс закрыла глаза и мысленно представила, как это все могло выглядеть.
– Ното хотя бы не так пострадал от бомбардировок, как Палермо.
По широкой лестнице они поднялись к кафедральному собору, выстроенному в стиле барокко. Полуденное солнце палило нещадно, отбивая желание гулять. Флоранс успела пропотеть насквозь.
– Красивый собор, – сказала она, глядя на величественный фасад. – Но давай поищем прохладное место и выпьем чего-нибудь холодненького.
Неподалеку нашлось тихое кафе с прохладным залом. Флоранс с наслаждением сняла туфли и откинулась на спинку стула. Джек все-таки сумел объясниться с хозяином и сделать заказ. Еда была простой: мясистые помидоры, вкусный овечий сыр и хрустящий хлеб. Все это они запивали местным вином.
– Здесь наверняка полно разных историй, – сказала Флоранс. – В смысле, на Сицилии. Прошлое ведь никогда не исчезает бесследно.
– А ты знаешь, что в конце тринадцатого века сицилийцы восстали против французов?
– Не знала.
Поев, они не торопились уходить из кафе. Говорили о том, с чего начинать поиски на Мальте.
– Я предлагаю начать с правительственных учреждений, – сказал Джек. – И естественно, с управления полиции.
– На Мальте наверняка вели учет погибших во время войны. Еще стоит поискать по газетным архивам. – Флоранс задумалась. – Возможно, они даже проводили перепись населения.
– Хочется думать, что наши поиски не окажутся бесплодными. Но мы до обидного мало знаем о Розали.
– Одно я знаю наверняка: Розали была неуправляемым ребенком и постоянно доставляла неприятности родителям. Бунтарка вроде Элизы, – сказала Флоранс.
– Сила, с которой надо считаться, – улыбнулся Джек.
– А ты говорил, что Мальта держится за старое. За традиции.
– Словом, место не для женщин с характером Розали. Решать, конечно, тебе, но я вот думаю: может, после окончания здешних дел нам вернуться в Англию и забыть про Мальту?
Флоранс не ответила. Она не знала, что и думать. Но она обещала матери. К тому же ей самой было любопытно попытаться найти Розали. Тем более что они находились почти рядом с Мальтой. Хотя Мидоубрук тянул к себе, искушая привычным течением жизни и ощущением стабильности.
Позже они сидели в патио и потягивали вино. В воздухе разливались ароматы раннего вечера. Внутри Флоранс шло сражение надежд со страхами. Надежды касались их с Джеком будущего, а страхи – реакции Элен и неудачи в поисках Розали. Слишком многое оставалось неопределенным.
Блуждая в мыслях, Флоранс смутно видела, как Джек полез в свой мешок.
– Флоранс! – позвал он.
– Извини. Отключилась от реальности.
Джек разжал пальцы. На его ладони лежала голубая бархатная коробочка.
– Флоранс Боден, согласна ли ты… – Он замолчал и посмотрел на нее. – Согласна ли ты… Я хотел сказать, давай поженимся. Ты согласна?
Ее глаза наполнились слезами.
– Боже, я совсем не хотел довести тебя до слез.
– Идиот, это слезы счастья! – засмеялась Флоранс. – Я согласна.
Джек застенчиво улыбнулся, открыл коробочку, достал помолвочное кольцо с сапфиром и надел ей на палец.
– Это кольцо моей бабушки.
– А как ты узнал, что оно подойдет?
– Я изменил его под твой палец… не так давно.